Глава 19
В Тяпенках все шло своим чередом. Уж отголосили по погибшим плакальщицы, растащили по избам раненых, предали земле тела, не разбирая, где друзья, где враги. Опасность нависла над деревней низкой мокрой тучей, что все наливалась влагой, но никак не низвергалась тугими струями вниз. Но у кого в маковку жаркого лета есть время глядеть в небо да молить богов о защите? Ясно, что, отбоявшись первые дни, посельчане вернулись к работе. Когда еще нагрянут шляхи? Явится ли Посадник разбираться, что за бой прогремел над границей? А зерно уже клонится к земле и, не ровен час, погниет. Без урожая-то всяко не выжить, хоть в Срединном краю, хоть в шляховском.
Вот и вышло так, что почитай вся деревня трудилась в поле, когда троица путников въехала в ворота. Забрехали собаки, унюхав незнакомое зверье, прочистил горло петух с ощипанным хвостом и подпалиной на крыле, хлопнули, закрываясь, ставни в ближайшей избе. Запах дыма так и витал над домами, хотя сарай, загоревшийся во время битвы, уже успели разобрать по бревнышку.
Крапива направила свою звероптицу ко двору Матки. Сил нет, как хотелось ей рвануть домой, к родным стенам, но сдать Свее княжича было важнее. Влас и Шатай ехали вслед за нею, и все трое нутром чуяли тревогу попрятавшихся детей и стариков. Никто не узнавал ни Крапиву, ни Власа, наряженных по-шляховски, Шатая и вовсе не запомнили. Оттого никто не знал, чего ожидать от пришлецов, а спросить боялись.
Травознайка спешилась у забора, привычно просунула руку меж досок и откинула щеколду с внутренней стороны. Ей навстречу сразу выбежал большой рыжий пес без роду и племени, зато донельзя страшный. Нынче Свея не стала сажать его на цепь, хоть соседи и жаловались частенько на брехуна. Тут бы гостям и стрекануть прочь, но Крапива, вхожая в дом Матки, встретила злого пса приветливо. И он, учуяв, признал девку: завилял хвостом, встал на задние лапы, почти сравнявшись с лекаркой ростом, лизнул.
– Хороший, хороший! – приговаривала Крапива, запуская ладони в густую шерсть.
Уж кого-кого, а зверей девка могла ласкать сколько вздумается, тут проклятье ей не мешало. И звери платили ей любовью за любовь. На Шатая пес тоже не кинулся, зато Власу показал зубы, и тот не остался в долгу.
– Экая образина, – фыркнул княжич.
Крапива обиделась:
– Сам ты… А это Рыкун!
То ли откликаясь, то ли подтверждая, что имена даются не без причины, кобель глухо зарычал.
– Тихо! Свои! – приказала лекарка, и сторож нехотя посторонился.
– Свои, значит, – хмыкнул Влас и, проходя мимо девки, коснулся губами ее шеи.
Крапива вспыхнула, но, когда повернулась пожурить нахала, тот уже взбежал по ступеням. Шатай благо не заметил.
Привычный к власти, княжич без спросу распахнул дверь. И тут же кинулся животом на пол, спасаясь от свистнувшей над головой кочерги. Кочерга свистнула вдругорядь, уже сверху вниз, и Власу пришлось откатиться в сторону.
– Ласса!
Занесенная для третьего удара кочерга замерла.
– Крапива?!
Звяк! Нечаянное оружие, ненужное боле, громыхнуло по полу, а Ласса, перепрыгнув княжича, полетела к подруге. В шаге от нее замерла, не решаясь коснуться, а Крапива, ликуя, заключила Лассу в объятия:
– Ну наконец-то! Наконец-то обнять тебя могу! Ласса, милая! Родная! Как ты? Живая? Здоровая?
Куда там слова разобрать! Писк и рев стоял такой, что хмурый Рыкун прижал уши и спрятался в будку.
– Крапива! Подруженька! Я уж думала… Милая! Да как же это? Неужто ты проклятье сняла?
Присмотревшись, Ласса разглядела зеленый вьюн на коже подруги. Нынче побледневший, издали кажущийся переплетением вен, он никому не вредил.
– Не сняла, – счастливо вздохнула травознайка. – Лучше!
– Она теперь жжется, только когда сама пожелает, – пояснил Влас.
Вот что значит княжич! Вроде с грязного пола поднялся, а стоял и говорил так, словно его поклоном встретили.
– А с тобой это кто? – спросила Ласса и, опознав, охнула. – Княжич!
– Княжич. А ты на меня с кочергой.
– Смилуйся, господине! Не признала!
Ласса кинулась на колени. Крапива хотела ее удержать, да задумалась: быть может, это ей стоит, как и подруге, выразить княжичу почтение? А потом глянула на Власа, все такого же наглого, самоуверенного и, невзирая на шрам, красивого, и решила, что жирно будет. Влас еще и утвердил ее в решении, заметив:
– Гляди, как надобно с княжичем говорить! А не как ты.
Крапива вздернула нос:
– Вот еще!
И она поспешила поднять подругу. Ласса хотя и сохранила красоту, но за минувшие дни знатно осунулась. Глаза ее запали, веки покраснели и опухли, румянец сменился серыми пятнами усталости на скулах. Непросто было восстанавливать деревню после битвы, и дочь Матки тоже не отсиживалась, пока другие работали.
– Ой, это кто?
Шатай, всеми позабытый, мялся у порога. Шляховский обычай учил гордиться, посещая земли, где проливал кровь, как собственную, так и вражескую. Но отчего-то героем сын Мертвых земель себя не ощущал.
Крапива подалась к нему и за руку втащила в кухню:
– Это Шатай. Он нас из степи вывел. Из плена спас. Он… – Травознайка запнулась. – Он хороший.
Шатай не стал говорить, что ожидал, чтобы его представили иначе. Всего лучше сразу мужем. Или женихом. Он лишь кивнул Лассе, мол, да, хороший. Но цепкая память не подвела девку. Ласса схватилась за щеки:
– Он же шлях!
Еще и Влас подлил масла в огонь:
– И то правда! Вяжи его, бей!
Шатай мигом подобрался. Хотя бы в драке он точно знал, что делать!
– Ну, попробуй, бэй. Кто кого?
– Влас!
– А?
– Прекрати его задирать! И ты, Шатай, не лезь в драку. Знаешь же, что он нарочно.
Мужчины виновато потупились, а Ласса разинула рот. Куда только делась робкая травознайка? Порог Маткиного дома переступила женщина, крутящая мужиками, как ей вздумается! И, вот диво, оба ее слушались. Крапива уперла руки в бедра и добавила:
– За стол сядьте и сидите тихо!
Те подчинились, но задели один другого плечами для острастки. После травознайка повернулась к подруге:
– Где Свея? Надобно весточку Посаднику послать. Жив его сын!
Лишь Шатай заметил, как передернуло княжича при этих словах, но шляху было все едино.
– В поле со всеми… Кто работать может, все пшеницу жнут. Остались только раненые да присмотр за ними, если совсем плохи… – Ласса покосилась на плотно затворенную дверь, за которой прежде была ее опочивальня. – Как вы пришли, я страху натерпелась! Рыкуна вон с привязи спустила, чтоб охранял, а он молчит… Защитить-то, случись лихой человек, некому.
– Кто у тебя там?
Не дожидаясь ответа, лекарка деловито засучила рукава и ополоснула руки в бадье с водой. После приоткрыла дверь светелки. А дальше не успела ничего, ибо княжич заглянул в щель и сорвался с места:
– Дядька! – Чуть не плача, он рухнул подле постели раненого, но даже не поморщился от удара. Схватил морщинистую ладонь, прижал к губам. – Дядька Несмеяныч! Я уж решил, больше на этом свете не свидимся…
Дубрава Несмеяныч, изувеченный самим вождем Иссохшего Дуба, с трудом приподнимал отяжелевшую грудь. В полудреме-полубреду он то бормотал приказы дружинникам, то ругался, то сетовал, что не защитил родную кровь. Заслышав знакомый голос, он словно дышать прекратил. Его ресницы дрогнули, веки с трудом разлепились.
– Влас…
– Я, дядька, я!
– Сынок…
Княжич засмеялся и заплакал одновременно. Уронил голову на грудь Несмеяныча, и одеяло, укрывающее того, мигом намокло. Дубрава закашлялся.
– Лихорадка мучит, – пробормотал он, – видится… всякое. Эй, кто там? Воды…
– Нет, дядька, это я!
Ласса метнулась за чашей, но напоить больного Влас ей не дал, отнял посудину и сам прислонил ее к пересохшим губам.
– Кто лечил его? – тихонько спросила Крапива.
– Я и лечила… Больше ж некому. Что ты мне порассказала про травы, то и в дело пошло, – ответила Ласса.
– Чем?
Подруга загибала пальцы:
– Огнецветом кровь запирала, орясник варила, из крепеца примочки. И чистотел, чтоб раны не загноились.
– И как?
Ласса покачала головой:
– Плохо. Ночами не сплю, слежу. А все одно жизнь из тела утекает.
– Ничего, – хмыкнула Крапива, покосившись на княжича, – и не таких на ноги ставили.
Пока лекарка суетилась, пока перебирала травы, топила печь и мешала варево, пока меняла засохшие повязки на животе воина, а Влас держал дядьку, чтоб не дергался, Ласса кликнула мальчишку с соседнего двора:
– Сбегай до поля, да чтоб мухой! Кликни Матку. Передай, беды нет – радость великая.
Малец понятливо кивнул и был таков. В другое время он затребовал бы за услугу пряник или леденцового петушка, но нынче в деревне вся снедь была на вес золота, и гонец не заикнулся о награде. Метнулся меж тем воистину споро. Да и Свея не заставила себя ждать, бегом примчалась к избе. Запыхавшаяся и взмокшая, она с грохотом распахнула дверь. Нечаянной радости Матка не доверяла: уж больно много бед этим летом свалилось на Тяпенки. Так она и осталась стоять на пороге, разинув рот и выпучив глаза. Кого первым хватать: дочь, травознайку, княжича или шляха, сидящего в ее кухне, как у себя в степи, да еще и нахально уплетающего простоквашу?
– Свежего ветра в твои окна, – растерянно пробормотала Свея, сама не зная, к кому обращается.
Крапива и ее кинулась обнимать. Матку обхватить – что кряжистый дуб: двух человек не хватит, куда там одной травознайке! И ну реветь! Свея поглаживала девку по волосам, ничего не понимая. И тогда вперед вышел Влас и буркнул:
– Уцелеет твоя деревня. Я пред Посадником за Тяпенки вступлюсь.
Матка оцепенела. Под грубой рабочей рубахой налились мышцы, едва не вспарывая швы. Свея, вздрогнув, подцепила подбородок лекарки и пытливо заглянула ей в глаза:
– Сняла, стало быть, проклятье.
– Сняла…
– Обидел кто?
Крапива пожала плечами. Обижали ее в Мертвых землях многие, но теперь не все ли равно?
Тогда Матка отстранилась от нее и молча пошла на княжича. Каждый шаг звучал приближающейся грозой, но Влас был слишком горд, чтобы пасовать пред нею. Крупнее иного мужика, мощная, хмурая, она возвышалась над Власом горою, но тот не оробел. И тогда Свея гаркнула:
– Щенок! – Опосля она размахнулась и залепила такую затрещину, что княжич отлетел к стене. – Вступишься за Тяпенки, значит? А из-за кого беда нагрянула? Кто бой устроил?! Ты, паршивец мелкий! Да я тебя на лоскуты порву и твоему папаше в туеске отправлю!
Шатай допил простоквашу и рукавом вытер белые усы, после чего заключил:
– Мудры люди, которые дали власть жэнщинэ.
Крапива и Ласса с визгом бросились останавливать Матку. Влас же взвился на ноги и ощерился:
– Так-то ты своего княжича приветствуешь?!
Девки повисли на мощных руках Свеи, но та без труда наступала на Власа, волоча их за собой:
– Да какой ты княжич?! Дерьмо на подошве и то лучше тебя!
Княжич процедил:
– Я женщин бью редко. Но ты на бабу похожа меньше, чем корова, и язык тебе не мешало бы укоротить!
И как знать, чем кончилось бы противостояние, но тут подал голос Дубрава Несмеяныч. Тихонько застонав, он приподнялся и позвал:
– Влас…
Тот кинулся к больному, мигом позабыв о Матке:
– Здесь я, дядька!
– Где… Плохо… вижу…
– Да здесь!
Влас прижал к своей щеке морщинистую ладонь, а Несмеяныч, успокоившись, выдохнул:
– Хорошо…
А затем отжалел от себя еще одну оплеуху насколько хватило сил. Влас так и сел на задницу. К лицу его прилила кровь, но не полезешь же в драку с раненым стариком?
– Дядька! За что?!
Несмеяныч прохрипел:
– Для ума. Авось появится… Поклонись Матке да прощения проси! Верно она тебя: щенок и есть!
Влас поднялся. Весь он трясся от злости, но говорил ровно:
– Еще я бабе в ноженьки не кланялся. Да и ты, старик, не забывай, кто пред тобою! Я тебе княжич, а не выученик!
Тогда Дубрава закряхтел. Свежие повязки его почернели от крови, но он отмахнулся от лекарки, метнувшейся помочь. Сел, широко расставив ноги и упираясь локтями в колени. Тяжело ему было даже дышать, не то что говорить. Помолчал. Наконец поднял голову и твердо произнес:
– Ты мне роднее сына. И позор мне, что прежде уму не научил да разбаловал. Хоть теперь попытаюсь.
Княжич попятился:
– Ты, старик, никак из ума выжил? Я ведь не посмотрю, что ты мне дядька. Могу и казнить!
– Глупый мальчишка! Преклони колено, щенок, и послушай, что старшие говорят!
Если до того княжич был красный от ярости, то теперь побледнел. Он перевел ошалелый взгляд с Несмеяныча на Матку и опять на Дубраву. Хотел что-то сказать, но заместо того плюнул на пол да вышел, хлопнув дверью.
Крапива рванулась за ним, но Дубрава окликнул:
– А ты куда, егоза?
– Так за Власом… Не ровен час, случится что…
– Все, что могло сделаться плохого, уже сделалось. Пусть ему. Выпустит пар и вернется, не впервой.
Перевязь на животе у него промокла насквозь, и Крапива подчинилась лекарскому долгу: первое дело раненому помочь, а там уж разбирать, кто кого обидел. Она уложила упрямого старика на кровать и в который раз поставила на колени кулек с выстиранными повязками.
Матка тем временем, недобро зыркая на Шатая, позвала дочку:
– Ласса, ты грамотная. Накалякай-ка письмецо. Надобно Посадника известить…
– Не надо, – подал голос Несмеяныч. – После боя уж сколько времени минуло. Кто-нибудь из дружины да успел добраться до столицы. Теперь лучше здесь братца встретить хлебом-солью, все одно с гонцом он разминется. Авось и от меня будет прок при встрече… А на коня я все одно теперь долго не сяду. Постой, дочка, – обратился он к Крапиве, – сядь.
– Некогда рассиживаться, – нахмурилась та.
Несмеяныч по-доброму хмыкнул:
– И верно, егоза. Ты, что ли, княжича из плена вызволила?
Лекарка потупилась:
– С меня проку мало было бы. Нас Шатай выручил.
Все разом повернулись к шляху. Тот сидел, будто бы безучастный к происходящему, но Крапива, что неплохо успела узнать жениха, заметила, как сильно сжимает он зубы.
– А ты чей будешь, сынок?
Шатай гордо вскинулся:
– Ты называл этого… сыном. Если назовешь сыном и мэня, выйдэт, будто мы братья. А мнэ такого счастья нэ надо.
Дубрава хохотнул:
– Ликом вроде с островов, а говором шлях… Как же так вышло, что ты спас срединников?
– Я спас нэ срэдинников, – был ответ. – Я спас жэну. И спас ублюдка, который отчэго-то ей приглянулся.
Свея ударила кулаком по бедру:
– Жену?! Ишь, какой шустрый! Слышишь, Крапива, тебя уже в жены взяли!
Лекарка зарделась и всего больше радовалась, что, возясь с лекарствами, может спрятать лицо. Она пролепетала:
– Это правда. Я слово дала…
Ласса охнула:
– Крапива! Правду ли молвишь?
Тогда аэрдын выпрямилась и повторила во всеуслышанье:
– Правду. Шатай мне нареченный, и наш союз благословлен богами. И кабы не он, лежать бы и мне, и княжичу в степи мертвыми на радость смрадникам. – Она подошла к шляху и взяла его за руку, а после поклонилась Свее. – Боги наш союз одобрили, так одобри и ты, Матка!
Шатай пробурчал:
– Наш союз хранитэльницэй стэпи принят. Нэ людям спорить с богами.
Пробурчать пробурчал, однако встал с Крапивой рядом и тоже поклонился.
– Ишь! Союз у них! – За ядом Свея прятала растерянность. – Что мне-то кланяешься? Это у матери и отца благословения просить надобно. А они, думается, шляху в доме не обрадуются.
– Надобно, – согласилась девка, – и я попрошу. Но прежде прошу тебя за нас поручиться. Шатай вернул в Тяпенки меня и спас жизнь Власу. Теперь Посадник не прогневается на нас. Шатай спас деревню.
Шлях расправил плечи, смотреть стал увереннее. И правда, он не побираться в Тяпенки явился, а спасение принес.
– Вот, значит, как… – Матка пожевала губами. – Ну, будь по-твоему. Только мой тебе совет… Ты дома-то была?
– Нет.
– Так наперво сходи одна. Тебя родня уже похоронила, не след на них разом столько вестей валить. А после уже вместе идите кланяться. И я с вами схожу.
* * *
Родная деревня отчего-то мстилась Крапиве чужбиной. Вроде и не тыкал никто пальцем, не глядели косо, не шептались за спиною… Но будто бы сами избяные стены давили на нее, а ставни скрипели на ветру, и в том скрипе звучало порицание. Прежде лекарка вжала бы голову в плечи да ускорила шаг, чтоб скорее оказаться под защитой своего двора. Но то прежде. Нынче в Тяпенки вернулась иная Крапива, та, которой не страшна степная ведьма, которая сражалась с невиданными тварями, жаждущими крови, та, которая породнилась с народом Мертвых земель.
Аэрдын гордо выпрямила спину и пошла спокойно. Глядите, мол, кому надобно. И работники, возвращающиеся с полей, вправду глядели, да только все больше с равнодушным любопытством. Куда важнее им было добраться до дома и вытянуть ноги, а того лучше пригубить хмельного квасу. А девка в шляховском наряде… Ну, идет себе и идет. Не дичится, стало быть, имеет на то право.
Крапива подивилась. Прежде односельчане не преминули бы ее устыдить за срамную одежу: платье облегало стан, да и сама ткань, не чета грубому льну, не прятала тело, а, напротив, призывала им полюбоваться. Когда ветер дул сильнее, тонкая ткань прилегала к груди, а подол и вовсе задирался выше колен. Благо под платье лекарка надевала порты, так что лишнего не показывала. Однако ж теперь никто не судил ее. И как знать, изменила ли тяпенцев приключившаяся беда, или они попросту не решались пенять бабе, идущей с высоко поднятой головой.
Все неуловимо изменилось, и родная изба не стала исключением. Крапива остановилась перед калиткой и задумалась, вправе ли войти. Прежде это был ее дом, а нынче дом отца с матерью…
Думы прервал зычный голос матушки. Еще с конца улицы углядев, что кто-то топчется у двора, она закричала:
– Чего высматриваешь?! Ну-ка пошла прочь, попрошайка! Самим есть нечего!
Ясно, что после дня в поле и Дола, и Деян гостей у богов не вымаливали. Изможденные да промокшие из-за непрекращающейся мороси, они едва волокли ноги, а дома ждали голодные близнецы, слишком юные пока, чтобы дельно присмотреть за хозяйством. Мал с Удалом, узнав голос матери, выскочили из дому навстречу, но наперво столкнулись с Крапивой. Вот когда Дола не на шутку перепугалась! Мало того что чужой кто-то подле ее детей крутится, так еще и в шляховском платье… Не к добру! Подобрав юбки, женщина ринулась на защиту сыновей. Те же, признав сестру, радостно загалдели, но поди издали разбери, смеются или плачут! Дола припустила к дому и, прежде чем разобрала, что за гость к ней явился, схватила Крапиву за плечо и развернула к себе. А после закричала, отдернула руку и осела там, где стояла.
* * *
Пока Крапива взахлеб рассказывала о пережитых невзгодах, отец, нахмурившись, кивал, а мать глядела с лавки волчицей и не произносила ни слова. Только младшие носились вокруг сестры и все норовили заглянуть в рукав, под которым прятался зеленый узор с листьями крапивы.
Когда девка кончила рассказ, Деян вздохнул-всхлипнул, сцепил пальцы в замок, чтобы ненароком не коснуться дочери, и сказал:
– Я ведь видал, как тебя шляхи увозили… Думал… не сберег…
Крапива улыбнулась. О том, что со шляхами она сама попросилась, как и о том, какие мысли толкнули ее на это безрассудство, она умолчала. Умолчала также о горячем источнике и мужчинах, которых привезла с собою. Не все ведь сразу сказывать! Она засучила рукав и на радость братьям показала травяной рисунок.
– Чудно́е со мной случилось в Мертвых землях. Степная ведьма Байгаль помогла, – пытливо глянула она на мать с отцом и маленько приврала, – снять проклятье. Только вот… узор оставила.
– Так что же… – У Деяна во рту пересохло. – Теперь тебя обнять можно?
Крапива тихо ответила:
– Да.
И тут же была заключена в крепкие отцовские объятия, а мать охнула, ожидая недоброго. Досталось нежности и Малу с Удалом. Расцеловав братьев, Крапива села на пол перед Долой и распахнула руки:
– Матушка!
Но та ровно окаменела.
– Матушка?
Дола очнулась и заголосила:
– Ты на кого похожа?! Гульня! Вертихвостка! Куда вырядилась? Где ж это видано? Еще и по деревне в таком виде шла?!
Оторопела не только Крапива, но и молодшие с Деяном. А Дола все не успокаивалась:
– Мать слезами заливалась, уже Тени требу за тебя принесла, а ты!
Обыкновенно молчаливый Деян тут не выдержал и негромко сказал:
– Успокойся, мать.
– А тебя вообще не спрашивают! У него дочь, почитай, голая по улице ходит, а он…
– У меня дочь из мертвых вернулась, – процедил Деян. – А ты, если умного ничего сказать не можешь, молчи!
– А ты не лезь! Своих вон воспитывай, а к моей…
– А ну-ка рот закрой, дура! – гаркнул Деян.
Гаркнул – и оробел от собственного крика. Однако на попятный не пошел. Поднял дочь с пола и вдругорядь обнял.
– Дура она, – пробурчал он, поглаживая Крапиву по голове, – не слушай. Ты теперь дома, дитятко. Теперь никуда тебя не отпустим, от всех защитим.
Грудь у отца была впалая, и пламень в ней тлел робкий, не чета Власову или Шатаеву. Но все ж от объятий было тепло, как от очага. Крапива вдохнула родной запах и нехотя призналась:
– Отпустить-то придется. Батюшка, матушка… – Она отстранилась и поклонилась на две стороны. – Не серчайте. Одна я из Мертвых земель нипочем не выбралась бы. Был тот, кто оградил меня от всех бед. Ему и я жизнью обязана, и все Тяпенки, если уж по правде. И я ему обещалась, не спросив вашего дозволения.
Дола набрала воздуха в грудь для нового крика, но Деян цыкнул, и она потупилась.
– Что же. – Отец пригладил растрепавшиеся волосы Крапивы и расправил складки платья на ее плечах. Вот насмешка Рожаницы: едва обрел дочь, а уже и отдавать пора. – Не сегодня, так завтра, а быть может, через год, но этот день все одно настал бы. Что ж сразу не привела жениха знакомиться? – Деян искоса посмотрел на жену и усмехнулся: – А хотя ясно… Ну, веди. Поглядим, каков купец на наш товар. Иди, дитятко. А я покамест с матерью потолкую.
Произнеси эти слова кто другой, Крапива решила бы, что в них сквозит угроза. Но уж кто-кто, а Деян мухи не обидел бы и подавно не стал бы скандалить с супругой. И девка с легким сердцем отправилась за Шатаем.
* * *
Шатай храбрился как мог, но чужой обычай не мог не страшить его. Подле него шла аэрдын, а следом широко, по-мужски, шагала Матка Свея. Но отчего-то юному шляху было не по себе. Ну как не примет его семья аэрдын? Что тогда? И он без племени останется, и травознайка без семьи.
Крапива коснулась его пальцев и хитро сощурилась:
– Что не весел? Передумал?
Шатай сдвинул брови к переносице, силясь понять, шутит она или взаправду волнуется. Он вопросительно зыркнул на Свею, ведь уже успел узнать, сколь скора она может быть на расправу, но Матка глядела в сторону и понимающе улыбалась. Тогда Шатай поймал лицо аэрдын в ладони:
– Нэбэсная владычица погасит звезды раньшэ, чэм я откажусь от тэбя.
Травознайка зарделась, а Свея одобрительно хмыкнула:
– Каков болтун!
– Я стану тэбэ мужэм по срэдинным обычаям, чтобы никто нэ мог разлучить нас. А послэ спою о том, как нэжны могут быть дэти Мертвых зэмэль.
У аэрдын загорелись щеки, а у Шатая сердце заколотилось о ребра, того и гляди вылетит! До самой избы лекарки он не то шел, не то летел, и в ушах у него звенела зарождающаяся песнь. А потом они взошли по ступеням и распахнули дверь, и сердце шляха остановилось.
За столом, бок о бок, сидели срединный княжич и мужчина с женщиной, которые не могли быть не кем иным, кроме как родителями аэрдын. Все трое улыбались и шумно обсуждали что-то.
Мужчина подал голос первым:
– Что ж ты, дочка, долго ходишь? Жених первее прибежал знакомиться!
Влас глядел прямо на Шатая, скрестив руки на груди. В глазах его сияло торжество.
– Как… жених? – охнула Крапива.
– Ну а как же? – с готовностью ответил отец. – Сам княжич посватался! Что сразу не сказала, что такой человек в мужья набивается? Разве ему откажешь?
Влас самодовольно вскинул бровь.
– И верно, – усмехнулся он, – разве мне откажешь?
Матка Свея поглядела на княжича, на шляха, стиснувшего кулаки, на потерянную Крапиву и сказала:
– Да тьфу на вас! Разбирайтесь уж сами!