Глава 20
Никто не решался первым разорвать полотно напряженной тишины. Лишь тяжелое, с присвистом дыхание шляха слышалось в ней. И тогда Шатай выдавил:
– Так. Так, значит, княжич.
Влас осклабился:
– Выходит, что так.
Он и без того сидел в кухне ровно хозяин, а тут нарочно показал еще больше власти: откинулся спиною на стол, оперся о него локтями, закинул ногу на ногу. Как ни глянь – глава семьи. И Деян не смел сказать что-то против.
Шатай бы кинулся на соперника сразу, но вместо того шагнул назад, на крыльцо.
– Пойдем, – позвал он и с нажимом повторил: – Пойдем.
Влас только того и ждал. Легко поднялся и, проходя мимо Крапивы, замедлил шаг. Посмотрел ей в глаза и медленно облизал губы, от чего девка вдруг покраснела. А княжич наклонился и шепнул:
– Моей будешь.
Едва за мужчинами закрылась дверь, отрезав их от растерянных тяпенцев, Шатая точно подменили. Видать, все силы растратил на то, чтоб не расписать кровью жилище аэрдын. Но всякому терпению приходит конец, и шлях ударил прежде, чем они спустились с крыльца. Княжич слыл добрым воином и подобный прием нипочем не пропустил бы в бою, но здесь оплошал. Ждал, что мальчишка станет накручивать себя, кричать о чести и воле богов. А он раз – и сразу драться. Что ж, добро. На этом языке Влас говорил недурно.
Влас неловко скатился со ступеней, но вскочил прежде, чем шлях спрыгнул за ним. Ноги пнули пустое место, а развернуться Шатай уже не успел. На сей раз ему прилетело от княжича пониже спины. Влас насмешливо добавил:
– Сымай порты, отшлепаю тебя, как дите неразумное!
Шатай взревел:
– Ты трус и прэдатэль!
– Я своего племени не предавал. А ты? – хохотнул княжич.
– Ты прэдал тэх, кто спас тэбэ жизнь!
– А ты девку завалить не смог, сбежал со страху!
Любо-дорого посмотреть, как они плясали! Один чудо как хорош в бою, зато второго вела злость, заглушающая боль от полученных увечий. Шатай дрался что дикий зверь, который не ведает, что может покалечиться али погибнуть. Он бился за то единственное, что осталось у него в жизни. За то, что чаял отнять срединный княжич. Он кусался и царапался, даже не вспоминая про оружие. А и вспомни, не сумел бы воспользоваться. Ни к чему дикому зверю железо.
Княжич же и вовсе упивался сражением. Вроде немного времени провел, будучи раненным, а успел понять, сколь тяжела ноша слабейшего раба. Тело его повиновалось малейшему приказу. Да что уж – прежде приказа отражало удары, уклонялось и извивалось, обманывая неприятеля.
Брызнула первая кровь, и уже не разобрать, из разбитой губы одного или из носа другого. Шатай, озверев, сомкнул зубы на предплечье княжича. Обнялись – и покатились. Только брызги грязи из луж в стороны.
Чем кончилась бы драка, одной Рожанице ведомо, но та, как водится, несбывшегося не открывает. Недоброе остановила другая женщина.
Крапива величаво вышла на крыльцо и намеренно громко хлопнула дверью. Она не кинулась разнимать мужиков и не завизжала, как сделала бы любая другая баба. Она и сама так сделала бы пару седмиц назад. Но нынче травознайка, познавшая степь, скрестила руки на груди и гаркнула:
– А ну, разошлись!
Домашние, ясно, наблюдали из-за Крапивиной спины, и Свея одобрительно пихнула Долу:
– Молодец твоя девка.
Дола же стояла ни жива ни мертва.
Ох и хороша была аэрдын в тот миг! С высоко поднятой головой, напряженными губами, которые так и тянуло расцеловать, в одеянии степной ведьмы, в котором травознайка и сама походила не то на колдовку, не то и вовсе на богиню. Она откинула за спину растрепавшуюся косу и медленно, грозно спустилась по ступеням. Нахмурилась, и мужчины нехотя разомкнули объятия. Они сидели пред ней в слякоти и ссадинах, а мелкий дождь смывал с них грязь вместе с достоинством. Не такими, ох, не такими мнили себя женихи!
Крапива смерила их суровым взглядом:
– Влас.
Княжич приосанился, но важности в таком-то положении себе не добавил.
– Я тебе доверилась.
Он ухмыльнулся краем рта:
– И кажется, осталась тем довольна.
Он глядел на нее так, будто девка стояла нагой, как тогда, в горячем источнике. Когда-то Крапива смутилась бы такого взгляда, но не теперь.
– Я рисковала жизнью. Шатай предал родное племя. Ради тебя. Ради того, чтобы вернуть тебя живым.
– А я разве о том просил? – вставил княжич.
– И так ты нам платишь за спасение?
– Не помню, чтобы в должники записывался!
Крапива топнула и закричала:
– Да хоть раз побудь же ты человеком! Неужто так сложно?!
Тут уже княжич показал спесь. Он поднялся, и Шатай спешно последовал его примеру. Влас процедил:
– Дура.
– Что?
– Что слышала! Дура и есть! Слепая, самовлюбленная… Я на тебе жениться хотел!
Шатай не смолчал:
– У нэе ужэ есть муж.
А Влас ядовито поправил:
– Тогда уж двое! Один по обещанию только, зато второй по праву!
– То, что ты мне под юбку залез, прав тебе не дает. Я не стану твоей женой, Влас.
– Что же, если тебе так больше по нраву, могу остаться любовничком…
Будь кто малость внимательнее, заметил бы, как Дола схватилась за грудь. Но все в упор глядели на Крапиву. Та же и не подумала отпираться. Она процедила:
– Я дала Шатаю слово, и я сдержу его. Я стану его женой. Не твоей. А ты, Влас, вернешься к отцу. Такова твоя судьба.
– А если мне не надо такой судьбы? Если я выбрал другую?
– Значит, придется потерпеть. Разве не этому княжичей с младенчества учат?
– Нас с младенчества учат брать силой то, что не удается миром, – был ответ.
Крапива молвила:
– Силой ты уже попытался. У тебя теперь до самой смерти о том есть напоминание.
Влас потянулся к ожогу на щеке, но вовремя отдернул руку. Его взгляд лихорадочно метнулся от Крапивы к ее родным и обратно, после чего княжич во всеуслышанье добавил:
– Не думаю, чтобы тебе это не нравилось. Иначе ты не пришла бы ко мне сама и не попросила расплести косу.
Крапива все же вспыхнула, а Шатай снова ударил княжича кулаком. На сей раз Влас словно намеренно подставил щеку под удар, а получив его, развернулся и пошел прочь.
И тогда только все заметили, что Дола, тяжело дыша, сползла на пол. Чело ее усеяли бисеринки пота, а руки пытались удержать выскакивающее из груди сердце.
* * *
Всем достало суеты тем днем. Долу устроили в женской половине дома. Крапива отгородила их с матерью занавесью, но от обеспокоенных шепотков и рева напуганных братьев за тканью не спрячешься. Деян то и дело заглядывал, предлагая помощь. Вскоре пришлось поручить их с Шатаем друг другу.
– Княжич соврал, – сказала Крапива отцу. – Вот мой жених. Он носит имя Шатай. И я стану его женой по нашим обычаям, благословишь ты нас или нет.
Сказала она это торопливо и сбивчиво, опасаясь, как бы матери не стало хуже, пока они болтают. И потому, наверное, забыла, что собиралась испугаться. Деян только плечами пожал.
– Не пожалеешь хоть? – пробурчал он. – Ну, тогда женитесь, что я…
Так и случилось сватовство, которое девка обдумывала не раз и не два. Походя и бестолково. Вот тебе и таинство.
Свея тоже в гостях не задержалась:
– Приглядеть надобно. Княжич наш мало ли что еще учудит…
И была такова.
И верно, работы предстояло немало. Это Крапивино дело подошло к концу, а заботы Матки только начались: княжича умыть да переодеть, а то после драки что он, что шлях выглядели ровно коты дворовые; оповестить тяпенцев о возвращении Власа да подготовиться к встрече с Посадником. Дубрава Несмеяныч справедливо сказал – отправлять княжича навстречу опасно, да и поздно уже. Стало быть, надобно честь по чести принять дорогих гостей и проводить. Да желательно так, чтобы уж точно не вернулись. А то одни тревоги от них…
Крапива не слушала, как там поладили ее жених и отец. Рев братьев прекратился, а новая перепалка не началась, так что не будет большой беды, если она посидит с матерью, едва пришедшей в себя.
Дола наблюдала, как дочь носится и подкладывает ей под спину свертки из тряпок, но ничего не говорила. Она не противилась, когда лекарка сняла с седых волос косынку да ослабила туго зашнурованный ворот на шее. Молча выпила предложенное снадобье и сжевала горькую кашицу из травок. Долго молчала она и после, когда травознайка, кончив свое дело, села на пол подле ложа и устроила голову на сцепленных ладонях. Лишь когда Крапива задремала от усталости, Дола нерешительно коснулась спины дочери.
Крапива тут же вскинулась:
– Что, матушка?
Дола помолчала еще немного. Она морщилась, будто слова кололи ей горло, но и держать их в себе дальше мочи не было.
– Скажи… доченька… только скажи… по правде. Он… тебя… силой?
Вот, значит, как. Едва сердце не остановилось от распутства дочери! Стоило узнать, что та подпустила к себе мужчину…
Крапива стиснула зубы:
– А что, если нет? Из дома погонишь гульню?
Ох, как бы вдругорядь матери не поплохело! Вон уж и краска от щек отлила, и губы задрожали…
– Просто скажи, – прошептала она.
Что же, Крапива и не ждала, что ее дома примут после всего случившегося. Надеялась, быть может, но не ждала. Она опустила веки, собираясь с духом, и проговорила:
– В Мертвых землях случилось многое, о чем я жалею. Но случилось и то, чего я сама хотела. Ни Шатай, ни Влас ни к чему не принуждали меня. Но Влас расплел мне косу по воле Рожаницы. А Шатая я назвала женихом по своей.
– Не защитило, стало быть, тебя проклятье…
Крапива одернула рукава, прикрывая травяной рисунок, но тут же, опомнившись, встрепенулась:
– То не проклятье, а дар. Кабы я не боялась всех вокруг, он и не жалил бы! Но ты научила меня, что кругом враги…
– Так враги и есть! Доченька… – Дола потянулась к ней обнять, но все же не решилась. – Поверь матери, мать жизнь знает.
Крапива поджала губы:
– Да откуда бы тебе? Ты из Тяпенок ни разу-то не выезжала.
Тень легла на чело женщины.
– Выезжала. Раз… Глупая была. Молодая. Красивая… Вот как ты.
В глазах ее задрожали слезы. В темных глазах, частых для срединников. Такие же глаза были и у братьев, и схожие у отца. Одну лишь Крапиву Рожаница наградила синими очами да пшеничными волосами, редкими для их края.
– Матушка…
Дола прошептала:
– Шляхи не всегда брали у нас лишь десятину.
Слезы покатились по морщинистым щекам. Рано Дола постарела, ох рано. Словно несла всю жизнь непосильную ношу.
Крапива обмерла:
– Матушка…
– Дай… сказать. – Слова давались непросто, каждое отзывалось болезненным ударом измученного сердца. – Прежде случались набеги… Одного племени, другого. Обыкновенно они забирали добро и убивали мужчин, кто попадался. Я мнила, что меня не тронут, вот и выскочила оборонить лю'бого молодца… И приглянулась одному из степняков.
– Шляхи не касаются женщин без их дозволения, – пролепетала Крапива.
А Дола ответила:
– Он походил на шляха разве что нарядом да оружием.
Голос сорвался, Дола потянулась к груди. Крапива подорвалась за снадобьями, но мать схватила ее за запястье.
– Он увез меня в Мертвые земли. Волок за собою, как рабыню, а на привалах… – Дола с трудом вытолкнула слова: – Не иначе сама Рожаница помогла сбежать. Домой я вернулась полуживая. Поседевшая. На сносях.
Женский угол, такой теплый и родной, осыпался пеплом. Ничего не осталось у аэрдын: ни неприступных стен, ни любящей семьи, ни идола Рожаницы под потолком с тлеющей пред ним лучиной. Все пропало. Да ничего и не было.
– Так вот отчего… Ты, верно, ненавидишь меня.
Хоть под пол бы провалиться, хоть улететь птичкой в окно, лишь бы не мучить больше мать с отцом… День за днем они видели синеглазую девку, день за днем вспоминали о случившемся.
И тогда Дола обняла ее впервые за долгие годы. Прижала крепко-крепко и сказала:
– Никогда, милая. Ни единого мига! Не было ненависти во мне. Да будет проклят мой мучитель, но ты… благословением Рожаницы стала! Одного я боялась с тех самых пор, как ты вошла в лета: что явится кто-то в наш дом, посадит тебя в седло и…
– И меня та же участь ждет. Этого ты боялась. И я вместе с тобою…
И ведь сделалось! И Крапива села в седло к незнакомцу да отправилась в неведомые края.
– Матушка…
– Не все сказала. – Дола потупилась. – Тот, кто увел меня… Он выглядел как твой шлях.
Оборвалось и умерло что-то внутри Крапивы. Заново зазвучали в голове песни Мертвых земель, что пел ей доверчивый нежный Шатай, но тоскливо звучала каждая из них.
А Дола продолжала:
– Был он самым высоким среди них. Светловолосым и худым. И глаза… Я глядела в них и все не могла поверить. Не должно быть у чудища таких глаз – синих, как озерцо лесное.
– Нет. Шатай добрый… И он молод, и… – Крапива уцепилась за последнюю надежду: – У него серые глаза! Он никак не мог…
– Не мог, – согласилась Дола. – Он не мог. Это сделал кто-то другой. И видно, не только я ему приглянулась.
– Ты, верно, ошиблась…
– Я много раз ошибалась, доченька. Больше, чем следовало бы. Но его лицо… я не забуду никогда.
Жестоки шутки твои, Рожаница! В целой огромной степи из множества шляховских племен привела ты к травознайке того единственного, кому не стать Крапиве мужем. А быть может, потому и привела?
Не придумали люди тех слов, которыми могли бы обменяться женщины, а сказывать, сколько пролилось слез, не дело. Лишь много позднее, утерев нос, Крапива воровато оглянулась на занавеску, за которой метался Деян, и спросила:
– А батюшка что же? Неужто не знает?
Усталое лицо Долы озарила улыбка, и словно теплым дождем смыло с него прожитые в тревоге годы.
– Кому знать, как не ему. Он от меня с того дня, как возвратилась, не отходил. А когда люди начали пальцем указывать, посватался.
– И чужое дите растил?
Дола поглядела через плечо дочери. Деян подкрался тихонько. Всегда-то он был тих и молчалив, предпочитая дела словам. Он осторожно отодвинул занавеску и подошел к ним. Поцеловал в темя сперва одну. Опосля вторую.
– Чужого не растил, – сказал он. – Только свое.
* * *
Стыдно сказать, но о Шатае Крапива за тревогами успела позабыть. Лишь много позже, когда дневное светило уже тронуло рыжиной избяные крыши, она вышла из дому за водой. И охнула: шлях сидел у калитки, смежив веки. Сидел и ждал. Ее ждал…
Она подошла неслышно. Хотела коснуться его плеча, но отчего-то медлила.
– Шатай…
Шлях и не вздрогнул. Это со стороны может почудиться, будто сын Мертвых земель задремал али отвлекся, на деле же он денно и нощно бдит, не подкрадется ли дикий зверь али еще какой враг.
– Аэрдын.
– Ты тут?
Шатай тоскливо улыбнулся:
– А гдэ мнэ эще быть?
– А чего… сидишь?
Он мотнул головой куда-то в сторону и спокойно пояснил:
– Чтобы этот… нэ вэрнулся.
– Прости глупую… Матушка захворала, у меня из головы все и…
Он приложил палец к губам:
– Тишэ. Сядь.
Крапива поставила наземь ведро и подчинилась.
– Закрой глаза. Слышишь?
Соседская корова недовольно подавала голос из хлева, в отяжелевших ветвях яблонь шептал ветер; травы, одной аэрдын слышимые, негромко пели на разные голоса.
– Что? – спросила Крапива.
– Раньшэ я думал, что нэ слышу стэпь, оттого что нэдостоин. Тэпэрь я думаю, что нэ слышу, оттого что она пэрэстала плакать. Мэчи большэ нэ звэнят, – благоговейно шепнул шлях.
Каким юным и спокойным он показался вдруг Крапиве! Каким добрым и… одиноким. Как сказать ему, едва отдышавшемуся с дороги, что весь путь он проделал зря? Что предал племя и бросил тех, кто его вырастил, отдал ради блага аэрдын все, что имел, а она не в силах просто сдержать обещание? Во рту у девки пересохло. Она вдруг бросилась ему на грудь и горько заплакала.
Крови и железа, войны и огня – ничего мужчины не страшатся так, как женских слез. И, дабы остановить их, готовы сотворить что угодно. Шатай слез аэрдын не останавливал, потому что не боялся их. Он лишь гладил вздрагивающие плечи да изредка едва чутно касался губами ее мягких волос. Когда же слезы иссякли, Крапива подняла к нему опухшее раскрасневшееся лицо.
– Никому и никогда я не верила так, как тебе, – сказала она. – Тебе доверила свою жизнь и жизни родных. Мы все спаслись только благодаря тебе, и да вырвет Рожаница мне язык, коли вру, нет того, кто стал бы мне мужем лучшим, чем ты.
Брови его сдвинулись к переносице, лоб перечеркнула морщина. Не к добру вела аэрдын, и шлях чуял то так же, как чуял, что земля под ним разверзлась.
– Тогда отчэго ты плачэшь? – спросил он едва слышно.
– Оттого что я лгунья. Я взяла все, что ты дал мне, а теперь… Теперь я не могу заплатить так, как обещала.
Не земля – бездонная яма зияла под ним. И шлях ухнул в нее, не проронив ни звука.
Она прижалась к нему так крепко, как только могла. Так, словно чаяла помешать шляху возненавидеть предавшую его женщину.
– Клянусь, я не знала раньше… Я не знала…
– О чем ты нэ знала, аэрдын?
Она рассказала. Хотела бы рассказать сухо и коротко, дабы не бередить душу ни себе, ни… брату. Но не сумела и снова содрогнулась в бесслезных рыданиях. А Шатай сидел ни жив ни мертв и, кажется, забыл, как дышать. Наконец он разомкнул ставшие сухими губы:
– Шлях нэ взял бы жэнщину против воли… Шлях нэ увэл бы эе как рабыню…
– Она сказала, тот… он не был похож на шляха. Он был похож на тебя.
– Твоя мать ошиблась. Забыла за годы, испугалась чужака. Это нэ можэт быть правдой. – Шатай закончил почти жалобно: – Рожаница нэ можэт быть так жэстока.
Крапива ухватилась за его слова:
– Прошло немало лет… Она и впрямь могла забыть. Мы найдем Слышащего и спросим у него. Мы отправимся к степной ведьме… Передадим Власа Посаднику и сразу отправимся в путь… Я сдержу слово, Шатай! Я хочу его сдержать!
Она так и осталась сидеть, лихорадочно цепляясь за призрак несбыточного счастья. А шлях медленно поднялся на ноги. На аэрдын он старался не глядеть.
– Только поэтому?
– Что?
– Тэбя удэрживает лишь данное обещаниэ?
– Я…
И что сказать? Вновь соврать или признать то, что оба они и так уже поняли, но отчего-то не произносили вслух? Но Шатай требовал ответа:
– Эсли бы нэ данноэ мнэ слово, ты выбрала бы эго?
– Нет!
Девичьи щеки вспыхнули головешками.
– Влас обидел меня! Он ужасный, наглый, приставучий, невыносимый! – зачастила она. – Я ненавижу его и ни за что не выберу!
– Тогда дай мнэ слово.
Крапива осеклась, и Шатай холодно пояснил:
– Ты забрала одно обэщание, так дай вмэсто нэго другоэ. Эсли ты нэ выбираэшь мэня, так нэ выбирай и эго тожэ. Нэ уэзжай с ним, когда он позовет.
– Он не…
– Он позовет, – фыркнул Шатай, – уж повэрь мнэ. И когда он сдэлаэт это, скажи нэт. Прогони срэдинного княжича. Тогда я повэрю, что ты и правда нэ хотэла мнэ лгать.
* * *
Словно и не бывало времени, проведенного в Мертвых землях. Того больше, Крапива как заново с семьей знакомилась. До чего же радостно, провожая в поле, обнять отца, а младших братьев подхватить на руки да закружить! Сколь много потеряла аэрдын из-за проклятья – и сколь много обрела благодаря дару!
Мать быстро встала на ноги и тоже рада-радешенька хлопотать по хозяйству. В поле лекарка ей покамест трудиться запретила, но поди удержи бабу, чтобы не хвалилась соседке дочерью, спасшей Тяпенки!
Только сама Крапива не шибко веселилась. Не раз и не два подступалась она к Шатаю, чтобы завести разговор, но тот, как нарочно, находил иные дела и с аэрдын наедине оставаться не желал.
Поначалу мало кто узнавал шляха, да Шатай, правду молвить, не сильно-то на соплеменников и походил. Но Дола, словно искупая вину за недобрую весть, каждому норовила объяснить, сколь многое шлях сделал для деревни. Вскоре каждый знал, откуда родом лекаркин спутник. И припоминали ему не только освобождение княжича, но и битву, в которой полегло немало тяпенцев. Потому всего чаще Шатай уходил охотиться, Крапива его почти и не видала. Зато крепко помнила о данном обещании, потому от княжича держалась подальше, нешуточно его зля.
Злополучное утро тем и началось. Отец – в поле, мать – в Старший дом, помогать с угощением для Посадника. Шатай, кликнув с собой Мала да Удала, – пострелять перепелов. Крапива же осталась хозяйничать – мести избу, месить тесто да печь пироги.
Она тихонько напевала себе под нос одну из Шатаевых песен. Одиночество и тоска сквозили в ней. Девка, что принес домой степной ветер, сама гнала его прочь, а после падала замертво, ибо негоже топтать землю подлецам и предателям.
Дверь позади распахнулась неслышно – хозяйственный Деян до́бро смазывал петли. Лишь едва чутный сквозняк облизал босые ступни. Но обернуться Крапива не успела.
Он подошел к ней сзади, бедрами придавив к столу. Острое лезвие кольнуло Крапиве шею, а над ухом раздался жаркий шепот Власа:
– Какая, говоришь, у меня судьба?
Крапива ответила твердо:
– Вернуться к отцу. Ты и сам знаешь.
– Я знаю только то, что ты сейчас можешь обжечь меня. – Его ладонь накрыла шею пониже затылка. – Но не жжешь.
И верно, аэрдын могла бы призвать проклятье да заставить княжича отпустить ее. Отчего же не делала этого? Уж не оттого ли, что за минувшие дни сама смертно соскучилась по рукам, могущим быть нежными, по горячим поцелуям, по настойчивым губам? Не оттого ли, что, как и предсказывал шлях, ночами вспоминала горячий источник? Она ответила, силясь убедить саму себя, а не Власа:
– Потому что ты меня не тронешь.
– Нет. Потому что тебе нравится, когда тебя трогаю я. Я, а не этот мальчишка.
Крапива вспыхнула. Теперь-то Шатай не дождется поцелуев аэрдын, сама мысль эта противна и богам, и людям. Но, узнай об том княжич, нипочем не вернется к отцу и не оставит травознайку в покое. Потому она твердо сказала:
– Я выйду замуж за Шатая. Я…
– Что? Любишь его? Или все же меня?
– Я держу слово.
– Я тоже. И я сказал, что возьму тебя силой, если не получится миром.
Крапива уперлась запачканными мукой ладонями в стол – хоть малость отодвинуться от взбеленившегося княжича. Но тот лишь сильнее сжал ей шею.
– Пусти, – велела она.
Шепот вновь пощекотал ухо:
– А ты заставь… – Он прильнул губами к ее коже. – Заставь меня уйти, – пробормотал Влас. – Заставь забыть… хотя бы возненавидеть тебя…
Крапива и рада бы, да вот беда: так же, как княжич ее, она не могла выбросить из головы его жар, дыхание и поцелуи. Она впитывала жадные ласки, как пересохшая земля впитывает дождь. А княжич терял самого себя, прижимаясь к ней:
– Не желаешь? Тогда дозволь остаться.
Крапиву и саму надвое рвало. Да только она, в отличие от княжича, не привыкла, чтобы ее капризам потакали. Ей сызмальства объяснили, что такое надо, а вот Влас эту науку так и не усвоил. Она тихо сказала:
– Не будет нам жизни… У тебя княжество… Нельзя тебе.
– Было бы за что держаться!
– Ты княжич. Тебе выбирать не суждено.
Влас напрягся всем телом. Костяшки пальцев, сбитые после драки, побелели, зубы скрипнули.
– Скажи, что я не мил тебе.
– Не скажу, – тяжко вздохнула Крапива, – ведь врать не обучена.
– Тогда уезжай со мной вместе.
– Нет.
Влас рыкнул:
– Свернуть бы тебе башку, как куренку! Дай жить или убей, прекрати пытать меня, ведьма! Будь по-твоему. Я уеду один, ясно? Не увидишь меня боле никогда! Лица не вспомнишь, но это… – Влас втянул кожу на ее шее губами, оставляя алый след. – Этого не забудешь… Что ты сделала со мной? Чем опоила?
Он до боли стиснул ее в объятиях, и до чего же сладкой была эта боль!
– Твои зелья… В них дело? Ты не только лечила, но и лишала меня рассудка? По капле, день за днем?
Что ответить ему? Не поверит же, что ни скажи. А скажи правду, нипочем не отпустит. А и хочется ли, чтоб отпускал?
– Я ничего не делала с тобой, княжич. Ни в степи, ни при первой встрече, в поле.
– Врешь! – Лезвие задрожало, словно Влас пытался пронзить им нежную кожу, а неведомая сила мешала. – Не могу… Не могу выбросить тебя из головы! Засыпая, тебя вижу, просыпаюсь – о тебе одной мысли… Я убью тебя и освобожусь, ведь так?
Лихорадочная надежда сквозила в его словах. Надежда и с нею вместе обреченность. Потому что на деле княжич не хуже Крапивы знал, что если кто и поил его любовным отваром, то была сама Рожаница. И если Крапивы не станет, то следом за нею в Тень отправится и сам Влас.
– Будь проклят тот день! Будь проклят он и Свея, пригласившая меня в деревню! Будьте вы все…
Он не откинул ножа, силясь сохранить видимость власти, но уже понимал, что давно проиграл. Ладонь опустилась вдоль хребта девки, замерла меж лопаток и надавила.
Крапива охнула, распластавшись на столе. И не оттого охнула, что страх охватил ее, нет! В любой миг она могла призвать свою магию и сделать с Власом то, что сделала, когда он пытался взять ее против воли. Но цепкие пальцы опустились на пояс… И она медлила.
– Околдуй ты меня, – прохрипел Влас, – было бы легче.
Поползла вверх, оглаживая ноги, понёва, легла на бедра ладонь, горячая как уголь.
Влас хотел убить травознайку за то безумие, что охватывало его с нею рядом. Но одного княжич не ведал – что сама Крапива тоже как опоенная. Она подалась назад: ближе, теснее, снова ощутить раскаленное желанием тело…
Княжич взвыл. Улетел в сторону нож, посыпалась на пол белая крупка муки, задрожало тесто.
Он закрыл ей рот ладонью, а она впилась зубами, но лишь сильнее распалила костер. Она бесстыдно закричала, а он пил эти крики, как пряное вино. Он подхватил ее, усадил перед собой и устроился меж обнаженных бедер. Соединенные самым древним колдовством, они замерли.
Влас едва слышно взмолился:
– Скажи, что ты моя. Только моя. Скажи, Крапива…
Она закусила губу, и княжич не удержался, припал к ее рту. Когда же отстранился, Крапива оплела руками его шею и снова поцеловала. Она так и не сказала ему…
Увлеченные друг другом, они едва расслышали не то всхлип, не то стон.
Шатай недвижимо стоял в дверях. В одной руке он держал измазанные кровью птичьи тушки, в другой охотничий лук. Дети степей кого угодно одолеют в меткости. А уж с пяти шагов не попасть – это извернуться надо. Но шлях и не подумал натянуть тетиву. Он швырнул на пол оружие, а к нему окровавленные тела так, словно только что вырвал из груди бьющееся сердце, и вышел.
* * *
Кривой прожил хорошую жизнь. Не самую счастливую, быть может, зато долгую. Рожаница наградила его любовью женщины, хотя и отняла ее немного погодя. А в старости, когда иные воины уже давно катались по небесным чертогам на накидке госпожи Тени, Кривому довелось еще и воспитать внука. Да такого, что не стыдно. И то были не Драг и Оро, родные ему по крови. То был тощий и слабый выкормыш, найденный на границе Пустых земель. Правду балакают: калеки сердобольны. Вот Кривой и стал ему наставником. Нутром чуял, удивит их еще хилый мальчишка! Победи он Стрепета в Круге, старик не думал бы теперь свою тяжкую думу. Не отправились бы к Тени Драг и Оро, дурни, но все ж свои. И вождь не поклонился бы поганому Змею, недостойному того, чтобы звать его по имени.
Но случилось так, как случилось. И Кривой о том не жалел. К чему жалеть? Он ведь прожил хорошую жизнь… Так отчего же так рвется из глотки отчаянный крик?!
Старик ногой отпихнул оставленную ему плошку с пищей. Та опрокинулась, и каша, щедро сдобренная дождевой водой, вылилась наземь.
Брун с руганью поднял посудину и замахнулся локтем, но Кривой пытливо поглядел на него снизу вверх, и юнец опустил руку. Было в старике нечто такое, отчего, даже связанный, промокший и сидящий на голой земле, он не выглядел слабым.
– Если ничэго нэ жрешь, то большэ и нэ принэсу! – фыркнул ближник.
Кривой ответил с достоинством:
– Я нэ пес, чтобы сливать мнэ объедки.
– Ты пытался убить вождя бэз боя. Ты нэ пес. Ты хужэ.
Кривой от своей вины не отнекивался. Пытался и убил бы. И сделал бы лучше всему племени, не окажись раненый Стрепет столь проворен. Или, быть может, это у калеки руки уже не те… Но затея не удалась. Дуб иссох насовсем, когда бывший вождь отдал свою власть Змею.
– Спроси вождь мэня, ты ужэ кормил бы смрадников.
– Какой вождь? – Кривой лишь дивился, что обещанное не свершилось еще несколько дней назад. – Старый или новый?
Брун едва заметно запнулся:
– Да хоть какой!
– У Стрэпэта большэ нэт такой власти. Он сам отказался от нэе.
– Зато есть у Змэя!
– А Змэю до мэня дэла нэт, – просто ответил старик.
– Он прикажэт казнить тэбя, когда сочтет нужным!
Кривой не спорил:
– А послэ прикажэт казнить тэбя. И остальных из плэмэни, что когда-то звалось Дубом. Он прикажэт казнить всэх, кто выступит против его воли.
– Да!
– Но никто нэ умрет, пока того нэ пожэлает стэпь.
Брун наступил сапогом на веревку, что привязывала старика к низкому деревцу. Веревка натянулась, и Кривому пришлось поклониться ближнику.
– Стэпь давно мэртва! – выплюнул Брун. – Она большэ нэ командует нами! Мы сами сэбэ хозяева!
Единственный глаз калеки хитро прищурился.
– Знаешь, отчэго Стрэпэт нэ убил мэня сразу послэ того, как я на нэго напал? Оттого что я слышу стэпь. Вы, молодые, – сказал он, – давно оглохли. Вэличаете калекой мэня, а сами… Зэмля гнэвится. Зэмля сама рэшает, кому жить, а кому умирать.
Брун выхватил меч и приставил к горлу старика:
– Да? И что же скажэт стэпь, если я убью тэбя против ее воли прямо сэйчас?
Кривой недобро улыбнулся:
– Она скажэт, что ты дурак.
А после он вложил всю силу, каковую имел, и дернул. Видно, и в самом деле степь помогла и покачнулась под ногами Бруна. А может, придавливая веревку, он неловко встал. Но силы старика достало для того, чтобы обернуть мальчишку навзничь и отнять меч. Металл рассек мокрую петлю и освободил Кривого от привязи. Тот же металл мог бы оборвать жизнь нахальному юнцу, не уважающему старость. Но степь не напела калеке о смерти Бруна. Бруну еще предстояло свершить нечто важное.
Покинуть лагерь старику не составило труда. Множество воинов, друг с другом не знакомых и меняющихся после каждой битвы, не стали опрашивать шляха, уверенно пересекшего становище. Верный конь узнал седока еще прежде, чем тот приблизился, и, стоило Кривому взнуздать мерина и забраться в седло, понесся так, что не нагнал бы самый быстрый срединный скакун. Но погони и не было. Видно, степь и впрямь огласила свою волю.