Глава 23

Много дурного люди говаривали про Змея и лишь одно хорошее: тех, кто миром признавал его власть, Большой Вождь миловал. Обыкновенно. На том и решил обхитрить его Влас.

В деревне людей осталось – по пальцам сосчитать. С полтора десятка мужей, что согласились с княжичем: не дело отдавать врагу родную землю! Лучше на этой самой земле костьми и лечь. У этих нашлись охотничьи луки, ножи, пики да рогатины. Еще столько же стариков со старухами, тоже, впрочем, не сидящих без дела. Влас все ждал, когда дзяды' начнут причитать и лить горючие слезы, но они оказались едва ли не проворнее молодых. Старухи накипятили воды да повтыкали в уголья ухваты со сковородками. Нагреются добела – станут страшным оружием супротив недруга, а бурлящей водой можно окатить подступающий к воротам отряд. Несколько баб тоже осталось во главе со Свеей. Матка вооружилась подобно мужику, и в том, что до последнего она будет оборонять Тяпенки, княжич не сомневался.

Всего набралось почти четыре десятка людей в отряде Власа. И назвать их добрыми воинами не поворачивался язык. Зато и думать о том, что кто-то, подобно княжьим дружникам, отступится, не приходилось.

Первым делом Влас стал кумекать, как бы избежать сражения, но отстоять деревню. Прежде он сам бы себя за подобные мысли корил, но то прежде. Были времена, когда княжича не волновало, сколько людей навсегда останется на поле боя. Те времена минули.

Но и воинскому ремеслу нашлось применение. Влас расставил селян так, чтоб всего сподручнее было обороняться. Баб – на сторожевые башенки у ворот, на вершинах которых обыкновенно возжигали пламень, приветствующий гостей. Нынче на этом пламени стояли котлы с водою. Стрелять бабы оказались не мастерицы, зато среди стариков нашлось несколько добрых охотников. Их княжич тоже посадил повыше, вооружив луками. Крепких мужей поделил на два отряда и велел спрятаться в густой траве. Да наказал, чтоб ни звуком себя не выдали, покуда не услышат условный сигнал. Остальных же во главе со Свеей отправил в деревню. Хотя и тревожно было княжичу за них, однако ясно, что в пустое селение Змей не сунется. Стало быть, нужна приманка.

Сам же Влас встал перед запертыми воротами, словно единолично собрался отстоять Тяпенки, оперся о сигнальный столб плечом и скрестил руки на груди.

– Ждешь кого?

Княжич вздрогнул. Ливень хлестал все сильнее, и Влас не расслышал мягких шагов звероптицы, пожалованной троице путников степной ведьмой. Шатай подкрался незаметно.

– Какого лешего ты тут забыл?!

Шлях спешился и почесал в затылке:

– Да есть здэсь один… дурэнь, каких поискать.

– Ты ополоумел никак! Уезжай скорее!

– Еще я от битвы нэ бэгал, – насупился Шатай.

Влас закрыл лицо ладонями и засмеялся:

– Ну, ты… И меня еще дурнем зовешь?! Я тебя с Крапивой отправил! Спасался бы сам и ее спасал, а ты…

– А я и нэ говорил, что сам умный, – осклабился шлях. – Ее защитят. Я попросил. А мы…

– А мы подохнем тут!

– Да, думаю, подохнэм. Зато… – Шлях сорвал былинку и сунул в рот. Вид у него был шальной и веселый. – Зато с чэстью!

Поди пойми, благодарить его или влепить хорошенько!

– Тебе Посадник дал бы землю в столице. А Крапива стала бы женой. И вы жили бы с нею вдвоем, и…

– Нэ стала бы она мнэ жэной. Она нэ смогла бы забыть погибшэго гэроя, а его тэнь вечно стояла бы мэж нами, – закончил за княжича Шатай. – Нэт уж. Я нэ дам тэбэ остаться для нэе гэроем. Я тожэ хочу!

Много ли племен поклонилось Змею? Много ли воинов признало его власть? И сколько погибло, не желая променять гордость на набитое брюхо? Точного числа не знал никто, но, когда вершина дальнего холма потемнела, словно облитая смолою, лишь одно слово пришло на ум: несметное. Несметное войско было у Змея в сравнении с кучкой людей, надеявшихся защитить Тяпенки.

Влас видал большие войска. Что уж, где-то в столице Срединных земель и вовсе сытно ели да сладко пили сотни воинов, готовых выступить под его началом. Но воины далече, а княжич стоял один пред воротами маленькой беззащитной деревеньки. Хотя…

Княжич покосился на Шатая. Шлях сурово сдвинул брови, и мальчишеское лицо его от этого стало еще моложе. Ему бы девкам степные песни петь да вышивать, а не с мечом супротив целого войска… Но отчего-то княжич порадовался, что охраняет ворота не один.

– Если кто-то из нас выживет, – сказал Влас, – пусть рассказывает Крапиве, как смело бился второй.

– Вот еще, – фыркнул Шатай. – Я скажу ей, что ты обмочился.

– Тогда я скажу, что ты звал мамочку.

– Добро.

– Добро…

Войско неотвратимой тучей двигалось к ним. Ни дождю было не под силу смыть его черное пятно с зеленых склонов, ни ветру сдуть.

Пока враг еще не мог расслышать, княжич прокричал:

– Стоять тихо, покуда не услышите сигнал! – После он повернулся к Шатаю: – Если станет совсем худо, свисти.

– Нэ буду, – насупился шлях. – Нэ к добру.

– Конечно, не к добру, – усмехнулся княжич. – Змея ведь положим!

– Все равно нэ буду. У нас говорят: нэ свисти…

– А то что?

– А то жэна любить пэрэстанэт.

Княжич и шлях расхохотались. Да так, что, когда войско приблизилось к ним, остались необыкновенно веселы. Однако веселье пропало, стоило одному из воинов выехать вперед.

Много как можно сказать, мол, под моим началом идут бойцы, у меня власть. Можно седлать коня редкой масти, можно носить нагрудник, вышитый золотом, можно пригнать рабов, чтобы держали над головой полог от солнца или дождя. Ничего из этого у Змея не было. Однако любой бы понял, кому надобно поклониться.

Держался он спокойно, если не сказать дружелюбно. Легкая полуулыбка кривила рот, а ливень промочил его одежду не меньше, чем платья остальных шляхов. Но глаз на Змея никто не поднимал. Только Влас с Шатаем рассматривали пришельца с наглым любопытством. Главарь степных воинов на степняка походил всего меньше. Высокий, худощавый, светлоглазый… Борода и усы его не отличались густотой и чернотой, а соломенные волосы, стянутые в низкий хвост, выделялись в толпе сынов Мертвых земель, как ярко-белый кончик лисьего хвоста.

У Власа свело глотку. Все затаили дыхание: на утоптанном пятачке земли перед воротами Тяпенок стояли два Змея. Один постарше, второй помоложе. И один годился другому в отцы. Да что уж! Отцом он ему и был. И, словно того мало, глаза Змея были ярко-синими, как у травознайки аэрдын.

Змей задумчиво пощипал редкие светлые усы, точно такие же, как и у Шатая. Спешился. На его лице могла бы смениться тысяча чувств, но даже ближники сумели определить лишь одно – досаду.

– Интересно как вышло, – негромко проговорил Змей вместо приветствия. – Вот же ведьма…

Другое дело Шатай. Он походил на отца по-колдовски сильно, однако каждая из мыслей, суетящихся в его голове, отражалась на лице. Удивление, страх, радость, снова страх, ненависть, обида… Надежда.

Стрепет ехал по левую руку Большого Вождя. Он тоже ступил на землю, но оглядываться не спешил, словно провинился в чем. Уж кто-кто, а он хорошенько рассмотрел Змея и давно уразумел, от кого ведет род найденыш, воспитанный Иссохшим Дубом. Уразумел, но смолчал. И всего меньше ему хотелось, чтобы кто-то из племени, а то и сам Шатай, выдал его тайну. Но Змею до Стрепета дела не было. Он спросил у Шатая:

– Как звать тебя?

– Шатай, – глухо выдавил тот.

– И откуда же ты взялся, Шатай?

Стрепет напрягся: того и гляди взлетит от натуги! Но Шатай и не подумал указать на него:

– Я найдэн в Пустых зэмлях. И воспитан стэпью.

– А кем рожден?

– Нэ знаю. Но даже слэпой увидит, что ты к тому приложил руку.

Змей самодовольно разгладил редкую короткую бороду:

– Я овладел многими женщинами. Но не думал, что хотя бы одна из них сумеет зачать.

– Многими? – Шатай глядел прямо в глаза Змею. Кто другой поплатился бы за подобную дерзость, но шляху, узнавшему эти глаза, терять было нечего. – И женщинами этих зэмэль тожэ?

Змей задумался, но думал он будто совсем не о том, о чем спросил его наглый шлях. Однако ответил:

– Да, и здесь я бывал тоже. Помню, что местные бабы горячи и упрямы. Их приятно ломать. Что же, раз ты спросил, верно, и она помнит меня?

Шатай процедил:

– Да. Она помнит.

Бедная Дола и хотела бы – не забыла. Потому что дочь с синими глазами, каковых ни у кого боле не встретишь на юге Срединных земель, служила живым напоминанием. Значит, не соврала. Значит, аэрдын не станет женой шляху, даже если Шатай чудом спасется, а срединный княжич отступится от нее.

Змей же рассуждал:

– Уж точно ты не рожден от моих братьев или от отца, потому что я убил их всех. – И вдруг заключил: – Стало быть… буду звать тебя сыном.

– Нэ будэшь.

– Почему же?

Шатай сжал кулаки:

– Потому что я убью тэбя.

Змей ядовито усмехнулся:

– Когда-то давно степная ведьма сказала, как я умру. Иногда я думаю, что она не соврала, потому что многие с тех пор пытались отправить меня в Тень. Те из них, кому достало ума передумать, сейчас несут мое знамя. Остальные досыта накормили смрадников. Тебя ждет либо одно, либо другое.

– Жэнщину, что взял ты против воли в этих зэмлях, зовут Дола. А ту, что воспитала мэня как родного, звали Нардын. Ты помнишь эти имэна?

– Я не запоминаю имен.

Шатай деловито кивнул. Таких слов он и ждал.

– Спэрва ты убил ту, что воспитала мэня. А послэ ты отнял ту, что выбрала мэня в мужья. Ты отнял их обэих, и тэпэрь я убью тэбя. И мнэ нэт дэла до того, что напророчила тэбэ вэдьма.

К Власу вернулся дар речи как раз вовремя, чтобы цыкнуть:

– Молчи!

Но Шатай плюнул на землю перед собой, тем самым нанося оскорбление врагу. Змей не обиделся:

– Все же ты не безродный щенок. Ты достойный сын своего отца.

– У мэня нэт отца. Нэт плэмэни. И нэ будэт жэны. Но у мэня есть мэсть.

Прежде чем слова сорвались с языка, сорвался с пальцев нож и стальной стрекозой полетел к Большому Вождю. Но прозвания не дают просто так – Змей ушел в сторону, рукоятью меча отбив клинок.

Влас едва в голос не застонал. Пропали мирные переговоры, пропала деревня! Но Змея выходка нежданного сына порадовала. Он рассмеялся:

– Теперь вижу, что не только лицом ты похож на меня, но и нравом. Что же, моя кровь не могла породить труса. Умеешь ли ты сражаться как мужчина или только бьешь исподтишка?

– Ты нэдостоин того, чтобы сражаться с тобой чэстно. Ты нэ чтишь обычаев. Ты бэрешь жэнщин силой!

– Я беру силой все, что пожелаю. Женщин. Воинов. Земли. А ты выглядишь так, словно побираешься у помойной кучи. Разве это лучше? Разве достойно сыну Большого Вождя стоять с горсткой земледелов и молить о пощаде?

Тут уж вступил Влас:

– Разве мы молили о пощаде?

Змей равнодушно пожал плечами:

– Сейчас или к закату, но вы падете на колени. Если станете упрямиться, то на брюхе ко мне приползут лишь немногие. Но приползут. Я видел это не раз в степи.

– Но ты не в степи сейчас. Ты пересек границу и ступил на Срединные земли, и здесь правят иные законы.

– А ты знаешь закон? – Змей вскинул над головой меч, крупные капли застучали по лезвию. – Вот единственный закон, который я чту. Кто ты такой, чтобы перечить ему?

– Я княжич Срединных земель. Начиная с границы и до севера – моя власть и власть моего отца. Уходи с миром, вождь из степи. Иначе объявишь войну не только этой деревне, но и всему Срединному княжеству. Тебе не совладать с нашими воинами.

Змей добродушно пихнул Стрепета локтем, но тот не улыбнулся в ответ, а лишь сильнее сдвинул к переносице густые брови.

– И где же ваши воины? Что-то не вижу никого, кто готов был бы пролить за тебя кровь. Я убью всех, кто встанет на моем пути. Сначала в этой деревне, потом в следующей, и так до самого края твоих владений. Срединные земли покорятся Змею, как покорилась степь.

– Стэпь нэ принадлэжит никому! – влез Шатай.

– Ошибаешься. Степь принадлежит тому, у кого достанет сил удержать ее.

– Довольно! – Влас приосанился и вышел вперед. – Я знаю, для чего ты явился в наши края. Тебе нет дела до этой деревни, как и до всех Срединных земель. Тебя привел он, верно? – Княжич перевел взгляд на Стрепета. – Что стоишь, вождь? Да и вождь ли ты теперь, если поклонился тому, кого так ненавидел?

Стрепет оторвал от земли тяжелый взгляд:

– Я защищал свое плэмя.

– Не ври хотя бы себе самому. Ты хотел отплатить мне за обиду. Верно? Такова цена твоей гордости? Что ж… – Влас отстегнул ножны и отбросил в сторону, а после бесстрашно пошел вперед.

– Стой, ты! Они тэбя исполосуют мэчами!

Шатай ухватил его за рукав, но Влас обернулся и ободряюще подмигнул шляху.

– Меня – может быть. Но после этого, дадут боги, битвы не будет. Теперь ты за главного, – сказал он.

Наконечники вражеских стрел глядели княжичу в живот, но он не дрогнул. Остановился грудь в грудь с бывшим вождем Иссохшего Дуба и сказал:

– Слушай же мое слово, Стрепет… – Лицо княжича закаменело. Он опустился на колени, и руки его подрагивали так, словно силились стянуть огромную открытую рану. – Вот моя голова. Руби. Я был глуп и совершил ошибку. Я прошу прощения пред ликом Рожаницы, – махнул он на нависающий над ними холм, – у тебя и у твоего племени. Я, и только я повинен в том, что мы не заключили мир, а стали врагами. И я готов кровью смыть этот позор. Возьми мою жизнь как залог мира. И пусть граница останется нетронутой.

Гордый, высокомерный княжич. Своевольный и упрямый. Надменный, непреклонный. Он стоял на коленях пред тем, кто протащил его на аркане через полстепи, и молил… нет, выторговывал мир ценою своей жизни.

Рожаница глядела на него сверху из морщин коры священной липы. Сколько стоит жизнь твоя, княжич? Не землю предков ведь спасаешь, не целое войско, не родичей. Лишь кучку упрямцев, таких же, как ты.

– Ну, – сказал Змей, – парень прав. Ты привел нас сюда. Руби. – Он подкинул меч в воздухе, поймал за лезвие и подал Стрепету.

Тот, помедлив, сжал рукоять:

– Эти люди чужие тэбэ.

Княжич покачал головой:

– Они мое племя. И я должен их защищать. Пришлось попасть к тебе в рабство, чтобы уразуметь это. Об одном лишь жалею.

– О чем жэ?

– Что того не случилось раньше.

Стрепет ногтем попробовал клинок – острый. А иных у Змея и не водилось. Большой Вождь следил, прищурившись и не мигая. Ну точно змей! Лезвие легонько поцеловало обгоревшую шею, но княжич не отпрянул. Напротив, он улыбнулся, откинул волосы на сторону, чтоб не мешались, и подставил голову:

– Руби, Стрепет. И пусть эта смерть станет последней на границе.

Изогнутый меч прочертил дугу в воздухе, Шатай вскрикнул и кинулся вперед, но багрец не окрасил серые дождевые струи – меч улетел в грязь.

– Ты был плохим вождем для своего плэмэни, – сказал Стрепет, – но ты измэнился. Я нэ стану казнить тэбя. Довольно и того, что ты уже принес мнэ в дар.

Не порадовало Змея увиденное… Вечно одолевающая его тоска отступила на миг, но вернулась стократ сильнее. Он поджал губы и поманил Бруна, что-то шепнул тому на ухо. Никто не глядел на них. Все глядели на бывших врагов, что встали один против другого и поклонились: наконец-то равные.

– Да будет мир меж нашими землями, – молвил княжич. – Свежего ветра в твои окна.

– Свэжэго вэтра…

Не видали прежде ни Срединные, ни Мертвые земли подобного. Вожди скрепили договор, каждый крепко сжал предплечье другого.

Руки их не успели разомкнуться, когда к Власу и Стрепету на негнущихся ногах подошел ближник Брун. Он открыл рот – сказать что-то, но передумал. Снова вдохнул, но и на сей раз не сумел заговорить. Покосился на Змея, и тот ободряюще кивнул. Знал бы Стрепет, с кем годами ходил в одном обозе, кого приблизил к себе после смерти сыновей, с кем делил костер… Брун медленно наклонился, вынимая из-за голенища сапога нож. Любой успел бы перехватить его и отбить атаку. Любой, кто поверил бы, что шлях покусится на своего вождя…

Брун вонзил короткое лезвие Стрепету под ребро и провернул. Бывший вождь упал, не проронив ни звука. Лицо его, заросшее лохматой бородой, скрылось в грязи, как мгновением раньше скрылся меч, что принял он из рук Змея.

– Смэрть трусам, – раздельно произнес Брун и голодной шавкой обернулся на Змея: все ли сделал, хозяин? После поднял отброшенный меч, обтер со всех сторон и вернул владельцу.

Змей принял его с гримасой брезгливости, смахнул стекающие по лбу бусины влаги и проговорил так, чтобы услышали все:

– Здесь вождь один. И имя ему Змей. Я решаю, быть ли миру или войне, а не этот слабак.

Влас таращился на нырнувшее в грязь лицо Стрепета. Лужа пузырилась, но поди разбери – дыхание заставляет бурлить ее или хлесткие струи воды. Где-то далеко-далеко выругался Шатай, звякнуло железо. Но кто с кем бьется, не понять…

Княжич с усилием перевернул Стрепета на спину, чтоб не захлебнулся:

– Вождь! Вождь, не смей умирать!

Над головой княжича оглушительно громко зазвенели клинки: то шляхи из племени Иссохшего Дуба кинулись биться за своего главаря. Бывшего, но все ж не потерявшего уважения. Влас и не заметил, как окружили его, обороняя, те, кого он звал врагами. В числе прочих сражался и Шатай. А княжич наклонился к Стрепету, ловя его последний вздох.

– Я жэ…

– Что, вождь, что? Говори!

– …сказал, что мира меж нашими зэмлями нэ будэт, пока жив… Тэпэрь… пришел срок.

На суровом лице вождя расцвела робкая улыбка. Нынче его встретит в небесных чертогах не только Хозяйка Тени. Его будет ждать та, с кем Лихо разлучило давным-давно.

Княжич дрожащей рукой закрыл навеки ослепшие глаза Стрепета, и разом звуки бойни заполнили все его существо. Крики и лязг клинков, стоны раненых. Остатки племени Иссохшего Дуба дрались как зверье, не чая выйти из битвы живыми. Тем и были страшны. Но немного их было…

Всего меньше Влас хотел втягивать своих людей в битву. Змей прав: не воинами были жители Тяпенок, лишь отчаянными земледелами. Хорошую хитрость княжич задумал на случай, если не выйдет договориться миром. Он заманил бы врага в селение, а попрятавшиеся мужики окружили бы их. Со сторожевых столбов полетели бы жалящие стрелы, полилась бы кипящая жижа, приводя в безумство противника… Навряд они бы выжили, да и саму деревню ждала разруха, но и войско Змея проредили бы так, что спасшиеся еще долго не совались бы к срединникам. Хорошая была хитрость… Жаль, что не довелось проверить ее на деле.

Влас поднялся, локтем вдарил прорвавшегося через кольцо защитников шляха и свистнул в два пальца.

Видимо, правы степные обычаи: не свисти – не будет жена любить. Потому что любить уже будет некого.

Условный сигнал пробудил засевших в засаде селян. Старики, с луками стерегущие врага, наконец пустили стрелы в полет. Крики тех, в кого вонзились наконечники, вплелись в песнь натянутой тетивы.

Быть сече…

* * *

Жестоки сыны Мертвых земель! Заместо воды пьют кровь, заместо мяса грызут тела врагов. Хозяйка Тени ходит за ними след в след, ибо ведает: где шляхи, там и ей найдется пожива. Шатай вырос с ними. Шатай стал одним из них и рубил без разбору своих и чужих. Но никому не ведомо, как сплетет Рожаница полотно судьбы; вот и вышло, что юный найденыш нашел семью дважды. В семье Иссохшего Дуба научился он зубами вырывать кусок посытнее, на языке железа и огня спорить с друзьями и недругами. В семье срединников узнал, что не стыдно вечерами шутить и петь песни, что и его, никчемного выкормыша, может выбрать женщина, что даже тот, кого ненавидишь всем сердцем, не предаст, когда дойдет до драки.

Они сражались с Власом спина к спине, и каждый знал, что другой скорее костьми ляжет, чем пропустит врага. Если смилостивятся боги и проведут через битву обоих, Власа и Шатая, то после они вновь начнут жалить друг друга едкими словами. Но то после. Когда мягкой тряпицей сотрут с клинков руду и перевяжут раны.

Шатай дышал сквозь стиснутые зубы и считал про себя удары. Во рту пересохло, колени подгибались от усталости, а противники снова и снова накрывали их черными волнами. Шляхи из племени Иссохшего Дуба мстили за павшего вождя. Тело Стрепета недвижимо лежало на земле, и отличить друзей от врагов можно было лишь по тому, что первые не отдавали его на растерзание.

Страшен был Змей! Не осталось в нем ничего от человека, лишь животная жажда и азарт! На щеках темнели капли крови, волосы слиплись. С небес падала вода, но его тело омывала лишь рдяная липкая жижа. Рожденный в чужом краю, Змей был истинным сыном Мертвых земель, потому что сам нес смерть.

Подле него рубился Брун. Убийца, чаявший заслужить уважение нового вождя, предав старого. Он жался к Змею, не решаясь выступить против бывших соплеменников, потому что ведал: себя не пожалеют, а порвут его на части те, кто звались когда-то Иссохшим Дубом.

Вправе ли Шатай горевать по погибшему? Он, лишивший Стрепета сыновей, похитивший пленников, предназначенных в дар Змею, сражавшийся с ним в Круге, ненавидевший вождя и вместе с тем признававший в нем мало не родного отца?

Шлях был не из тех, кто думает горькие думы. Шатай глядел на Бруна, и внутри у него разгорался пламень.

Рядом бился княжич. Своего меча он в толчее не отыскал, рубился клинком павшего Стрепета. Он ловко прокрутил меч, отгоняя сразу двух противников, кулаком ударил в лицо третьего, превратив его нос в размазню.

– Иди! – крикнул он, без слов поняв намерение приятеля. – Я прикрою!

Ревущим месивом обернулись вражьи бойцы! Не люди – бесформенный зверь когтями рвал собственную шкуру! Ликующие вопли смешались с криками боли, смех звучал проклятием, а проклятия будоражили нутро… А посреди всего этого махал мечом Брун, и Шатай видел лишь его.

Никогда прежде ни Тяпенкам, ни Иссохшему Дубу не доводилось видеть такой сечи. Однако пощады не просили ни старики, опускающие на головы степнякам тяжелые кувалды, ни старухи, камнями закидывающие неприятеля с высоты, ни молодые парни, падающие кровавыми мешками к ногам друзей.

Влас пробивался сквозь толпу с Шатаем вместе, отводя клинком когти Хозяйки Тени от того, кого день назад и сам бы не преминул отправить к праотцам. Но в битве иные законы, и он спасал жизнь шляху так же, как шлях спасал его.

Когда Брун оказался близко, Шатай набрал воздуха в грудь и что есть мочи закричал:

– Хэлгэ!

Не родилось еще на свете степняка, что стерпел бы такое обращение. И отчего-то все сразу поняли, для чьих ушей оно предназначалось. Брун повернулся к Шатаю.

– Нэ смэй говорить со мной, прэдатэль! – прорычал он.

– Пусть мэчи рассудят, кто из нас прэдал свой народ!

Они кинулись один на другого, а Влас – к Змею. Мало ли, решит защитить ближника и вместе с ним станет рубиться с Шатаем?

– Нэ тронь его! – запротестовал юный шлях. – Я убью его сам!

– Конечно, убьешь, – не стал спорить Влас, с трудом уходя из-под удара. – Я его только придержу для тебя.

Змей осклабился, но какой бранью угостил за наглость срединного княжича, Шатай уже не слушал. Нынче у него был один враг, а уж после можно взяться и за того, что посмел назваться его отцом и по попущению богов стал отцом аэрдын.

Снова удар, и от звона ушам стало больно, в глазах потемнело, но привычное к дракам тело без участия разума скользнуло вперед. Наконец Брун оказался на расстоянии удара, и Шатай замахнулся.

Первый же толчок сбил Бруна с ног.

– Я побэждал тэбя в плэмэни и нэ проиграю сэйчас! – взревел Шатай.

Редко бахвальство доводит до добра, не помогло оно и на этот раз. Пока противник медлил, Брун лягнул его под колено:

– Тогда мы оба сидэли у младшэго костра, а тэпэрь я ближник самого Змэя!

Согнувшая ногу боль не остановила Шатая. Он отпрыгнул в сторону, клинком встретил атаку:

– Лучшэ быть свободным у младшэго костра, чэм рабом у старшэго!

– Нэ тэбэ о том судить, приблудыш!

Мечи облобызались вновь, и на сей раз Шатай вложил столько обиды в удар, что Брун не выдержал: запястья его напряглись что есть мочи, но рукоять все одно вывернулась. Не успев проводить оружие взглядом, Брун пал на колени.

– Ты прав, Шатай, – сказал он. – Я был глуп и напуган. Нэ вэдал, что творю!

– Ты жалкий раб, – выплюнул тот.

– Да! Да, я раб своего господина! Нэ я убил Стрэпэта, это все Змэй! Он заставил мэня!

– Ты жалок. – Шатай поднял меч для последнего удара.

Брун взвыл:

– Пощади-и-и-и!

Будучи шляхом, Шатай и не задумался бы. Нет смысла жалеть слабых, степь заберет их так или иначе. Но остался ли шлях шляхом, породнившись с вражьим народом?

Шатай опустил оружие:

– Ты жалок. Мараться еще…

Он отвернулся, будто тут же забыв о побежденном. Но потерявший честь однажды уже не отыщет ее вновь. Ладонь Бруна метнулась к сапогу за ножом. Тем самым, что он вонзил в того, кому клялся когда-то в верности. Мгновение – и жало стремительно метнулось к колену Шатая. Перерезать сухожилие и добить упавшего, как собаку…

Если бы Брун заметил, как ухмыльнулся Шатай, он не довершил бы удара. Уж очень улыбка походила на ту, что блуждала на губах Змея. Шатай подпрыгнул и провернулся прежде, чем ступни вновь коснулись земли. Из-под подошв брызнула грязь, клинок свистнул, прочертив широкую дугу, а голова предателя Бруна, отделенная от тела, потонула в орущем человеческом стаде.

Шатай плюнул на землю. Имел ли он право казнить предателя, если сам нагрешил не меньше? Того шлях не ведал. Однако точно знал, что Стрепет, будь он еще жив, самодовольно хмыкнул бы в густую бороду: не зря все же взял к себе приблудыша.

Она носила имя Нардын и была слишком юна, чтобы брать себе мужей. А может, попросту не встретила еще того, кто стал бы достойным ее любви. В племени Дуба, тогда еще многолюдном, каждый был бы рад омыть ей ноги после дня в пути, хотя Нардын и не слыла красавицей. Кости ее были тонки, а колючий ветер часто приносил с собой кашель, и тогда впалая грудь Нардын краснела и шелушилась. Все берегли Нардын и жалели лишь о том, что навряд Рожаница подарит ей дочерей. Нардын усыхала, как и всё вокруг. Желтела трава, замыкались родники, синие очи озер навеки закрывались. Степь превращалась в Мертвые земли, и Нардын умирала с нею вместе.

Но случилось чудо. На границе Пустых земель молодой вождь поймал и приволок в лагерь мальчишку, дикого, как волчонок. Он отказывался говорить, хотя уже должен бы, не брал еды и лишь изредка пил. Все изменила Нардын. Сначала она просто сидела рядом, выплетая из обрывков кожи наручи, после стала приносить пищу. Все ближе подпускал ее к себе с каждым днем найденыш, пока наконец однажды не позволил коснуться. Она расчесала соломенные волосы и стала звать его Шатаем. Сам ли мальчишка открыл, как нарекла его мать, или Нардын придумала прозвание, того никто не ведал. Зато все видели, что дочь Рожаницы вроде кормит приблудыша, а крепчает сама. Степной ветер уже не награждал ее недугами, сухая кожа стала лосниться, как шерсть сытой кошки, а в вечно печальных глазах вновь зажглись смешливые искры.

Шатай признал в ней мать, хотя по возрасту скорее мог быть ей братом. Нардын же обрела счастье, на которое и не надеялась, – сына.

Тогда Стрепет подумал, что из мальчишки выйдет толк, – Драг и Оро задирали его с первого дня, но, если рядом была Нардын, Шатай отказывался молча сносить обиды. Недокормыш был слабее каждого из них по отдельности, зато сражался яростнее, чем сыновья вождя вместе.

А потом племя Дуба встретило Змея, и Дуб иссох.

В племени было всего три женщины, и ни одна из них не пережила той встречи.

Жена вождя билась наравне со всеми. Ни одному из мужей не пришлось видеть, как Змей берет ее. Она вонзила нож себе в живот, когда поняла, что проиграла.

Жену Кривого враги увели с собой, но уже к следующей ночи ее тело нашли в степи. Господин не пожелал тратить еду и воду на старуху, не способную ублажить его или его воинов.

Нардын умерла на глазах у Шатая. Она спряталась с ним в обрывках шатра и умоляла сидеть недвижимо. Но мальчишка не пожелал отсиживаться, пока умирали те, кто кормил его. Он выскочил из укрытия, и Нардын бросилась за ним. Когда Змей заметил ее, она едва успела отпихнуть сына.

Шатай не запомнил его лица. Лишь тяжелые шаги и смех, с которым он завалил женщину наземь. Но Нардын была слаба: приложи посильнее – и выбьешь дух. Когда Змей порвал платье на ее груди, Нардын уже не дышала, и Большой Вождь брезгливо отбросил ее худое тельце.

До самого конца битвы Шатай лежал подле нее, не отрывая взгляда. Казалось, моргни – и навсегда Хозяйка Тени укроет материнский лик черным пологом. Шатай глядел только на нее и по сей день не мог забыть навек опустевших темных глаз.

Казалось, с тех пор холодные ветра не приходили тринадцать раз. Змей не изменился. Лишь поступь его не казалась больше такой тяжелой, каковой запомнил ее беззащитный найденыш. Зато лицо… Шатай всегда знал, что это он сгубил Нардын. Не пожелал сидеть тихо, не смог защитить, не успел… А теперь он это видел. Нардын убил тот, чье лицо он, Шатай, носил все эти годы.

Змей упивался битвой. Дай волю – убивал бы своих и чужих без разбору. Рубил, топтал останки, хохотал, купаясь в восторге. Он был жесток тогда, много лет назад. Но нынче на человека не походил вовсе. Чудище, нелюдь – вот кто стоял пред Шатаем. И Шатай поднял меч, чтобы наконец избавить степь от его власти.

– Куда?! – Влас вырос как из-под земли.

– Я убью его!

Княжич за шкирку дернул друга назад, чудом избавив от встречи с острием вражеского клинка:

– Ты его и поцарапать не сможешь!

Верно говорил княжич. Пока Шатай бился с Бруном, Влас успел встретиться один на один со Змеем, и о той встрече долго будет напоминать располосованный бок. Влас зажимал его ладонью, а когда отпускал, руда стекала полноводной рекой и чернила штанину. А уж княжич куда как лучший боец, чем шлях, сидящий у младшего костра! Даже если этот шлях всем сердцем ненавидит убийцу матери.

Высоко в небе громыхнуло, да так сильно, что на мгновение холмы накрыло тишиной. То ли оглушило людей, то ли напугало так, что никто дышать не решался. После низкие тучи изрыгнули длинную золотую змею, и ударило вдругорядь, аккурат в корни священного древа на холме.

– Богиня гнэвается! – прокричал кто-то.

У Змея ажно слюна брызнула изо рта.

– Я здесь бог! Бейтесь! – кинулся он в самую гущу, подавая пример.

Уж кем-кем, а трусом Змей не слыл. Только благородства в его храбрости не было ни на птичий клюв. Одна лишь жажда… Мало что радовало Большого Вождя так, как льющаяся кровь, и он проливал ее столько, сколько не мог никто.

Влас теснил шляха прочь, но Шатай не желал спасаться. Он поймал княжича за плечо, срывая горло, закричал:

– Он убил мою мать! Он взял мать аэрдын!

Ливень обращался бурей. Воины оскальзывались и падали, сквозь грохочущую пелену не видать было не только врага, но и собственного меча. Небо опустилось так низко, что клинки раз за разом царапали его сизо-серое брюхо и выбивали желтые искры. Богиня гневалась на непослушных детей и готовилась раздавить их, как суетящихся мошек. Но те не слушали предупреждений…

– Заходи слева! – смирился княжич.

Приказ потонул в ударе грома, но шлях прочитал по губам. Вдвоем они направились к Змею. Ударили так, что никто не выстоял бы. Да, подло и со спины. Но разве есть место чести в бою? Где там сражаться лицом к лицу, когда каждый миг падает замертво один из тех, кто доверил княжичу жизнь?

У Большого Вождя словно на затылке глаза появились. Он вслепую выставил клинок, разом отбрасывая обоих противников, как щенят. Мечи еще не довершили рисунка, а кулак Власа, испачканный в крови, уже несся к боку противника. Змей увернулся, рука лишь оставила алую полосу на его рубахе. Шатай поднял ногу пнуть врага, но тот пихнул его в грудь и зарезал бы, не подоспей Влас. Еще удар, и еще, и снова. Трое плясали как один, и только богам известно, какой мукой отзывалось в телах каждое движение в этом смертельном танце.

– Ты сын своего отца, – рассмеялся Змей, едва не отрубив Шатаю кисть, – но сражаться не умеешь.

– Зато я умею!

Влас прыгнул злодею на спину и с ним вместе завалился в красно-бурое месиво, но и тут опытный воин одолел яростного мальчишку. Влас потерял меч и застонал, прикрывая вспоротый бок обеими руками. Пришел черед Шатаю вернуть долг. На сей раз он не позволил Большому Вождю обезглавить Малого.

– Твоя кровь – мое проклятье! – взревел шлях.

– Моя кровь – лучшее, что есть в тебе.

Мечи со звоном столкнулись, Змей играючи отбивал атаки. Первая, вторая, третья… Но ни одна из хитростей, которым Шатай успел обучиться у срединного княжича, не брала Змея.

– По́лно! Тебе не победить меня. Склонись! Склонись! Склонись!

Снова и снова Змей ударами добавлял веса словам. Уже не мастерством, а удачей и молитвами спасался Шатай от острия. Он завалился назад и едва успел приподняться на локтях.

– Ты слаб, – презрительно бросил ему отец. – Ты не должен был рождаться на свет.

– Но, как видишь, я родился, – процедил шлях.

– Да… – Сталь прочертила борозду через его грудь, разрезая рубаху и вышивая по коже алой нитью. – Ты родился… Убить тебя или… Вот что. – Змей показал зубы, и Шатаю почудилось, что клыки его и в самом деле полны яда. – Станешь моим воином. Я научу тебя держать меч.

Шатай плюнул в грязь:

– Да пошел ты!

Змей провел по зубам бледным языком.

– Да, так и будет, – задумчиво согласился он сам с собою. – Ты станешь моим воином. И быть может, получишь кусок моей власти. И женщин. Ты ведь изголодался по женщинам, сын? Ну так сможешь брать их столько, сколько пожелаешь.

В памяти вспыхнул образ аэрдын. Синие очи, пшеничная коса, ноги, бесстыдно обвивающие бедра срединного княжича… Она будет принадлежать лишь ему. Не все ли равно, одна кровь течет в их жилах или нет? Никто не скажет дурного слова и не посмеет помыслить о жене сына вождя. Быть может, только так и удастся стать ей мужем – презрев законы богов и отбросив честь? Уж чем-чем, а честью ради аэрдын он пожертвовал давненько. А княжич… ему он отрежет то, чем так гордится срединный ублюдок. И вырвет глаз просто потому, что так захотелось.

Столь яркой и сладкой была картина, что Шатай вздрогнул, когда Влас, отчего-то с обоими глазами, напал на Змея. Отец играючи отбил атаку.

– Ты останешься здесь, в грязи, или пойдешь со мной, – сказал Змей. – Ну?

Шатай открыл рот… Но заговорило небо.

Оно закричало так, что глухой услышал бы. И ответом ему стал стон земли. Долго она пела, любовью и уговорами взывая к своим детям, но пришел срок, когда земля боле не могла петь. Она стонала, умирая и захлебываясь кровью, а люди все продолжали вспарывать друг другу глотки.

Подсвеченные молниями, черные тучи на миг расступились, являя взорам разгневанные лики богов. Кто-то закричал и пал на колени, кто-то пуще прежнего зазвенел железом, взывая к милости и принося жертвы небожителям. Вот только не таких жертв желали боги… Священное древо на холме вспыхнуло, как сухая лучина; казалось, от дождя пламя лишь сильнее разгорается, выпуская из ствола мать-Рожаницу. Складки коры чернели и осыпались, дождевые струи плетьми хлестали по спинам нерадивых детей. В грохоте звучал не то крик, не то вой, и стало не разобрать, кричат люди или нелюди.

А после все разом прекратилось, замерло в предсмертной судороге, но лишь для того, чтобы ударить снова. Земля дрогнула, а холм, нависающий над маленькой деревней на границе Срединных и Мертвых земель, величаво сполз вниз, навеки укрывая людей.