Глава 24
Когда те немногие, кого не завалило землей, сумели подняться, буря лишь набирала обороты. Словно челн, разрезающий воду, холм разделил сражающихся надвое, и с какой стороны остались друзья, а с какой враги, было уже не разобрать.
Ком земли давил на грудь, Шатай с усилием откинул его и поднялся на нетвердые ноги. Окрест лежал погост. Поломанные руки и тела, пики и топоры, торчащие из рыхлой черной земли, стоны, доносящиеся откуда-то снизу.
– Влас! – Собственного голоса шлях не расслышал, лишь закашлялся от боли в груди. – Княжич, будь ты проклят!
Земля под сапогом зашевелилась, и Шатай пал на колени, раскидывая ее в стороны. Человек был жив и лепетал молитву Рожанице. Уже неважно, шляхом был тот человек или срединником. Шатай до пояса откопал раненого:
– Дальшэ сам!
И заковылял к следующему. Те, кто освобождался, помогали выбраться остальным. Намокая, земля тяжелела, и чем дальше, тем сложнее было доставать людей из-под нее. Непостижимая тяжесть давила на них: огромная ступня и кусачие мошки, не иначе.
– Помоги!
Шатай двинулся на зов, чтобы узнать в изуродованном теле одного из жестоких бойцов Змея. Нынче он не ломал чужие кости и не раскручивал над головою пращу. Он лежал под огромным валуном, и его тело ниже пояса было расплющено.
– Помоги… – повторил шлях, из его рта потекла бурая пена.
– Тэбэ ужэ нэ помочь. – Шатай осмотрелся, поднял выпущенный кем-то меч и сжал рукоять. – Могу лишь прэкратить твои мучэния.
– Да… – попросил умирающий, и шлях внял его мольбе.
Отчего-то убить на этот раз оказалось сложнее, чем в бою. Горло перехватило, воздуха не хватало, а дождь на щеках вдруг стал горячим. Неужто ради такой кончины сражались отчаянные воины? Неужто Хозяйка Тени не посчитала их достойными гордой смерти? Да и есть ли она – гордая смерть? Или в уродстве, что творится вокруг, и есть ее истинный облик?
Шатай не стал вытирать лезвие. Он знал: еще многие попросят обагрить его кровью.
Кого-то удалось выволочь на равнину. Таких забирали бабы, схоронившиеся в деревне. Милостью Богини сами Тяпенки остались стоять. Лавина слизнула войско, но не тронула избы. Лишь частокол покосился настолько, что превратился в деревянные мостки к домишкам. По другую сторону от завала суетились еще люди – то шляхи вытаскивали своих. Огромное войско Змея накрыло почти целиком, число выживших лишь немного превосходило княжью дружину. Но пока им было не до битвы, как и срединникам. Недобро косясь друг на друга, недавние враги проходили мимо, а то и вместе доставали на свет умирающих и мертвых. Уж не того ли желала Великая Мать, обрушивая на непослушных детей свой гнев?
Но чуду свершиться было не суждено. Оползень всего страшнее прошелся там, где кипела ожесточенная битва. Шатай, Влас и Змей сражались именно здесь. Власа пока было не видать, зато шлях сразу узнал фигуру отца в обрамлении серебряных струй дождя. Он стоял на оплывне, раскинув руки в стороны, и… хохотал. Под его ногами умирали люди, но Змею не было до них дела. Сами боги бросили ему вызов, и Змей принял бой!
Мудрые говорят: покуда змее не отсечешь голову, нечего и думать, чтобы рубить хвост. Змей прошелся взад-вперед, балансируя на неверной осыпи, сапогом отпихнул кого-то, кто, моля о помощи, вцепился в штанину. После повернулся, посмотрел из-под ладони. Мало что можно было разглядеть за стеной воды, но сына он нашел сразу. Змей помахал рукой и приглашающе махнул, мол, жду тебя. А после приложил ладони ко рту и закричал:
– Воины! Гордые шляхи! Не помню, чтобы в Мертвых землях было достойно спасать обреченных! Степь забрала лишь слабых и трусливых! Остальным же время праздновать!
У Змея все еще оставался шатер с рабынями, провизия и добрые воины, которых не задело обвалом. И, набравшись сил, они без труда возьмут лишившуюся почти всех защитников деревеньку.
Шатай двинулся к Змею, но остановился на полпути. Остановился, потому что услышал песню, слова которой придумал сам. Придумал для аэрдын. О вольном ветре и прекрасной деве. О мирных временах и плодородной степи, зеленеющей под ласковым солнцем. Исполняемая неумело, песня все одно была прекрасна. Она вплеталась в перестук дождя и давала надежду тем, кто уже не чаял дожить до следующего утра. По этой песне Шатай и отыскал княжича.
– А говорил, нэ слушаешь, что я там вою, – с облегчением выдохнул он, налегая на обломки дерева, придавившие Власа.
– Потому что под твой вой только помирать, – отбрехался тот.
Мало чести шляху, использующему благородную сталь подобно дрыну, но о том Шатай нынче не думал. Он подоткнул меч под бревно и хорошенько надавил, приподнимая.
– Ты смотри, – утер он лоб, – я вэдь и помочь могу, если сам никак нэ помрешь.
Княжич хотел еще чем-то отплатить за укол, но вместо того оперся о плечо друга и заковылял к Тяпенкам.
* * *
Раненых устроили в Старшем доме, но всего меньше княжич желал занимать место тех, кто больше нуждался в помощи. Вот только незадача: шлях его слушать не желал и силком волок к бабам, что перевязывали пострадавших. И откуда только силы взялись у мальчишки?! Но, едва переступив порог, они оба сели там, где стояли. Потому что по избе носилась, раздавая указания товаркам, травознайка с пшеничной косой. На озабоченном лице ее тревога то и дело сменялась страхом, но она гнала и то и другое, не давая слабины. Прочие девки на нее равняются, так что нечего!
А потом она увидела Шатая с Власом.
– Убью дуру, – восхищенно прошептал княжич.
– Я пэрвый, – поддержал шлях.
Аэрдын кинулась к ним и крепко поцеловала в губы сначала одного, потом другого, не заботясь о том, что там кто подумает. Отстранилась, влепила каждому по пощечине и снова поцеловала.
– Чтоб еще раз… – плакала-смеялась она. – Чтоб еще раз… чтоб только посмели…
Куда там ругаться! Все трое были живы, были рядом. А оплеухи можно и потом раздать…
* * *
– Вот, стало быть, так и вышло…
Влас с Шатаем сидели подле Дубравы Несмеяныча и глядели на него так, словно вот-вот покусают. Старик же лишь усмехался:
– А что? Бабе никто не указ. Что я ее, в мешок сунуть должен был?
Пробегающая мимо травознайка прыснула. В мешок ее, по правде говоря, и сунули. А как обоз отъехал маленько подальше, Шатай ее прямо так, в мешке, и передал Дубраве. Ох и бранилась тогда Крапива! Ох и стрыкалась! Мать с отцом, ясно, в том же обозе ехали, под охраной Посадника. Но пресечь ругань ни один не посмел. Наперво потому, что понимали, как недобро поступил с Крапивой княжич. Ну а еще потому, что под раздачу попасть опасались. Ушла в Мертвые земли от них девчонка запуганная, а вернулась женщина, что кого угодно в бараний рог согнет. Несмеянычу досталось всех больше, но его, старого вояку, не удивить было ни соромными словами, ни щипками да укусами, ни даже колдовством. Крапива ожгла его несколько раз, выпутываясь из ловушки, но то ли кожа у Дубравы огрубела, то ли сама лекарка понимала, что всего меньше он повинен в случившемся.
– Нет. – Влас проводил лекарку взглядом.
Отчего-то даже сейчас, когда она возилась с ранеными по локоть в крови и нечистотах, его колола ревность. Ладно бы еще со шляха одёжу стаскивала и обмывала от грязи. Этот хоть и сидит в печенках, но все ж свой. А тут невесть откуда мужики выбрались, а она к ним как к родным… Так пойдет, не два жениха будет у аэрдын, а двадцать!
Княжич задумался и долго молчал, но все же вернулся к разговору:
– Ты не должен был. Тебе ее сразу в мешке и передали. Попросили только довезти в целости.
– А что она, не целая, что ли?
Влас поворотился к Шатаю. Тот сидел понурившись. В конце концов, его вины в случившемся было всего больше.
– А ты о чем думал?!
– О том, что ты тут один остался! – отрезал шлях. – И что если тэбя кто и убьет, то я!
Дубрава похлопал княжича по плечу, и тот не увернулся потому лишь, что сам сидел с туго перевязанным торсом и двигаться лишний раз не рисковал.
– Ну, чего парня винишь? Он все по чести сделал. Это я недосмотрел за егозой вашей.
В глазах Несмеяныча сверкали смешливые искры, морщины расцвели, подобно позднему урожаю. Недосмотрел… а старался ли?
– Голову бы тебе за такое снять! – пригрозил княжич. – Из-за тебя княженка посередь битвы оказалась!
– Княженка? – удивился Шатай. – С чэго это вдруг?
– А то ты не знаешь! – фыркнул Влас.
Шатай крепко сжал челюсти: княжич умен, а перед битвой Шатай наболтал достаточно, чтобы сложить одно с другим.
Дубрава только руками развел:
– Вот-вот! Она княженка, а я всего-то воевода. Я ей не указ!
– Зато я тебе указ!
– А ты мне приказов не отдавал. Меня вон шлях попросил за ней присмотреть. Не ты.
Сам Несмеяныч пока сил толком не набрался, Власа же Лихо снова наградило ранением, и воевода не преминул добавить:
– Без нее ты б и вовсе дух уже испустил. Как и остальные, кого сюда приволокли.
– Неправда! Меня чуть задело…
Доказывая правоту, княжич попытался вскочить, но со стоном завалился обратно на лежак, устроенный для него у очага. Правду молвить, ранение на сей раз действительно было не таким уж и тяжелым, но оттого не менее болезненным. Зато прочие увечные… Да уж, навряд без Крапивы хоть половина из них избежала бы встречи с Хозяйкой Тени.
Наконец лекарка улучила время навестить своих мужчин. Была она вся потная от беготни и жары, металась то к очагам, на которых ее помощницы варили снадобья, то к больным, но не жаловалась. Того больше – улыбалась. Все ж любимое дело мило сердцу даже в темные времена.
Она плюхнулась на лежак и ласково убрала упавшие на лоб Власу волосы. Тот победоносно покосился на Шатая: раненого или нет, а его она первым приголубила.
– Не кровит? – спросила она.
– Не знаю. Проверь.
Вздохнув, лекарка полезла смотреть повязки, Влас же нахально ухмылялся шляху в лицо и обнимал ее. Когда же Крапива отстранилась, поймал за запястье и притянул обратно:
– Кто тебя просил возвращаться, а? Сказать, что с тобой сделаю, когда выберемся?
Прежде Крапива покраснела бы, нынче же оперлась локтем над головой княжича и склонилась над ним низко-низко. Выдохнула:
– Ну, скажи.
– Подол задеру и бить стану по заднице! Пока скулить не начнешь!
– Я?
– Ты!
– Это кто еще скулить будет, – дерзко фыркнула Крапива и ткнула его пальцем в повязку. – Кабы тебя в бою не ранили, я бы постаралась. Это ж додуматься надо: живого человека – и в мешок! Лечись пока. А как заживет, поговорим.
Настал черед Шатая ядовито ухмыляться, но лишь до тех пор, пока аэрдын не повернулась к нему.
– А ты что скалишься? Думаешь, твоей вины тут меньше?
– Я тэбя защищал!
– А я о том просила?! Один среди вас умный мужик; жаль, не за него я замуж пошла!
Дубрава Несмеяныч приосанился, седые усы его браво встопорщились.
– А что, я, может, и не против…
– Нэт!
– Ты-то куда лезешь, дядька!
Молодые парни возмутились, да сами того так перепугались, что Несмеяныч с Крапивой хором прыснули.
– А что? Я хоть и стар, но еще о-го-го! Так что смотрите у меня!
Лекарка погрозила всем троим пальцем и снова умчалась по своим лекарским делам, а Дубрава поглядел ей вслед как-то странно, отчего Влас с Шатаем неуютно поежились. Невдомек им было, что вояка вовсе не о том думал, о чем они. Старый хитрец лишь хвалил себя за то, что, вопреки воле княжича и просьбе шляха, развязал травознайку и сурово объяснил, что к чему. Она выслушала, сдвинула брови и отдала приказ с твердостью, каковая не у каждого Посадника имеется, а воевода подчинился и развернул коня.
* * *
После битвы разлеживаются лишь мертвые да умирающие. Остальным же, кого не коснулась крылом Хозяйка Тени, забот хватало: перетащить раненых, поднять рухнувший частокол, собрать потерянное оружие… Мужики и рады: черной богине назло они славили жизнь трудом. Со всеми вместе трудился и Влас, и не было такой работы, каковой бы княжич побрезговал. Ему бы, как и велела травознайка, лежать да рану не тревожить, но куда там! Так уж повелось, что мысли расставить одну к другой Власу удавалось, лишь когда он занят делом. И мысли все были о синеглазой лекарке да светловолосом шляхе. А еще о Змее, на которого оба они походили, как брат и сестра.
Когда на глаза княжичу попался Шатай, он дальше тянуть не стал:
– Эй, шлях! Поди сюда.
Шатай привычно скорчил гримасу: еще он приказов от срединника не слушал! Но подошел и взялся за другой конец бревна, к которому примеривался княжич. Понесли.
– Аэрдын запрэтила тэбэ труд, – не преминул напомнить он.
– Запретила, – не стал спорить Влас. – Она знает?
Шлях равнодушно дернул плечом:
– Эсли нэ сдохнэшь, я эй нэ скажу.
В самом деле не понял или лишь сделал вид?
– О Змее.
Шатай сбился с шага. На мгновение вся тяжесть легла на Власа, и тот едва нутро не изверг через рот. Рана на боку снова закровила.
– Мать открыла ей тайну в дэнь, когда мы приэхали в дэрэвню… Но она нэ знала имэни.
Влас медленно вдохнул и выдохнул, а после велел:
– Положим-ка бревно.
Он коротко замахнулся: заслужил поганый шлях по роже! Но Шатай ранен не был и двигался споро, так что удар вышел такой, что и сказать стыдно. Отдышавшись, Влас пообещал:
– Я тебе кишки выну и за них на березу подвешу! Почему не сказал сразу?
– Потому что ты был бы слишком рад, – развел руками Шатай. – А я надэялся, что это ложь или ошибка.
– Бесчестно борешься, шлях!
– А ты?
– А я… – Влас замахнулся вдругорядь, но плюнул и сел на бревно. Придавил промокшую повязку: не зря все же лекарка воспретила ему вставать. – Дурень я избалованный.
Шатай в охотку согласился:
– Дурэнь и эсть. – Он сел с княжичем рядом. – Шляхи привычны дэлить жэнщин. Дажэ тэм, кому повэзло назваться мужьями, нэ всэгда достаэтся ласка жэны. Так что нэ думай, будто я пэрэстану защищать эе. Мужэм или братом – нэважно.
– А ты не думай, что теперь сможешь от меня избавиться, – отбрехался княжич. – Теперь-то уж мы почти семья.
Шатай посмотрел на холм, отгородивший Тяпенки от Змея, и задумчиво протянул:
– Да уж, с родней мнэ нэ вэзет.
* * *
Сначала буря грозила пробить крышу Старшего дома. А ведь общинная изба ставилась на совесть, крепче и основательнее прочих. Но лекарка на то не жаловалась, ведь только благодаря непогоде бойня прекратилась, а враги разделились надвое по разные стороны обвалившегося холма. Впрочем, можно ли величать их теперь вражьими народами? Те, кого Крапива помнила по племени Иссохшего Дуба, ютились в деревне вместе с недавними недругами. Шатай сказал, что они и сражались с ними вместе после того, как Брун зарезал вождя.
– Где же Брун теперь? – охнула лекарка.
– Тэпэрь он там, где ему и мэсто. В грязи, – ответил шлях.
Беда напомнила о себе, когда буря стала слабеть. Грохот, заглушающий иной раз голоса, стих, по стенам прекратила струиться вода, все реже ударяли кулаками в громогласный бубен небесные жители. В другой день то было бы к счастью, но не нынче.
Крапива выскочила на крыльцо за котлом, нарочно поставленным под дождь. Воды набралось под самый обод, пришлось слить лишнее, и все равно девка не без труда подняла ношу. Доволокла бы и сама, но тут за ней следом выглянул Шатай.
– Зачэм одна выходишь? – недовольно пробурчал он, отбирая котел. – Мало ли…
Крапива кивнула на нахохлившегося дедка, наблюдающего за врагами с высоты. Дозорный спрятался в ветвях раскидистой яблони и укутался в плащ. Цепкий, что клещ: как бы дерево ни ходило ходуном от ветра, оставался на месте и неотрывно следил за врагами.
– Крикнет, случись что. Да и не до нас им пока…
Собралась уж вернуться к раненым, но Шатай крепко сжал ей локоть:
– Постой, аэрдын.
Железное дно котла глухо стукнуло о ступеньку.
– Змэй выжил. Я видэл его.
Крапива помрачнела. Этого бы первым раздавить, а поглядите-ка, боги сберегли…
– Пока гроза не утихнет, он не нападет. А после поговорим.
– Гроза ужэ утихает… И Змэй нэ станэт говорить. Он продолжит биться.
– Тебе почем знать? Змей тоже человек, небось и ему тошно, что столько народу полегло.
– Нэт. – Шатай покачал головой. – Змэй нэ чэловэк. Он тварь. – Костяшками пальцев он стер капли воды с ее щеки. – Уходи, аэрдын. Бэри жэнщин, и спасайтэсь, пока еще можно.
Известный лишь деревенским лаз, по которому Крапива с Дубравой пробрались обратно в Тяпенки, сгинул вместе с частоколом, окружавшим селение. Что же, тем проще будет уйти в лес. И навряд кто-то заметит беглянок, пока бушует гроза. Лекарка высоко вздернула нос:
– Вот еще! Я не брошу раненых!
– В мэшок бы тэбя, – мечтательно проговорил Шатай.
– Пробовал уже. И что?
Шлях невесомо коснулся губами ее темени:
– Я должэн обэрэгать тэбя. Я вэдь брат тэбэ.
– Оберегать как брат, – весело согласилась она, – и слушаться как мужчина. Так Рожаница завещала.
– Да…
Завещала. Много что Рожаница завещала из того, что Шатай уже нарушил. Шлях с отвращением посмотрел на курган, под которым остались погребенными десятки, если не сотни воинов. Совсем юный, он к своим годам пережил куда как больше, чем Влас и Крапива, вместе взятые. Как знать, вдруг он и мудрее их обоих окажется?
Шатай поймал ее за рукав и дернул на себя. Крапива поскользнулась, упала в его объятия и на миг нырнула в темноту.
* * *
После позорного сражения Змея не радовали ни наложницы, ни обозы с пищей и оружием, что удалось сберечь. Запасы и рабыни, как водится, шли в самом хвосте войска, оттого оползень не задел их. Но что толку, если оружия теперь больше, чем уцелевших людей? От несметного воинства осталась жалкая кучка, которой едва хватит снести деревню, когда закончится гроза. И уж он постарается, чтобы срединники и предатели-шляхи успели пролить изрядно слез, прежде чем он позволит им умереть.
От ветра и воды их спасали своды того самого холма, что похоронил остальную часть воинства. Кто-то даже смел роптать, мол, Рожаница сказала свое слово, уходить надобно, а не вдругорядь испытывать ее терпение. Тогда Змей выволок из шатра одну из рабынь и крикнул:
– Если боги хотят остановить меня, так пускай сделают это. Ну!
Когда же ответа не последовало, он втоптал голову женщины в грязь и держал так до тех пор, пока она не перестала дергаться.
– Вот где ваши боги, – сказал Змей. – Тем же, кто все еще со мной, я жалую награду.
Шляхи сомневались недолго. Рабыни, горячая пища и сухая одежда усмирили их нрав. Боги далеко, и есть ли им дело до людей, поди пойми. А тепла и ласки хочется уже сейчас.
Полы шатра раздувались от порывов ветра, а воду, проминающую крышу, то и дело приходилось сливать. Но невольницы ублажали мужчин, и те все меньше вспоминали о гневе Рожаницы. Одного только Змея не радовал ни очаг, ни покладистая Лада, уже дважды предлагавшая себя господину.
С тоской и яростью Змей был знаком, а вот чувство, одолевающее его сейчас, оказалось в новинку. Однако, когда ему донесли о мальчишке, явившемся на поклон, Змей не удивился. Все пред ним падали ниц. Рано или поздно. Ясно, что и этого стоило ждать.
Полог шатра откинули, и мальчишка вошел; Змей брезгливо поморщился. Промокший, чумазый, тощий, жалкий. И это – его сын?! Его кровь? Тот, чья воля к жизни оказалась настолько сильна, что поборола чудодейственное снадобье, раз и навсегда лишившее Змея возможности продолжить род?
Впрочем, в одном ему было не отказать. С собой мальчишка, имени которого Змей не запомнил, привел девку. И девка была хороша! Она уставилась в землю и не смела поднять на него глаз, неумытая и потерянная. А какой еще быть бабе, что попала на войну? Но Змей не был брезглив. Он мог бы разложить ее прямо такую, удерживая за пшеничную косу, отяжелевшую от дождя. Добрый подарок принес ему сын!
Змей пригладил усы и редкую светлую бороду, упиваясь напряжением, что повисло в шатре. Согнул одну ногу и небрежно оперся о колено.
– Ну, – произнес наконец он, – с чем пожаловал… сын?
Не зря он держал подле себя немолодую, но понятливую Ладу. Рабыня налила в кубок багряного вина и подала господину. Змей отхлебнул, выжидая, что скажет мальчишка.
Тот расправил плечи и гордо вскинул подбородок, но выше и крепче от этого выглядеть не стал. У него и голос звучал по-девичьи высоко, а под конец так и вовсе сорвался.
– Мало чэсти тому, кто сражается нэ с воинами, а с сэлянами.
Змей хохотнул:
– Честь придумали те, у кого недостает силы, чтобы победить. Напомни, как там тебя?
– Шатай…
– Шатай… Имя для труса. Я выберу тебе новое, если заслужишь. Так вот, Шатай, разве много чести в том, что ты явился ко мне?
– Нэт, – ответил мальчишка. – Но я готов отдать свою чэсть тэбэ. Потому что иногда жизнь дорожэ чэсти.
– А это верно. Жизнь ценнее прочего. И ты не глуп, раз решил сберечь свою.
– Нэ свою. – Шатай глядел исподлобья, готовый вот-вот кинуться на отца. Но меч отобрали караульные, да он и оружный не справился бы с Большим Вождем. – Я здэсь, чтобы спасти жизнь сэстры.
Девка, что мальчишка приволок с собой, вскинула ярко-синие глаза. И хотя Змей нечасто любовался на свое отражение в воде или начищенном железе, он узнал их. Узнал – и не поверил.
Он побывал на юге Срединных земель лишь однажды. Тогда Змей был моложе и глупее, с ним было совсем мало людей. И, что всего главнее, тогда он еще не получил свое предсказание и не выпил зелья, оборвавшего род. А еще тогда он увел с собой женщину. Гордую, статную. Она не желала кланяться и не покорилась даже тогда, когда он волоком протащил ее по степи. Мальчишка назвал имя Дола, но Змей тогда не спросил ее имени, оно было ему ни к чему. Разве может такое случиться, что, сбежав, рабыня спаслась не одна?
Взгляд девки горел непокорным пламенем. Казалось, она вот-вот вырвет запястье из ладони Шатая и… нет, не побежит. Такие не бегают. А вот кусаются и царапаются до последнего, до тех самых пор, пока мужчина, навалившись сверху, не покажет, где их место. Так она поступит. Так поступила и ее мать.
Змей медленно провел языком по губам:
– И что же, ты поклонишься мне и понесешь мое знамя лишь ради того, чтобы она жила?
– Да.
– А знаешь ли ты, – ненадолго прикрыл глаза Змей, представляя то, о чем говорит, – что я могу приказать своим воинам и они будут брать ее по очереди до тех пор, пока она не перестанет кричать?
Девка прижалась к брату, осознав наконец, куда попала. Да и у мальчишки черты ожесточились, сделав его совсем неотличимым от отца.
– Ты звал мэня к сэбэ. Обэщал власть и жэнщин. И я пришел. Сдэржи свое слово, и я вэсь твой.
Змей развел руками:
– Как же узнать, что ты не лжешь? Положим, я сделаю тебя своим воином, и эта…
– Сэстра.
– Баба. Эта баба останется жива. Почему бы тебе не перерезать мне глотку, как только представится случай?
– Потому что я буду тэбэ вэрэн.
– Верность не обещают. Ее доказывают.
Рука Шатая привычно метнулась к поясу, но ножен при нем не нашлось.
– Я докажу. Скажи мнэ, кого зарэзать, и я сдэлаю это.
– Убивать легко, – задумчиво протянул Змей. – Я возьму другое.
– Что?
– Ее.
Синеглазая сжалась в комок. От нее повеяло страхом. Ох, как сладко от нее повеяло страхом! Как быстро этот запах пробудил в Змее желание!
– Не бойся, – хлопнул он себя по колену, – иди сюда. – И Шатаю: – Я не убью ее и даже не сделаю слишком больно. Но первая ночь – моя. А ты будешь смотреть и тем докажешь свою преданность.
У Шатая затряслись ладони.
– Нэт!
– Ну или я могу кликнуть десяток… нет, лучше два десятка парней. Они давно не пробовали никого новенького.
– Она твоя дочь! Боги свидэтэли…
– Нет никаких богов, кроме меня! – рявкнул Змей. – Я могу брать все и всех, кого пожелаю!
– В ее жилах тэчет твоя кровь…
– Она потечет по земле, если вы оба не подчинитесь!
– Я пришел к тэбэ ради нэе. Сжалься. – Помедлив, Шатай опустился сначала на одно, после на другое колено и униженно пополз к отцу. – Я поклянусь тэбэ в вэрности, но ее…
Змей скрипнул зубами – он не терпел, чтобы с ним спорили.
– Никто не тронет ее. Только я. Один раз. А после дам тебе обещанное.
– Лучшэ убэй мэня.
– О, я убью, не сомневайся. Но лишь после того, как ты увидишь, что станет с ее телом, если попробуешь предать…
– Отец!
Голос прозвучал необычайно твердо. Не всякая девка пред родичами так сможет, что уж говорить о Большом Вожде. Но синеглазая не дрогнула.
– Отец, – повторила она, – одумайся! Я – кровь твоя! Я и Шатай. Столько лет ты сеял лишь боль и горе, но наконец твое семя дало иные всходы. Что это, если не воля Рожаницы? В нашей власти все изменить, в нашей власти возродить степь и принести мир Мертвым и Срединным землям!
Песнь степи грозным набатом звучала в словах аэрдын. Шатай слышал ее, но Змей уже нет. Он не дал ей договорить:
– Власть здесь только у меня. И воля тоже только моя. Ты мне не дочь, а всего-навсего очередная баба, и мне нет дела до того, чья кровь течет в твоих жилах. Ты ляжешь под меня или умрешь.
Тень легла на чело аэрдын. Она сухо коротко кивнула и скинула плащ, а после него сарафан. Осталась в льняной рубахе, едва прикрывающей колени.
– Сдержи данное слово, – сказала Крапива, – и я возлягу с тобой.
Вся ненависть, подготовленная для отца, выплеснулась из Шатая на сестру.
– Срэдинная шлюха! Ты нэ посмэешь!
Но Змей дружески похлопал по щеке сына и сказал:
– Она поумнее тебя будет. Сядь здесь и смотри. Поглядим, чего стоит твое обещание.
В синих глазах стояли слезы. Девка обхватила себя руками, но тем самым лишь сильнее очертила тканью грудь:
– Он вправе требовать, Шатай… Прости меня. Так… так нужно. Докажи ему…
Негнущимися пальцами она стащила рубаху с одного, а после и с другого плеча. Змей одобрительно следил, как скользит по округлым бедрам ткань, как по обнаженной коже разбегаются мурашки – не то от холода, не то от страха. Кто-то из воинов подал голос:
– Все ж лучше, чтобы послэ дэвку отдали нам!
И Змей, сам от себя не ожидая, рыкнул:
– Прочь пошел! Все прочь, кроме рабынь!
Мужчины вышли, а самый неугомонный получил от приятеля оплеуху: такого представления лишились лишь оттого, что у кого-то слишком длинный язык!
Девку не сильно-то успокоило то, что свидетелей ее унижения стало меньше. По щекам скатились крупные капли, и она зло вытерла их плечом.
Нет, Змей не сдержит слова. Девка хороша, и взять ее лишь однажды – великое упущение. И ему нет дела до того, насколько противно богам и людям то, что он собирается сотворить с нею.
Шляхи часто обсуждали, что степные женщины пригожи, но Змей с тем не соглашался. Невысокие, с раскосыми глазами и обветренной кожей, с темными пятнами, появляющимися на лице и ладонях еще раньше, чем девки входили в лета… Приноси женщины ему больше удовольствия, Змей давно велел бы привозить к себе рабынь из Срединных земель. Чтобы они были похожи на ту, его первую. Но невольницы, как и все прочее, с годами перестали радовать его. Эта же… Что ж, она будоражила нутро. Похожая на мать, зацелованная солнцем, с густыми, не то что у шляшенок, волосами, с огромными испуганными глазищами-озерами. Нет, все же глаза он ей после выколет. Не дело. Кожа нежная и мягкая даже на вид, ни шрама, ни родинки. Так и тянет нарисовать лезвием ножа алый узор! Впрочем, узор на коже у девки вроде и без того был. Едва заметный, зеленоватый… В полумраке шатра не разобрать, жилы проглядывают сквозь тонкую кожу или странный рисунок, напоминающий стебли крапивы.
Шатай дернулся, но Змей перехватил его. Кому стороннему показалось бы, что отец крепко обнял сына, на деле же Змей ударил его в живот и, прижимая к себе, прошептал:
– Сиди смирно, щенок, или меж ее ног окажется меч!
Шатай шмыгнул носом и сел, недвижимый как камень.
– Иди сюда и ложись. – Змей кинул на пол перед собой звериную шкуру. – Не так! Медленно иди. Красиво. Так, как вы, бабы, пляшете.
Судорога прошлась по ее телу, но девка оказалась неглупа и спорить не стала. Пошла в самом деле так, что воздуха перестало хватать.
– Глядите! – засмеялся Змей, указывая на пленницу. – Вот как надо ходить! Вы же двигаетесь, как звери!
Наложницы не ответили и лишь отодвинулись еще немного, дабы господин не обратил свой взор на одну из них: пусть вдоволь натешится с новой девкой, лучше не мешать.
А двигалась та и верно будто рыбешка в воде! То шагала плавно, почти невесомо, то юрко ныряла вниз, покачивала бедрами, как плавниками. Танцевала, а не шла! Когда же наконец опустилась пред господином на брошенную шкуру, у того от нетерпения в глазах потемнело. Он накинулся на нее, как смрадник на добычу, придавил к шкуре, заломил руки…
– Хочу, чтобы ты кричала, – сказал он и впился в губы Крапиве долгим влажным поцелуем.
Она снова содрогнулась. От страха? От отвращения? От ответного желания? Змей не ведал. Обезумевший, он срывал с себя одежду, дабы всем телом прильнуть к красавице, взять все, что женщина может дать мужчине.
Он ждал, что Шатай встанет на защиту сестры. Уверен был, что попытается остановить непотребство. Но Шатай сидел затаив дыхание. Так тихо, что стоило заметить это раньше…
Кожа девки была гладкая и теплая. Нет, горячая. Кипяток. Железо раскаленное! Слишком поздно Змей понял, что сейчас жар принесет с собою боль. А девка вдруг переменилась в лице. Не напуганная рабыня, не униженная дочь лежала под ним, а жестокая богиня. Она обхватила его ногами и руками, прижалась всем телом.
– Получи же то, что заслужил, – прошептала Крапива.
Змей заорал, а бесшумно подкравшийся Шатай поднял нож, что так удачно успел выкрасть у отца. Воином он, может, был и не самым умелым, зато лазутчиком – каких поискать.
Шатай поймал ее за рукав и дернул на себя. Крапива поскользнулась и на миг нырнула в темноту. Но лишь для того, чтобы в следующее мгновение оказаться в объятиях брата.
– Когда впэрвые увидэл тэбя… Вон там, в том домэ…
Шатай кивнул на избу Свеи. Окна ее нынче зияли черными провалами – все, включая Матку, трудились под началом лекарки.
– Сразу влюбился? – смущенно улыбнулась Крапива.
– Нэт…
Девка вспыхнула:
– Как это нет?!
Шатай же лишь крепче прижал ее к груди:
– Понял, отчэго ваша власть над нами так сильна. Дочэри Рожаницы прэкрасны… И тогда я узрэл это. Но понял… понял много позжэ, почэму богиня благословила вас.
– И почему же?
– Потому что вы мудрэе и смэлэе нас. Пока мы борэмся друг с другом, вы лэчитэ. Кормитэ. Рожаетэ дочэрэй. И вы нэ прогоняетэ нас, когда мы проигрываем битвы. Ты жэлала княжичу смэрти? Там, в стэпи. Он вэдь обидэл тэбя.
Он шляха пахло сырой землей и кровью. Всего сильнее Крапиве хотелось умыть его чистой водой, чтобы боле ничто не напоминало о жестокой сече.
– Наверное… Поначалу…
– Он обидэл тэбя. И продолжал трэпать языком, но ты все равно нэ отомстила ему.
И верно, продолжал. Как дикий волчонок, оказавшийся в теплой избе, кусался снова и снова, уверенный, что его приволокли лишь для того, чтобы выждать и напасть.
Крапива покачала головой:
– Нет. Не желала. Боялась его, это да. Но смерти он не заслужил. Хорошую трепку разве что, ну да ее он и так получил.
– А шляхам? Тэм, кого привел Змэй?
– Я просто хочу, чтобы они ушли, – прошептала травознайка.
Шатай коснулся губами ее темени:
– Вот поэтому.
– Что?
– Поэтому я люблю тэбя, аэрдын.
С навеса тонкими струями стекала вода. Еще немного – и струи станут каплями, а там и вовсе пропадут. И тогда попрятавшиеся от непогоды люди снова превратятся во врагов и друзей.
Шатай подставил под струю ладонь, набрал пригоршню и плеснул себе в лицо.
– Все жэ плохо, что ты нэ уехала с Посадником, – сказал он.
– Ты тоже не уехал.
– Тогда этот наш… – криво усмехнулся он, – погиб бы.
– Да.
– Он хотэл остановить бой в одиночку. Но нэ знал главного.
– Чего же?
– Что змэе надо рубить голову. – Шатай отстранился, но продолжал сжимать плечи Крапивы, словно это придавало ему сил. – Много раз мы с ним рэшали, кто храбрэе или умнэе. Но забыли о главном: Рожаница оставила нам своих дочэрэй. И слушать нужно их. Поэтому я скажу тэбэ, что узнал и что задумал, а ты рэшишь, будэшь ли со мною рядом.
Все, чем Змей унизил степь, стократ усилилось и вернулось к нему. Ожог, схожий с теми, что оставляют листья крапивы, не разлился по коже, а проник до самых костей, отрывая от них мясо. Тот, кого боялись и ненавидели, орал и плакал, как мальчишка. А аэрдын лишь крепче прижималась к нему обнаженным телом, и оно дарило не наслаждение, а новые и новые волны боли.
– Заслужил, – шептала травознайка, и синие глаза ее полнились не страхом, нет. Торжеством!
Стальная стрекоза вспорола кожу. Пол окрасился алым, а лицо Шатая – ликованием. Лезвие ножа выскользнуло из раны лишь для того, чтобы вонзиться вновь. Он готовился бить снова и снова, пока труп Змея не превратится в бесформенное месиво, пока не исчезнет все, напоминающее, что когда-то и он звался человеком. Но Змей не зря слыл умелым воином. Он вырвался из объятий подлой девки и пихнул Шатая так сильно, что худощавое тело впечаталось в кожаную стену шатра, а та, прогнувшись, снова выбросила его вперед. Нож упал меж противниками. Однако воины, заслышав возню, не вбежали и не выручили господина: Змей славился жестоким нравом, и мешать ему учить уму-разуму рабынь никто не посмел.
– Я убил своего отца и братьев. – Тяжело дыша, Змей поднялся в полный рост. Из раны чуть выше пояса струилась кровь, а тело в тех местах, где касалась его аэрдын, напоминало освежеванную тушу. – Я не доверился бы ублюдку, которого принесла неизвестная шлюха.
Шатай тоже вскочил:
– Правильно. Потому что этот ублюдок убьет тэбя! – И он вновь кинулся на отца.
Один и другой потянулись к клинку, но столкнулись и завозились, пачкаясь в крови. Шатай мазнул по рукояти кончиками пальцев, Змей придавил его руку сапогом, удар – и вот уже нож недосягаем для обоих.
– Ее звали Нардын, и она была моей матэрью! А ты убил ее! – прохрипел шлях.
Змей ответил:
– Твоя мать была шлюхой и получила то, что положено шлюхам! Твою сестру ждет то же самое!
Копошащийся клубок тел всего меньше походил на отца и сына. Схожих лицами, теперь их незримой пуповиной связала еще и общая ненависть. Чем окончится противостояние? Умрет ли Змей или лишь переродится в сыне, когда тот познает истинный вкус крови?
Грудь Крапивы тоже залила горячая липкая кровь. Словно в отместку за ожог, Змей и девке оставил метку. Аэрдын рванула в темноту, поглотившую оружие, поскользнулась, упала на живот и снова поднялась. Все существо ее противилось – оборвать жизнь, чтобы спасти другие. Разве могут справедливые боги сплести подобное полотно судьбы? Но случается и так, что кровь рождает жизнь, а для того, чтобы выпустить в мир нечто новое, требуется разрезать пуповину… или отрубить змее голову.
Когда до ножа осталось всего ничего, наперерез Крапиве кинулась тень. Быстрая, как степная кошка, и такая же жестокая.
– Нет!
Но верная рабыня Лада, обеими руками неумело сжимая оружие, уже неслась к своему господину.
Они оба лежали на полу. Шатай хрипел в объятиях отца, глаза его налились кровью и закатились, ногти тщетно царапали мощные предплечья Змея. Большой Вождь рыкнул на Ладу:
– Ну! Живее!
Вот сейчас чиркнет лезвием по горлу – и не станет дерзкого юнца, поверившего, что сможет одолеть грозу Мертвых земель. Крапива спешила к ним: хоть собственным телом закрыть брата, хоть как… И не успевала.
Впервые с того далекого дня, когда потеряла свободу, Лада поглядела на хозяина сверху вниз. И она выполнила приказ – протянула ему нож. Вот только не вложила в протянутую ладонь, а вонзила в шею под ухом.
– Он нэ станэт таким, как ты! – крикнула она, выдернула и вонзила нож еще раз. А после еще и еще. – Он нэ станэт таким, как мы, – повторила она едва слышно.
Брызги взлетели в потолок черными звездами, а остальные рабыни разом обезумели. Они завизжали и бросились на умирающего. Изголодавшиеся смрадники и те рвали добычу когтями и клювами не так жестоко, как разъяренные женщины. Крапива обмерла, не в силах оторвать взгляда от творящегося ужаса. Отвернулась, лишь когда Шатай, кашляя, увлек ее к выходу:
– Идем…
Покрытая чужой кровью, наспех завернутая в грязную рубаху, Крапива вместе с братом вышла из шатра. Невесть что ждала она увидеть после смерти злодея. Сияющее солнце? Зеленеющие травы? Холм со священной липой, вернувшийся на свое место?
Шатер по-прежнему окружали шляхи – воины, которых Змей привел к границе, чтобы убивать. Лишенные ласки женщин и изгнанные в непогоду, всего меньше они готовы были убраться восвояси, с вождем или без него. Однако же вид детей Змея привел их в замешательство.
Шатай выпрямился и обвел взглядом воинов, что стекались все ближе к шатру, но заговорить не успел. Следом за ним выскочила рабыня, давно позабывшая собственное имя и звавшаяся Ладой. Она походила на ведьму – исступленно хохочущую, одичавшую, свободную.
– Змэй мертв! – прокричала она и сжала окровавленной рукой запястье Шатая. – Славьте нового вождя!
В небе громыхнуло так, что земля вздрогнула, а затем… дождь прекратился. В повисшей тишине кто-то несмело пробормотал:
– Славься, Рожаница… Славься… – Затем голос набрал силу: – Славься новый вождь!
И гордые шляхи опустились на колени.
– Свэжэго вэтра в твои окна! – грянул согласный хор.