Глава 25

Власу не спалось, не лежалось, не елось и не пилось. Тупая тревога вновь и вновь долбилась в виски. Время шло, солнце клонилось к закату; впрочем, за низкими тучами было толком не разглядеть, вечер на дворе или белый день. Раненые одинаково стенали что утром, что ночью, а бабы одинаково бегали за ними, разве что с темнотой становились менее резвыми. Напившись снадобья, Дубрава лежал по другую сторону очага, изгоняющего из избы сырость, и изредка похрапывал. Однако, стоило княжичу осторожно сесть, тут же распахнул глаза:

– Что не спится?

Влас отмахнулся – ничего, мол, но Несмеяныч не отстал.

– Что-то шлях пропал, – как бы равнодушно заметил княжич.

Дубрава зевнул:

– А что ему? Небось сховался и отдыхает, чтоб не запрягли воду таскать или еще что.

– И Крапивы нет, – не успокаивался Влас.

– Боишься, голубки вдвоем где-то устроились?

Влас фыркнул:

– Вот еще! Этот… только песни ей петь может.

– Девки песни любят…

– Ой, молчал бы уже! Пень старый.

Хотя и отбрехался, а встревожился княжич не на шутку. Проверил, как слушается тело, и, убедившись, что рана не ноет больше нужного, направился к выходу.

– Куда, княжич?

– Лежи. Сейчас я.

У дверей удалось перехватить Матку. Лишний раз вести беседу с Власом Свея не спешила, но и отмалчиваться не стала.

– Как раненые?

Матка неприязненно скривилась, но ответила:

– Да уж не твоими молитвами.

– Людей хватает? Чем помочь?

– Ты помог раз. Хватит, дальше сами как-нибудь. А коли ничего не болит, иди вон в избу кузнеца. Там здоровые отсыпаются.

Влас проглотил грубость. Уж кто-кто, а Матка Свея натерпелась из-за его глупости и держать обиду имела право. Он только спросил:

– Крапива там?

– Наверное. – Голос Свеи потеплел. – Забегалась. Верно, утомилась.

Тут бы княжичу и уняться, но тревога не прошла, лишь стала сильнее. Дождь затихал, и, когда Влас вышел на крыльцо, вода уже не бурлила в оставленном на верхней ступеньке котле, а расходилась частыми кругами. Княжич подхватил посудину и занес в дом – не придется уставшим бабам таскать, коли понадобится еще кипяток. Крапивы не нашлось ни внутри, ни снаружи.

Не нашлось ее и в доме кузнеца среди прикемаривших мужиков, и Влас всерьез задумался, порадовало его это или обеспокоило пуще прежнего. И, что всего хуже, Шатая нигде не было тоже. Неужто взялся за ум да и сбежал с сестрой, покуда снова не началась бойня? Ведь одно дело положить голову с княжичем вместе, совсем другое – ждать, не придет ли Хозяйка Тени за аэрдын.

Сердце заходилось птицей в силках – крылья сломает, покалечится, а вырвется! Княжич не жаловался, когда суровый Дубрава, что ни утро, гонял его окрест терема, да надев притом доспех. Тогда, молодой да сильный, Влас с легкостью выполнял указания, а после еще и скакал супротив дядьки с мечом. А теперь – гляди-ка! – воздуха вдруг хватать перестало. Вернувшись к Старшему дому, он, словно старик, оперся о ствол раскидистого дерева. Ноги не держали. Он бы сел, где стоял, но гордость не позволила.

Сверху послышался голос:

– Княжич, ты чего это?

В ветвях спрятался и неотрывно наблюдал за шляхами глазастый дедок. Влас сам посадил его, чтобы Змей не напал тайком, да и забыл.

– Гуляю, – нехотя буркнул княжич, выравнивая дыхание. – Слышь, дед!

– Ась?

– Крапиву… Травницу вашу со шляхом не видал?

– Как не видать, – охотно закивал старик, – видал.

Влас едва сдержался, чтобы не тряхануть ствол:

– Ну?!

– Дык ушли.

– Куда?

Дрожащий сухонький палец указал на обвалившийся холм, а Влас таки сел на землю – ноги отказали. Взыграла все же Змеева кровь в найденыше…

– К шляхам? – только и спросил он.

– К шляхам.

– Что же… Что ж не доложил?

Видно, княжич смотрелся зверем, потому как дедок залез маленько повыше и уже оттуда фыркнул:

– Ты велел докладывать, коли к нам кто сунется. А ежели от нас…

Слушать дальше Влас не стал. Перебирая по дереву руками, встал и, покачиваясь, двинулся к холму.

– Ты-то куда? Эй, княжич! Стой, говорю! Княжич! Идут!

Влас так и не обернулся, но остановился:

– Кто?

– А мне почем знать? Сам погляди!

Буря изрядно потрепала перелесок. Макушки молодых деревьев кланялись земле, старые и вовсе разлетелись в щепки. Ветер сорвал листву, а тонкие ветви полумертвыми висельниками колыхались под дождем. Не укрыться в эдаких зарослях, не спрятаться. Оттого, едва выйдя из деревни, Влас сразу разглядел белоснежного коня в дорогой сбруе, какового мог позволить себе только Посадник Тур. А за ним ровными цепочками тянулись мерины попроще – медлительные и отяжелевшие. Их копыта оставляли глубокие раны в почве, потому что везли на себе животные не только высоких да крепких воинов, но и оружие, коего так не хватало тяпенцам, чтобы оборониться от Змея.

Посадник внял мольбам сына. Кликнул подмогу, набрал бойцов в ближайших селениях, оставил женщин и детей под присмотром, а после вернулся, чтобы принять бой.

* * *

Таковым княжич хотел видеть себя сызмальства – конным, в дорогом доспехе, с родовым мечом при поясе, суровым. Верные люди шли за ним, а отец впервые гордился им. Одного не ведал княжич, когда, еще юнцом, представлял, что поведет дружину в бой. Не ведал, как будет горько.

Тур подстегнул коня и поравнялся с сыном:

– Что не весел?

– А что радоваться? Не на пир, чать, едем.

– Помнится, именно ты говорил, что надо дать Змею отпор. Вот он я: послушался, вернулся.

– Ты вернулся потому лишь, что удалось пополнить дружину наемниками, а войско Змея пострадало от оползня.

Посадник спорить не стал:

– Да. Ты молод, сын. Есть время отступать, и есть время сражаться. Дадут боги, и ты научишься отличать одно от другого. Ты повел людей в бой, и их дети запомнят тебя как убийцу. А я увел тех, кого мог увести, и стал защитником. Вот и думай сам, что лучше.

Посадник был мудр. В отличие от брата, в торговом деле он разбирался куда как лучше, чем в воинском. И, что греха таить, поступил верно. Нынче настал черед Змея обороняться, и отдохнувшая сытая дружина Тура сумеет загнать его так далеко в степь, что он не выползет боле никогда. Но Влас ехал мрачнее тучи. Много ли радости в победе, если не разделить ее ни с другом, ни с любимой?

Княжич первым проехал по холму, по погребенным под ним мужам – шляхам, срединникам… не все ли равно? За ним – Тур и дружина, мужики из соседних селений, наемники, те из тяпенцев, что могли держать оружие, – все, кого удалось собрать за короткий срок. Несдобровать врагу! Когда же Влас остановился перед лагерем выживших степняков, остановились и все те, кого он привел.

Степняки ютились в основании обрушившегося холма. Промокшие и замерзшие, грязные, наспех перевязанные. Они и заметили срединников не сразу, так были увлечены действом, что происходило у большого костра. А что там происходило – поди пойми. Влас лишь почуял, что пахнет горелым мясом. Он поднял руку, отдавая команду лучникам, и… обмер. Потому что шляхи расступились, и в толпе он разглядел соломенную голову Змея. И лишь спустя мгновение признал в нем Шатая.

– Что медлишь? – процедил Тур.

– Мало чести нападать на безоружных.

– Они напали на земледелов и баб. Не с ними о чести балакать.

Княжич медлил. Мало проку от командира, трусящего отдавать приказ потому лишь, что боится задеть знакомца в толпе… Но Влас боялся.

А у шляхов – ни сторожей, ни дозорных! Сидят себе в низинке, ждут, покуда неприятель, стоя на оползне, расстреляет глупцов из луков. Словно не воины, а дети малые! Откуда бы срединному княжичу знать, что все выжившие столпились у костра, уносящего в степь дымные останки старого вождя, чтобы поприветствовать нового. И что коснуться его, хоть кончиком пальца, – к великой удаче. А гаркнуть на воинов да разогнать всех по делам у Шатая попросту не хватало опыта. Да и чем может навредить кучка изувеченных деревенщин, оставшаяся в Тяпенках?

Долго степняки не замечали нависшую над ними угрозу. Сердце ударило не меньше десяти раз, прежде чем зафыркавшие от дыма кони выдали атакующих. Тогда лишь шляхи метнулись за оружием, а Тур вместо сына велел:

– Целься!

Шатай стоял у самого костра, а приближающиеся к нему шляхи не грозили клинком, не нападали. Нет! Они опускались на колени и утирали лбы краем его рубахи. Шатай вскинул голову, узнал Власа и… широко улыбнулся. И все бы ничего, но подле него стояла Крапива. Стояла и держала за руку.

– Опустить луки! Убью поганого… – сказал княжич вполголоса и, на ходу выхватывая меч, ударил коня пятками.

Копыта взрыли мокрый склон, метнулись в стороны шляхи, не желающие попасть огромному жеребцу под ноги. Быть бы беде, да травознайка, отвыкшая бояться, узнала грозного воина. И не кинулась прочь вместе с остальными, а побежала навстречу:

– Влас!

Княжича как ледяной водой окатили. Схлынула ярость как не бывало. Он спрыгнул наземь раньше, чем конь остановился, подхватил аэрдын и закружил. Друзья ли вокруг, враги ли – все едино. А она обвила руками его шею и сладко долго поцеловала.

– Живая, – выдохнул Влас. – Живая…

– А мэня?

Ревнивый Шатай, ясно, нашелся здесь же.

– Что тебя? Тоже поцеловать или мечом приложить?

– Твои поцэлуи мнэ ни к чэму, – усмехнулся тот. – Иди ко мнэ, аэрдын.

– А ее поцелуев ты не получишь! Ты, шлях…

Княжич окинул взглядом любопытных степняков. Те похватали оружие, но нападать не спешили, будто ждали чего. Уж не приказа ли?

– Ты что устроил?

Шатай потупился:

– Отрубил голову Змэе…

Крапива всем телом прижалась к княжичу.

– Шатай убил Змея, – сказала она.

– Нэ совсэм я…

– Он, он! – поддержала шляшенка, невесть как затесавшаяся меж мужчин. – Я сама видэла! Новый вождь убил старого вождя!

Влас прищурился:

– Выходит, ты теперь их новый вождь?

– Выходит, что так. Я… и моя сэстра аэрдын. Мы – новый вождь.

– Ты, – поставил лекарку на землю Влас и отшагнул, – со шляхами теперь?

Она пожала плечами:

– Змей принес много зла. Кому, как не его детям, с тем злом бороться? Я пошла с Шатаем, чтобы убить Змея.

– Что ж меня не спросила?

– А то ты пустил бы!

– Не пустил бы. Нет. А теперь… куда ты пойдешь? С ним? Или со мной? Шляховой ты земли или Срединной?

Крапива скрестила руки на груди:

– Никуда не пойду. Дома останусь.

– Сын! – Тур занял место княжича на холме и насупил брови. Все ж не только торговать и торговаться был он горазд, казнить и миловать Посадник умел тоже.

Княжич без слов понял, чего ждет от него отец. Ясно, на чьей стороне сила и чьей будет победа. И как станут срединники славить Посадника и его сына, когда полетит по государству весть о том, кто отстоял границу.

– Что ж… – Влас повернулся к Шатаю. – Придется нам разрешить спор.

– И как жэ?

– Так, как с самого начала стоило.

Шатай ухмыльнулся:

– Что жэ, пусть так и будэт.

Они встали грудь в грудь, воины напряглись, ожидая приказа. Крапива схватилась за сердце: что делать? Мгновение – и сорвались бы с луков стрелы, взметнулись мечи, прогремел бы раскатами грома боевой клич.

Перед взором у княжича пронеслось все: мать с отцом, терем, полный слуг и на все согласных чернавок, драгоценные уборы и златые тарелки… Но все померкло пред другим воспоминанием. Как травознайка шла под рассветным солнцем по полю, и злато ее пшеничной косы показалось вдруг дороже и терема, и коня, и меча, да и всего княжества.

Влас сказал:

– Нечего нам с тобой делить. Ветер, земля и женщина не принадлежат никому. Это мы принадлежим им.

– Свэжэго вэтра в твои окна.

– Свежего ветра… друг.

* * *

Погребальный костер вышел на славу. Раньше маленькая деревенька меж Срединными землями и степью делила два государства, но нынче дымная пуповина соединила враждующие края.

В пламени сгинули многие воины, и никто не следил, чтобы срединников и шляхов клали отдельно друг от друга. Холм, на котором когда-то росло священное древо Рожаницы, превратился в курган, и вой овдовевших женщин не заглушал крики птиц потому лишь, что немногие успели вернуться в деревню.

Дола с Деяном, оставив сыновей родне, примчались едва ли не сразу после Посадника. Они то бранили своевольную дочь, то, напротив, славили ее храбрость, а Крапива знай отмахивалась: дел невпроворот, не до вас!

Дел и верно набралось знатно. Лечить больных и раненых, хоронить умерших, распределять припасы, дабы не вышло ни у кого ссоры. Одна бы травознайка нипочем не справилась, но с нею были Влас и Шатай – два вождя, два героя, перечить коим не смели ни срединники, ни шляхи.

Ясно, что до доброго мира было еще далеко. Очень уж многие полегли в Тяпенках, ни одной семьи не нашлось, что не пострадала бы от мечей пришлецов. Но Рожаница уравняла врагов оползнем и бурей, а там, где свое слово сказали боги, людям судить не след. Тех же, кто сомневался в праве новых вождей на власть, быстро успокаивали свои же: какие тут сомнения, если Шатай – копия отца Змея, а аэрдын глядит его глазами. Рожаница постаралась, не иначе!

Прошло время, и погибших проводили к Хозяйке Тени. Кого-то проглотила Мать Земля, кого-то в небо унес дым. Последним костер ждал Стрепета, бывшего вождя Иссохшего Дуба. Влас с Шатаем немало потрудились, чтобы отыскать его среди погибших и подготовить к захоронению как до́лжно.

Крапива сама обмыла тело и срезала бороду, что Стрепет носил в знак траура с того самого дня, как Дуб иссох, и теперь лицо его было спокойно и молодо. Только Дола стояла у дверей бани и причитала все то время, пока лекарка занималась делом:

– Как можно?! Где ж это видано, чтобы немужняя касалась покойника?

Закончив, Крапива вышла, утерла взопревший лоб передником и спокойно сказала:

– Так я мужняя. – И она кивнула на княжича, наравне с селянами таскающего бревна, чтобы подновить частокол.

Дола охнула:

– Без матери мужа выбрала!

Крапива хитро улыбнулась и ответила:

– Да.

И боле мать она не слушала.

Шатай и Влас вместе подняли покойника к кургану, а с ними напросился калека Кривой. Ясно, что помощи от него никакой, – старик едва передвигал ноги, и его самого впору было носить на руках. Но никто не стал перечить.

Пришел проводить вождя еще кое-кто из тех, кто звался Иссохшим Дубом. Таковых оказалось немного, ведь почти все соплеменники уже ждали вождя в Безлюдье.

Когда княжич и шлях уложили тело, подожгли щепу и повернулись, чтобы спуститься с кургана вниз, Кривой сжал луку седла под головой Стрепета.

– Кривой! – окликнул старика Шатай.

Но тот покачал головой:

– Нашэ врэмя ушло. Стрэпэта… и мое.

– Ты никак ополоумел?

Шатай кинулся к калеке, но тот отшагнул назад, туда, где яростнее всего разгоралось пламя, и Власу пришлось перехватить друга.

– Он жэ сгорит!

– Он уже давно сгорел, – сказал Влас.

Не без усилия Кривой выпрямил согбенную спину. Тяжкими оказались для него последние дни, не всякий юнец выдержит. Кривой же давно перешел ту грань, когда воин больше мудр, чем силен. Как и все шляхи, он мечтал погибнуть в бою, но слишком ослабел, чтобы держать оружие. Что же, уйти вместе с тем, кому был верен, – тоже достойно.

– Свэжэго вэтра, – сказал старик и потонул в языке огня, всколыхнувшемся, кажется, до самого неба.

Шатай рванулся, но бесцветное пламя опалило ему ресницы. Он закрылся локтем и не двигался долго-долго, пока Крапива и Влас не встали с ним рядом. Крапива сжала руку брата, а Влас положил ему на плечо ладонь.

– Боле меж нашими народами не будет вражды, – сказал княжич.

А Крапива тихонько добавила:

– И меж вами тоже.

После был не то пир, не то поминки. Снеди у сельчан почти не осталось, но у Змеева войска нашлись кой-какие припасы, и голод Тяпенкам не грозил. Хозяйку Тени и тех, кто отправился с нею, следовало проводить честь по чести, и собравшиеся делили каждую краюху хлеба, никто не утаил ни куска.

За день замириться со вчерашними врагами не вышло бы, и шляхи со срединниками нет-нет да посматривали друг на друга косо. Но курган заложили общий, вожди братались и пили из одного кубка, да и лекарка была одна на всех, так что ссоры как вспыхивали, так и гасли.

Шляшенки, бывшие рабыни, оказались понятливы и расторопны. Они много знали о целебных свойствах трав и умели лечить боевые раны, а всех больше Крапиве помогала немолодая Лада. Женщина была молчалива, а когда рядом проходил Шатай, и вовсе испуганно пряталась, пока Крапива не отозвала ее в сторонку.

– Когда ты ударила Змея ножом, ты сказала…

– Я сказала: «Он нэ станэт таким, как ты», – ответила Лада.

Привыкшая к невольничьей доле, она не поднимала взгляда и непрестанно кланялась. Но Крапива помнила, сколь жестокий пламень может гореть в этих темных раскосых глазах.

– Ты сказала «таким, как мы», – поправила лекарка. – Тихо сказала, но я услышала. Почему?

Влас с Шатаем, как у них повелось, о чем-то спорили, сидя за общим столом. Один указывал налево, другой направо, покуда Матка Свея не зыркнула строго на обоих. Мужчины прыснули и умолкли, только локтями друг друга пихали еще долго. Лада тоскливо наблюдала за ними, но подойти так и не решилась, однако Крапиве сказала:

– Потому что он мой сын.

– Стало быть, Змей тебя…

– Змэй нэ любил никого, – оборвала лекарку Лада. – Он нэ умэл. Но иногда он становился болтлив. Вэдьма когда-то прэдрэкла ему смэрть от матэри его сына. И он сдэлал так, чтобы сыновэй у нэго нэ было. Но боги умэют шутить… Я доносила дитя почти вэсь срок, а когда поняла, что могу родить, сбэжала.

Слишком высокий худощавый недокормыш Шатай… конечно, он не походил на соплеменников! Рожденный от чужака раньше срока, брошенный в степи…

– Ты оставила его… в Мертвых землях?

– Я отдала его стэпи. Стэпь живая. Она дышит, она поет, и иногда она принимает облик, понятный мнэ или тэбэ.

– Его забрала Байгаль.

– Я нэ знаю ее имэни, – отозвалась Лада. – Его забрала та, что спасла ему жизнь. А я… вэрнулась к Змэю и стала ждать.

– Нужно сказать ему.

– Нэт. Я слишком долго была вмэстэ с Большим Вождем. Я слишком стала похожа на нэго. Я забыла, каково быть свободной… Мой сын достоин другой матэри. Той, о ком нэ стыдно будэт вспоминать.

– Ее звали Нардын.

Рабыня прикрыла усталые глаза:

– Пусть он лучше помнит это имя. Мое жэ давно занэсло пэском. Чтобы выжить, я совэршила много плохого. Кияту нэ нужна такая мать.

– Кият… Такое имя ты дала ему при рождении? Что оно означает?

– Оно означает «надэжда».

Высоко в небе громыхнуло, и лекарка вскинула голову, готовая снова прятаться от ливня. Тучи, нависавшие над деревней в последние дни, встопорщились, отряхнули мокрые бока, сбросив последние капли, и расступились. А за ними виднелось ласковое медовое солнце.

– Гляди, Лада! – обрадовалась лекарка.

Но рабыни рядом уже не было. Только свежий ветер разметал горсти песка по равнине.

* * *

Никакое горе не длится вечно. Прошли дни. За ними недели. Напитанная влагой земля одарила селян обильным урожаем, а лесная живность плодилась и чаще обычного попадала в силки. В круговерти дел и забот никто не уследил, как быстро в новые ворота постучалась осень. А когда ж играть свадьбы, как не осенью?

Дола так и эдак подступала к дочери с самого Змеиного побоища. Когда, мол, по чести свадебку сыграем? А то не дело: жених из Тяпенок уезжать не торопился, уже присматривал место, где поставить избу. И что того хуже, Крапива зачастила в клеть, что пока делил он с Шатаем, в гости, да с ночевкою! Уже соседи начали понимающе хихикать, во весь голос звать травознайку Власовной. Шлях, во всеуслышанье названный Крапивой братом, не оборонял честь сестры, а пел шутливые песни про то, как мужу с женой надобно ночи коротать. Тяпенские девки с Лассой во главе слушали, краснели да на ус мотали. А травознайке хоть бы хны! Одна Дола со стыда сгорала… Раз случилось, что три дня дочь дома не показывалась. Ясно же, чем занималась с молодым да горячим княжичем. Позор на седины, да и только! И вот, когда под присмотром Матки Свеи окурили овин дымком от злых духов и поклонились кургану Рожаницы, Дола наконец решилась. Она отвела дочь в сторонку и спросила:

– А что, дитятко, не пора ли свадебку сыграть?

Крапива прыснула:

– Опоздала, матушка. Свадебка-то у нас еще в Мертвых землях была.

И хлопает глазищами своими синими и бесстыжими!

Признаться, Мертвыми земли звали разве что по привычке. После летней бури земля насытилась даже там, где уже несколько десятков холодных ветров рос один желтый сухостой. Нынче степь зеленела не хуже Срединных земель, а птиц и зверей расплодилось в ней столько, что и урожай сажать не надо: знай кидай стрелу на тетиву и тащи домой жирного зайца! Тем и промышляли шляхи, оставшиеся от некогда грозного войска. Жить на одном месте они не привыкли и быстро покинули деревню, а там снова развалились на несколько племен, и каждое, по совету Шатая, поставило над собой вождя. Вожди же ходили на поклон к Шатаю каждый месяц и, коли случался какой неразрешимый спор, просили судить. Когда такое приключалось, Свея довольно цокала. Потому что шлях не просто выносил решение, а прежде удалялся в клеть с Крапивой и Власом, долго с ними говорил и лишь потом объявлял, как надобно сделать. И никто не перечил! А Крапива вела себя ровно посаженка и обоими мужиками командовала… Нет-нет, а Свее делалось завидно. Да что уж! Все тяпенские бабы хоть и посмеивались, а втайне завидовали лекарке.

А и было чему! С женихом у аэрдын заладилось. Отец сманивал Власа в столицу, но тот наотрез отказался.

– Ты, – заявил княжич Туру, – сколько тщился земли объединить? А сдюжил я!

Крапива, стоявшая тогда по правую его руку, негромко кашлянула, и Влас поправился:

– Мы сдюжили. Стало быть, нам их и стеречь.

С братом вышло не хуже. Шатай быстро освоился, завел дружбу с мужиками, помогал с животиной, а особенно с лошадьми, случись у какой подвернуть ногу али простыть. А уж как люб был девкам! Как ласков, как складно врал про степь да как красиво пел! Оттого Влас с Крапивою все чаще коротали вечера вдвоем: шлях возвращался в клеть к утру, уставший, охрипший и счастливый. Днем же, когда они с княжичем обыкновенно ладили срубы новых домов-близнецов, получал от Власа нагоняй:

– Вольно́ было ночью шляться невесть где, да, шлях? А работать мне теперь одному за двоих?

– А тэбэ завидно? – скалился в ответ Шатай. – Тожэ пошляться хочэтся, но аэрдын боишься?

Влас фыркал, а после добродушно бормотал под нос:

– А то ты сам ее не боишься!

Так и остались в Тяпенках Влас и Шатай, муж и брат травознайки. Им-то двоим Дола плешь и проела. Решила не мытьем, так катаньем найти к ним подход и стала носить работникам пироги да молоко, пока те трудились над срубами. По ее и вышло. Как-то раз принесла Дола молодцам по доброму куску сала с хлебом, а когда те, поблагодарив, уселись за еду, начала причитать:

– Хороши вы у меня, диво как хороши! Вон какая изба добрая будет! Не стыдно жену привести да детушек по лавкам рассадить! Семерых.

Влас поперхнулся, и Шатай с готовностью похлопал его по спине.

– Отчэго жэ нэ восьмэрых? – хитро прищурился шлях.

Дола закивала:

– Оно и десяток можно! У Крапивы-то бедра широкие, выносит, как есть выносит!

Княжич добавил в сторону:

– Я только такого не вынесу. Мне вон шляха хватает…

Шатай невозмутимо ответил:

– Если нэ справишься, я готов найти аэрдын нового мужа. Получшэ. Мы будэм рассказывать их дэтям о тэбэ.

– Да пошел ты!

– Сам пошел.

Дола подумала, что уж кому-кому, а этим двоим о детях задумываться точно покамест рано. Но она явилась для другого, поэтому продолжила:

– Одна беда: родятся детки сиротками…

– Как это сиротками? – вскинулся Влас.

Дола намедни придумала, как станет говорить о том, каков позор – родить, не женившись. Дескать, вне закона родиться – все одно что сиротой. Но тут поглядела на Власа, на Шатая, на Крапиву, показавшуюся у ближайшего двора и ускорившую шаг при виде матери – почуяла неладное! – наклонилась и прошипела:

– Потому что, если не женитесь, как до́лжно, я что тебе, что Крапиве головы отверну, как куренкам! – И, когда аэрдын подошла, снова добродушно улыбнулась: – Доченька! А я тут покушать твоим работничкам занесла… Ты садись, садись! Уморилась небось, бегавши…

Словом, не прошло и месяца, как Крапива и Влас начали готовиться к свадьбе по срединному обычаю, и сердце Долы перестало заходиться.