Глава 8

Стрепет лежал с закрытыми глазами и глубоко ровно дышал, но Шатай нутром чуял – не спит. Как не спали и ближники, всегда находящиеся при нем. После битвы и тяжелого перехода вождь дал племени отдых и остался стеречь сам. Умельцы вроде него сращивались со степью духом и слышали не хуже слепых жоров, один из которых едва не сгубил аэрдын. И уж чему было удивляться, когда Стрепет, подпустив Шатая поближе, негромко велел:

– Возвращайся к младшему костру.

Ближники тоже не сдержали колкостей.

– Младший костер едва тлэет, – фыркнул один.

Второй добавил:

– Нэмудрэно замерзнуть.

С каждым из этих двоих Шатай не раз вступал в схватку, ибо насмехаться над соплеменниками они были искусники. Нынче тоже, видно, нарочно нарывались: скучно лежать без дела.

– Наш костер горит жарче днэвного свэтила! – дерзко ответил Шатай. – А тэм, кто подбрасывает кизяк в твой, вождь, стоило бы собрать навоз из-под моего коня!

Подобного оскорбления не стерпел бы ни один достойный муж. Подорвались и ближники. Оба были ниже рослого Шатая, зато бугры мышц перекатывались под их кожей подобно мышцам жеребцов. Ближники носили имена Драг и Оро, и вождь держал их при себе не из-за большого ума, но из-за великой силы. Не раз эти двое приносили ему победу в бою. А еще, и то Шатай узнал случайно, Драг и Оро приходились бы Стрепету сыновьями, считай шляхи детей по срединному обычаю. Стрепет заслужил себе женщину рано, в том возрасте, когда никто и не мыслил о подобной чести. Он был молод, его женщина же выбирала себе уже шестого мужа. И вышло так, что Рожаница одарила ее двумя детьми на старости лет. Та женщина скоро умерла, и Стрепет, как сказывали, долго горевал по ней. А после стал вождем.

Законы степи вождь чтил и никогда не выделял ближников среди прочих мужей, оба честно заработали себе места у большого костра. Однако нет-нет, а хотелось Шатаю задеть их да проверить, не удастся ли с кем поменяться. Однако выходило, и не единожды, что они Шатая заламывали.

– Я тэбэ, приблудыш, засуну этот навоз в глотку! – зловеще пообещал Оро.

– А я отбэру сэдло. – Это уже Драг. – Вэдь ты все равно уступаешь его рабам!

Шатай подобрался, всегда готовый к схватке. Пожалел лишь, что не прихватил с собою ножа. Но Стрепет гаркнул:

– Л-ла!

И сыновья, как стреноженные кони, остановились.

– Ты явился показать силу? – спросил вождь. – Так покажи ее спэрва тому, кто сидит у срэднэго костра, а уж после гляди на старший.

Он поднялся и протер кулаками глаза. Запавшие глаза, с глубокими тенями под ними, словно не спал несколько ночей кряду. Густая борода Стрепета спуталась, и Шатай отметил, что вождь не заплетал ее с прошлой луны. Уж не случилось ли чего, о чем вожакам недостойно докладывать племени?

Шатай припал на колено:

– Прости, вождь. Свэжэго вэтра в твои окна! Я явился не для того, чтобы драться.

– Вэрно, – вставил Оро. – Он явился нэ драться, он явился проигрывать!

На сей раз Стрепету и рта разевать не понадобилось. Лишь бросил взгляд на ближника – и тот умолк.

– За чем же?

Шатай сказал громче, чем следовало бы:

– Ты знаешь, что аэрдын, пошедшая за нами из дэрэвни, сэла на моего коня.

– Это так, – кивнул Стрепет.

– Аэрдын пожелала взять мэня в мужья!

Быть может, кто другой и сумел бы сдержать улыбку, но не Шатай. Ибо лица Оро и Драга перекосило завистью, а сам вождь онемел.

Шатай, дрожа от нетерпения, продолжил:

– Так соедини наши руки во славу богов, вождь, и стань свидэтэлем нашего брака!

И без того на темя Стрепета будто легла тень, а после просьбы она и вовсе стала непроглядной. Вождь упер руки в колени и долго сидел так, глядя в землю. Наконец, когда Шатай готовился уже повторить речь, поднял голову:

– Нэт.

Незаметно для себя Шатай опустился на другое колено, а после нелепо сел на зад, как садятся срединники. Даже у острого на язык Драга не нашлось что сказать.

– Вождь, она выбрала мэня. Ты нэ можэшь приказывать жэнщине!

– Я могу приказывать тэбэ. Ты нэ станэшь ей мужэм.

Никогда прежде Шатай не слышал степь. Не мог сторожить так, как сторожат истинные шляхи, не чуял, откуда придет беда, не ощущал, что где-то поблизости бьет родник. Но в ушах у него вдруг зазвенело, и он услышал. Ее – степь. Она выла, как голодный волк.

– За что? – выдавил он.

Он хотел спросить почему. Быть может, вождь объяснил бы, а может, просто приказал бы маленько подождать. Но вышло так, словно Шатай принимает наказание.

– Я так рэшил.

– Ты нэ отвэтил, вождь.

– Вэрно. Я нэ отвэтил. Я приказал.

Ослушаться вождя – и помыслить о подобной дерзости негоже! Лучше вылить чистую воду, зарезать собственного коня, ударить женщину! Но Шатай ясно понял: свою аэрдын он не отдаст никому. На него, низшего в племени, обратила свой взор дочь Рожаницы! Ее, прекрасную в наготе, он видел собственными глазами! Жар ее тела ощущал, прижимая Крапиву к себе в седле!

– Тогда я вызываю тэбя на поединок, вождь!

Это случилось давно. Измученный голодом и жаждой ребенок встретил в степи племя Иссохшего Дуба еще до того, как прожил на свете полдюжины холодных ветров. Кто бросил его на съедение Мертвой земле? Стал он жертвой богам или поплатился за грехи своего племени? Волчонок, хоть и понимал все, что говорил ему вождь, не проронил ни слова. Да что там, он и приближаться к Стрепету отказался!

Стрепет, едва заслуживший тогда место вождя, сам недавно вышел из возраста юности, насчитывал он семнадцать холодных ветров. И, не умея убеждать, забрал ребенка с собою силой. Он гнал Шатая на лошади через колючую стерню, раздирающую босые ноги в кровь, а догнав, накинул аркан на шею и потащил за собою, чтобы после допросить. И ни вода, ни жирная пища, ни теплая одежда вместо изношенных лохмотьев не убедили мальчишку, что с ним рядом друзья. Уж больно свежа была память об удавке, затягивающейся на шее…

Ее Шатай и ощутил на горле – удавку. Будто Стрепет снова накинул на него аркан.

– Да как ты смеешь, найденыш?!

Драг и Оро были ровесники Шатая. Но когда он стал частью Иссохшего Дуба, они не умели толком говорить, лишь держались в седле подле старших. Зато быстро росли и набирались сил, а с ними вместе жестокости. Шатая же, напротив, сколько ни кормили, он все не набирал вес, лишь тянулся в высоту. Скоро дети вождя стали задирать его. А уж когда найденыш вошел в возраст мужа и боги определили ему место у младшего костра, так и вовсе перестали считать за человека. Немудрено, что Шатаева дерзость задела их сильнее, чем Стрепета.

– Я укорочу тэбэ язык!

Слово с делом у Оро не расходилось, он сразу потянулся к ножу. Шатай с готовностью взвился на ноги, пожалев лишь, что сам на радостях забыл вооружиться.

Драг не отставал от брата:

– Я сниму кожу с его ступнэй!

И хотя эти двое даже среди шляхов слыли безжалостными воинами и в силах были свершить обещанное, Шатай лишь подумал: «А примет ли меня, калечного, аэрдын?» – и кинул тело вперед.

Его скрутили в два счета. Драг уперся коленом в спину и заломил руку, Оро присел на корточки и силился разжать Шатаю рот ножом. Лезвие резало губы, на подбородок капала кровь, а Шатай рычал, как рычал тогда, когда вождь на аркане привел его в племя.

– Давно пора было отрэзать тэбэ язык!

Вождь глядел на них со спокойным равнодушием и выжидал. Запроси найденыш пощады, мучения мигом прекратились бы, но он молчал.

– Ну! – Драг вывернул локоть еще маленько, так, чтобы жертва заголосила. – Склонишься пэрэд вождем?

«Если вождь не желает дать мне то, что я прошу, то я стану лучшим вождем! Это мое право!» – мог бы сказать Шатай. Мог бы, не холоди клинок ему губы.

– Ла, – скомандовал Стрепет, и Оро уступил ему место.

Вождь потрепал соломенные волосы Шатая, и тому почудилось, что сделал он это с сожалением.

– Ты нэ можешь побэдить моих ближников. Даже у срэднэго костра нэт никого, кто уступил бы тэбэ. И ты бросаешь вызов мнэ?

– Таков закон, – процедил Шатай.

Правду молвил вождь. Силой Шатай превосходил разве что Бруна, потому тот и ехал в веренице лошадей после него. Остальные же… кто угодно давно зарезал бы наглеца, на что он не раз и не два нарывался. Лишь приказ Стрепета удерживал соплеменников от расправы. Но закон есть закон. Бросить вызов вождю, чтобы занять его место, мог каждый. И вождь обязан его принять.

– Что же… Ты войдешь в Круг на рассвэте.

* * *

Травознайка в своем деле оказалась хороша. С вечера Влас еще ожидал прихода Хозяйки Тени и жалел лишь о том, что не довелось умереть на поле брани. Скончаться от ран в плену, голодным и готовым мать родную продать за глоток воды, – это ли не позор для княжича? Впрочем, быть спасенным бабой тоже не великая честь, но иного пути боги ему не предлагали.

К утру, наглотавшись чудодейственных снадобий да как следует выспавшись, Влас ощутил, что если и не держать меч, то хотя бы подняться был в силах. Но сумеет ли преодолеть два дневных перехода по незнакомым землям без припасов? Торговаться за его жизнь шляхи не станут. Отец прошлой весной пытался заключить с ними мир, да все без толку. Но и не казнили же до сих пор пленника! Чего ждут? Оставалось надеяться лишь на девку из Тяпенок.

Она лежала недалеко от маленького костерка. Холод здесь, под сенью деревьев, ощущался слабее, чем на равнине, но дуреха просидела до ночного светила в мокрой одёже и наверняка закоченела. Когда же Влас предложил ей лечь рядом да согреться, и вовсе ушла к озеру, над которым завис клуб тумана. Но и к своему шляху девка не отправилась. Опасалась, что предложит то же самое? Да и не без причины, если по-честному. Юнец, звавшийся Шатаем, глядел на нее, как голодный пес на баранью ногу. И, Влас был в том уверен, непременно бы уже овладел девкой, кабы не степные законы. Отчего-то эта мысль княжичу нравилась. Поганый шлях не смел и прикоснуться к Крапиве, он же, Влас, пусть и недолго, но ласкал ее, сжимал грудь, ощущал под собой жаркое бесстыдное желание. Сколь угодно девка могла кичиться, но он-то знал, что еще малость – и сдалась бы его поцелуям.

Когда она вконец замерзла, то укуталась в одеяло и попыталась под ним раздеться. Мелькало то колено, то обнаженное плечо. Влас следил сквозь опущенные ресницы – хороша! Немудрено голову потерять!

Рубаха теперь сушилась на рогатине с одной стороны остывающего очага, а Крапива, свернувшись калачиком, дрожала с другой.

Влас пошевелился, проверяя, не отвалится ли от него что важное. Вроде все осталось на месте. Осторожно встал, поморщился, потянулся. Тело отозвалось резкой болью – благодарило за то, что княжич нарвался на жестокие побои.

Перед рассветом стояла глухая темень – лучший час для побега. Но пленник мыслил трезво. Лагерь не остался без присмотра. Хитрые шляхи умели бдеть как никто, и бежать сейчас означало бы лишь навлечь на себя их гнев. Он подошел к Крапиве. Девка съежилась, жесткое одеяло кусало нежную кожу. А под одеялом она лежала нагая и беззащитная, уверенная, что проклятье да вера дикарей защитят ее.

– Ну и дура же, – прошептал Влас.

Крапива пошевелилась, одеяло сползло, открывая молочную грудь, и девица задрожала от холода, сквозь сон пытаясь вернуть тепло.

Обыкновенно девки Власа страсть как любили! Случалось, что сами приходили в его покои, случалось, что и он дарил сладкие пряники и дорогие перстни, заслуживая поцелуй. Случалось и так, что вовлекали его в игру и притворялись неприступными. С такими веселья было всего больше. Из таких была и лекарка. Верно, думала, что удивит княжича своим упрямством! Что ж, Влас и вправду удивился – проклятье у девки оказалось самое настоящее. Ну да на всякую кобылу найдется свой всадник, а всякое проклятье можно снять.

Влас провел рукой над плечом девицы, со скрытым наслаждением удерживаясь от прикосновения, и натянул одеяло обратно.

– Отойди от нэе.

Голос мог бы принадлежать змею, а не человеку, ибо шипение полнилось злобой. Влас не стал шарахаться, прикидываться умирающим или божиться, что не хотел худого. Он улыбнулся краем рта, медленно повернулся к Шатаю и приложил палец к губам:

– Не разбуди.

– Отойди от нэе, – повторил шлях, но повторил тише. – Нэ трогай!

– И думать не смел. А ты?

Княжич склонил голову набок. Шлях был весь как заряженный капкан: перо упади – и сомкнется железная пасть. Кто другой счел бы за благо не злить дикаря, Влас же только усмехнулся. Сивый да сероглазый, среди своего народа Шатай был что белая ворона. Не иначе мамка загуляла со срединником, а может, степняк снасильничал равнинную бабу. Но по всему видать, что намешано в юнце понемногу от каждой крови. Рослый да худощавый, наверняка ловкий, но силы в кулаках немного. В бою Влас его не помнил и не прочь был поглядеть, на что Шатай способен. А уж в том, что одержит верх, княжич не сомневался: ростом он уступал юнцу совсем маленько, зато телом был крепче. Один на один ему разве что шляховский вождь достойный соперник, но и тот победил обманом, а не воинской удалью.

– Если ты можэшь говорить, то можэшь и сражаться.

Влас без удовольствия пощупал перевязанные ребра и нехотя признал:

– Нет, это вряд ли. Не сегодня.

– Тогда я убью тэбя, как собаку!

Шатай едва сдерживался, чтоб не обнажить оружие, коим для чего-то обвешал весь пояс. Однако медлил. Не иначе опасался поранить девку. И говорил грозным шепотом, отчего Влас не мог сдержать улыбки.

– Да не трогал я твою аэрдын! Муху согнал только. Остуди пыл.

Шатай вздернул подбородок и стиснул рукоять меча. Губы у него были изрезаны и сочились кровью. С клинком целовался, что ли?

– Я иду говорить с вождем. Когда закончим, скажу ему, что раб готов принять казнь. И нэ пытайся бэжать. Стэпь – наш дом. Мы найдем тэбя вэздэ.

Дерзкие речи заставили княжича разве что изломить брови. Он наклонился, проверяя, не осталось ли чего в котелке, и с сожалением разогнулся. Ребра болели не меньше, а может, и больше, чем когда этот самый юнец бил по ним ногой.

– Сразу видно, что ты из младших.

Влас говорил громко, и Шатай, не выдержав, схватил его за локоть и оттащил подальше от девки. Ишь до чего заботливый! Что-то не так он был заботлив, когда резал односельчан лекарки.

– Почэму…

Влас развел руками:

– Дурак потому что, вот и младший. Куда ж я побегу? Без еды, воды и калечный.

– Аргх! Нэт! Почэму говоришь, будто нэ в плэну, а гость?

Влас сощурился:

– А я разве не гость? Был бы пленным, давно бы висел распятый на солнце, а птицы клевали бы мне глаза, так у вас принято? А ежели оставили меня живым да лечите… Авось договоримся.

– Мы нэ договариваемся с трусами!

Он толкнул княжича в грудь, но тот даже не покачнулся. Одним богам известно, как Влас не подал виду, но жаловаться на раны перед врагом – последнее дело.

– Конечно. Вы только режете деревенщин, что и вооружиться толком не могут.

– Мы убиваем мужэй!

– А еще детей, стариков и… собак, как я мыслю, – докончил за него княжич.

Шатай подошел к нему непозволительно близко, заглянул в глаза. Встретились раскаленные черные угли и серые ледяные озера. Влас глядел спокойно и улыбался. Уж что-что, а улыбаться тем, кого собирается убить, он умел.

– Когда аэрдын проснется, – медленно и четко отчеканил шлях, – скажи, что я приходил спэть ей. В послэдний раз.

Нечто шальное звучало в его голосе. Отчаянное и глупое. Влас быстро ответил:

– Вот еще. Я гонцом не нанимался.

Шлях так и разинул рот:

– Я нэ прошу, я приказываю тэбэ!

На сей раз Власу пришлось зажать себе рот ладонью, иначе хохотом мог разбудить весь лагерь. Присел на траву, подогнув под себя одну ногу, и, кончив смеяться, фыркнул:

– Еще ты мне не приказывал. Я княжич. Ты в столице сапоги бы мне чистил.

Он сорвал былинку и закусил зубами, а после расслабленно откинулся на спину, заложив руки за голову. Ребра болели смертно, но показать гордому мальчишке, что ни в грош его не ставит, шибко хотелось.

Шатай потоптался еще маленько. Вроде и обиду без отмщения оставлять негоже, а вроде и спешил куда-то.

– Я все жэ убью тэбя. Позжэ.

– Это если вернешься, – отозвался княжич. – Сам же сказал, что приходил петь в последний раз. А оружия на тебе столько, сколько в бою не было.

На это Шатай не сказал ничего. Он рассеянно коснулся меча, с него пальцы перескочили на рукоять ножа, а с нее на булаву. Влас следил краем глаза: пальцы у Шатая дрожали.

– Эй! – окликнул он, когда шлях собрался уходить.

– Чего тэбэ?

– С кем биться-то собрался?

– Это нэ твое дэло!

– Ну, как знаешь. – Влас равнодушно пожал плечами.

– Нэ твое, но я скажу. Аэрдын пожелала взять мэня в мужья.

Шлях замолчал, выжидая, пока пленник изумится. Но тот лишь поторопил рассказ:

– Ну?

Шатай насупился:

– Я просил вождя соединить нас прэд богами. А он… – Шлях сделал два больших шага, оказался подле княжича и, подумав, присел рядом. Продолжил: – Он сказал нэт. И я вызвал его на поединок, потому что это мое право.

– Потому что вождь всегда должен принимать вызов, кто бы его ни бросил. И ты собрался стать новым вождем, – угадал Влас.

Шатай подтянул к себе ноги и уронил голову на колени. Мальчишка не хуже княжича знал, что из такой битвы ему живым не выйти. Но и отступиться не мог.

– Я пришел попрощаться, – сказал он. – Но нэ хочу будить ее. Она спит…

– Спокойно, – задумчиво докончил Влас.

– Да. Пусть еще… нэмного.

Влас взлохматил себе волосы и тут же пожалел. Сначала о том, что задел едва начавшую заживать ссадину, каковой наградил его конь Стрепета, а после о принятом решении.

– Ладно. – Княжич ударил себя ладонями по бедрам. – Ладно. Что расселся? Когда поединок-то? На рассвете небось?

– Откуда знаешь наши обычаи?

– Я не обычаи знаю, а таких, как твой вождь. И я сражался с ним, знаю, каков он в бою.

– Но ты проиграл.

– Я не победил. Но бой еще не кончен. Я тебе помогу.

– Я нэ приму помощи того, кто сдался в плэн. – Шатай плюнул на две стороны.

– А того, кто зарубил подземную тварь, когда все вы уносили ноги? – уточнил Влас.

Шатай нахмурил светлые брови. Победить он не чаял, но и умирать не хотел. А Власу глупый шлях был нужен живым.

– Вы, срединники, нэ дэлаете ничего, что нэ принэсет выгоды. Твоя выгода в том, что ты надэешься на мою защиту?

Княжич поманил Шатая к себе и заговорщицки шепнул:

– Или мне просто очень-очень скучно.

* * *

– Он бьет снизу вверх, вот так.

– Я знаю, как он бьет. Я живу в его плэмэни.

– Ты смотрел на него как на вождя, а теперь посмотри как на противника. Когда он бьет вот так, силы в ударе больше, чем можно отвести. Но ты ловок и быстр, поэтому убегай.

– Дэти Мертвых зэмель не убегают!

– Если жить захотят, то научатся, – отрезал княжич.

Пышные листья вишни прятали их от лагеря, а шум воды приглушал звуки. Даже крепко спящая травознайка не шелохнулась, когда меч Шатая улетел в сторону.

– Да что ты в него вцепился, как в палку! Не держи крепко, так скорее выбьют!

Шатай сцепил зубы:

– Нэ учи мэня драться, раб.

– Да тебя учить пустое! Все как об стенку горох!

Вот когда княжич понял старого дядьку Несмеяныча! Учить того, кто и без помощи мнит себя мастером, – наказания хуже не придумаешь!

Но чего вдосталь было у шляха, так это резвости. И как знать, может, она и защитит Шатая от вражеского клинка. Лишись мальчишка жизни, Влас по нему не горевал бы. Но найдется ли среди шляхов еще один столь же простодушный, кто исполнит любую прихоть девки из Тяпенок? Дикий народ! Могучий, ражий… но дурной. Бабы, вишь ты, у них великая ценность! Да в Срединных землях таких ценностей двенадцать на дюжину! И каждая рада юбку задрать, чтоб пристроиться повыгоднее. Эта вот только одна…

Взгляд нехотя метнулся к кострищу, у которого спала Крапива. Не то по рождению слабоумная, не то прикидывается. Он ее молодшей звал! Честь, за каковую иные девки волосы бы друг дружке повырывали! В родной деревне-то очередь из женихов к ней не стояла, а тут в княжеский терем зовут и не глядят, что хворобная. В сытость и достаток. В шелка бы одевалась травознайка, блестящие каменья в ушах носила. Небось погодя и прекратила бы стрыкаться. А нет, так в столице ведьму сыскать дело нехитрое, небось вылечила бы проклятье. Но нет же, не люб ей княжич! Тьфу! Теперь вместо шелков мокрая рубаха, а вместо каменьев угли в костре.

– Не так бей! – озлился Влас. Отвлекшийся на девку, он пропустил удар по уху, и в голове зазвенело. – У вашего вождя левая нога слабая, на нее и тесни!

– Ему подрэзал колэно в бою Змэй, нэдостойный имэни! Я не стану использовать рану…

Влас молча шарахнул пяткой по голени, и Шатай свалился.

– Не зевай! В бою до́лжно использовать все, если хочешь выжить. Обман, старую рану, ослепившее врага солнце, пыль, брошенную в глаза. Что станется с аэрдын, если ты помрешь?

«И что станется со мной?» – добавил Влас про себя.

– Аэрдын возьмет сэбе другого мужа из шляхов! И никто нэ посмэет обидэть ее!

Не сумел Шатай спрятать тревогу в голосе, а Влас умело за нее зацепился.

– Да, вы не обижаете женщин. Она будет в безопасности, – облизал он обветренные губы и добавил: – С кем-то другим. С кем-то, кто станет ласкать ее ночами.

Шатай неуверенно возразил:

– Аэрдын нэ дозволяет касаться себя. Нарушивший запрэт станэт таким же уродом, как ты.

Угол рта у Власа дернулся. Что уж, красавцем его и впрямь больше не назовут. Ожог разделил лицо надвое, а правая рука сплошь была как мятое полотенце. Но и шляха он задел за живое, поэтому продолжил:

– Но он сможет любоваться ею. Когда девка скинет сарафан, когда расплетет косу, когда, нагая, омоется в озере.

Отчего-то сказанное ожило в памяти княжича, и он сам разозлился на выдуманного безымянного шляха не меньше Шатая.

Русые лохмы мальчишки вздыбились, как шерсть на загривке пса. Он зарычал и, не подбирая меча, кинулся на противника. Обхватил его за пояс, и уже вместе они покатились по земле. Влас коротко охнул, в грудине что-то хрустнуло. Проснулась Крапива.

Обыкновенно девки вопят, когда случается драка. А кто поумнее, тот попросту держится дальше. Травознайка умом не блистала и, как помнил Влас, даже в настоящем бою лезла в самую толкучку. Вот и на этот раз она не отсиживалась, а сорвала с рогатины высохшие порты и наотмашь хлестнула сцепившихся мужей.

– А ну-ка, разошлись немедля! – крикнула она. Тут же оробела от содеянного, подтянула соскользнувшее одеяло и буркнула: – Что вы тут учудили?

Шляховский юнец вскочил и задрал нос:

– Я учил раба молчать, пока его нэ спросили!

Влас же остался сидеть на траве, еще и устроился поудобнее, согнув одну ногу в колене.

– Он просил научить его драться, – с наслаждением доложил он. – Сам-то не умеет.

– Это нэправда! Я могу убить тэбя прямо сейчас!

– Вот, значит, как? – Княжич скрестил руки на груди и выложил теперь уже все до конца: – Этот дурень бросил вызов вождю, но знать не знает, как его победить.

Лекарка охнула. Подалась было к шляху, но устыдилась наготы и поспешила натянуть одёжу, закрываясь от мужчин одеялом. Ругаться при этом не прекращала:

– Шатай! Да как так-то? Что это ты удумал? Зачем?! А если тебя убьют? Против своих же… Как можно?!

Мальчишка бросил на Власа страдальческий взгляд, а тот пожал плечами:

– Бабы, что с них взять.

– Я немедля пойду к Стрепету! Хороший вождь не примет вызова от…

– От кого? – только и спросил Шатай. Спросил так, что всякому стало бы ясно: немного осталось, чтобы стрела сорвалась с тетивы.

Всякому, но не перепуганной девке.

– …слабого, – закончила она, так и не расслышав вопроса.

Шатай улыбнулся. Бедовой улыбкой, от каких добра не ждут. А после поднялся и пошел прочь.

– Шатай! Стой, куда? Да стой же!

– Ну что, лекарка, – помрачнел Влас, – начинай выбирать себе нового мужа.