Глава 9

Заря едва занималась, прогоняя ночную сырость, но шляхи, против своего обыкновения, уже не спали. Они собрались на границе зеленого острова и степи, там, где мягкая поросль становилась желтым сухостоем, хрустящим от жажды. Племя Иссохшего Дуба образовало Круг, и ступить в него значило начать поединок. Стрепет бормотал что-то в лохматую бороду, ветер трепал его нечесаные волосы. Он стоял рядом со своими людьми, не спеша пересекать лежащую в пыли черту. А вот Шатай, приближающийся широким твердым шагом, полнился решимостью.

– Шатай, стой!

Крапива спешила за ним, но упрямец не оборачивался.

– Свэжэго вэтра в твои окна, – поприветствовал он вождя и, не замедляясь, пересек границу.

Стрепет устало вздохнул и пошел за ним.

– Вождь! – крикнула Крапива. – Вождь!

Все чудилось – не успеет. Запутаются в траве босые ступни, зацепится рукав за ветку, а то и княжич, неотрывно следующий за нею, остановит. Но Стрепет уважил девицу, подождал. У Крапивы сердце бухало в горле, когда она оказалась с ним рядом.

– Вождь, останови бой! – задыхаясь, попросила она. – Свежего ветра в твои окна…

– Свэжэго вэтра, аэрдын. Вэлика жэ твоя сила, если раб нэ подох.

Он глядел не на нее, а на княжича, и Влас рад был покрасоваться: подбоченился, прищурился.

– И тебе не хворать, вождь. Давно нам с тобою следовало завести разговор, – зловеще произнес пленник. – Нынче, как видишь, я в силах вести беседу.

Стрепет сплюнул на две стороны:

– Я нэ говорю с рабами и трусами.

– И не говори. Я-то ни тем ни другим не слыву.

У вождя вырвался хохот, и племя неуверенно подхватило его. Крапива закусила косу и не на шутку обрадовалась, когда Влас вышел вперед и встал меж нею и Стрепетом. Приблизился и Шатай. Он нетерпеливо притопывал ногой, а ладонь его сжимала и разжимала рукоять кривого меча.

В эту самую рукоять Влас и вцепился. Никто и уследить не успел за движением, и лишь богам известно, скольких трудов княжичу стоило его совершить. Сталь свистнула и понеслась к вождю.

Мгновение Влас был счастлив. Что там случится с ним после того, как Мертвую землю обагрит кровь ее сына, он не думал. Думал лишь о том, что наконец завершит бой, из которого с самого начала должен был выйти победителем. Бой, который дорого обошелся дядьке Дубраве.

Но мгновение коротко, и лезвие встретила булава Шатая. Клинок отлетел в сторону, подняв в Круге клуб пыли.

– Как смэешь?! Раб! – взревел Шатай.

Не отведи он удара от вождя, тот и сам не остался бы в долгу. Да и много ли силы нужно, чтобы уложить изможденного пленника? Это тебе не с отдохнувшим да сытым княжичем сражаться! Но оттого, что меч из его руки выбил мальчишка, Влас взъярился не на шутку:

– Такова твоя благодарность, шлях?! Что же, когда ты лишишься головы, твой вождь может выбрать себе более достойного соперника!

Всех меньше взволновался сам Стрепет. Будто не его жизнь грозило оборвать острое лезвие. Глядя, как Шатай поднимает клинок, он сказал:

– Я нэ стану сражаться с рабом. Раб уже проиграл самое цэнное, что имел, – свободу. Он нэдостоин чэстного боя.

– Тебе ли говорить о чести! – Влас сцепил зубы, готовый разодрать глотку врагу. – Ты трус, если не хочешь драться со мной!

Не спеша стянув в хвост лохматые волосы, Стрепет проговорил:

– Это ты трус, а твои воины прэдатэли. Иссохший Дуб был гостэм в дэрэвнэ, а вы начали бой, но нэ сумэли достойно его завершить.

Влас стиснул зубы: он и сам не раз и не два пожалел о содеянном, но не отступать же теперь?

– Вы брали с Тяпенок дань. Люди просили нас о защите, и мы защитили их.

«А заодно ограбили сами», – могла бы добавить Крапива, не перехвати у нее дыхание от страха.

Стрепет не торопился. Он отвязал от пояса ножны, а после выложил и два ножа, оставшись безоружным. И лишь потом удостоил ответом невольника. Да не просто ответом! Он выпростал вперед широкую ладонь, сжал шею княжича сзади и прислонился лбом к его лбу. Кто незнакомый со степными обычаями подумал бы, два друга встретились. Но в Мертвых землях так читали приговор. Влас отбился бы – не столько силы было в том захвате. Но его движение опередили слова вождя. Он сказал вроде тихо, но ближники услышали, а остальным передали.

– Мы шли к вам за миром, – сказал он. – А вы встретили нас железом.

Вот когда Влас понял, что не только себе на шею Лихо посадил. Сколько ни пытался отец замириться со степняками, а те все одно устраивали набеги на границы Срединного царства, откусывая от них все бо́льшие куски. И, послушай горячий княжич мудрого Дубраву, принес бы в дар Посаднику не голову врага, а наруч друга.

– Мы… не знали, – глухо выдавил он.

Вот где спросить бы совета у старого Несмеяныча! Небось повернул бы все в шутку да поладил с суровыми воинами! Но Влас не Дубрава и найти слова, способные перевесить тяжкое оскорбление, не умел. Подумать же ему не дали, потому что Стрепет отпихнул пленника и обратился уже к своим людям:

– Сыны Мертвых зэмэль! Вы следовали за мною на запад, к блэдным людям. Вы спрашивали, что ждет нас в Срэдинных зэмлях, но нэ получали отвэта. Вы вэрили своему вождю и исполняли приказы.

– Так, вождь! Так! – поддержали его сыновья.

Дальше случилось то, чего никто не ждал. Стрепет опустился на колени, упер ладони в землю и склонился.

– Но я ошибся, – сказал он. – От блэдных людэй одно зло, и вы вольны вэрнуть мэня Мертвой зэмлэ.

Никто не шелохнулся, лишь взгляд Власа метнулся к оружию вождя, выложенному в ряд подле Круга. Шатай, у ног которого происходило действо, и вовсе побелел.

Выждав немного, Стрепет поднял голову:

– Что ж, тогда слушайтэ дальше. Отнынэ и впрэдь, и Круг мнэ свидэтель, я нэ стану молчать. Все задуманное мною будет открыто прэд вами и прэд нэбэсным свэтилом.

Будто вняв исповеди, солнце слизнуло мрак с горизонта: боги освятили обряд. Шляхи загомонили, кто-то нарисовал в воздухе пузатый знак света.

– Я вел вас прочь из стэпи, потому что стэпь больше нэ принадлэжит вольным всадникам! Я вел вас в Срэдинные зэмли в страхе пэрэд Змэем!

Гомон перерос в проклятья. Крапива вжала голову в плечи прежде, чем разобрала, что ругань предназначалась не вождю, а тому, кого он назвал Змеем.

– Змэй подчинил сэбэ много плэмен. Кто-то из них сражался. Кого-то нэ стало. Плэмя Иссохшего Дуба нэ выстояло бы пэрэд мощью Большого Вождя, да развэрзнэтся зэмля под его конем! – Стрепет горько сплюнул.

Шатай стиснул кулаки.

– Мы могли сражаться, вождь, – выдавил он. – Мы нэ трусы, чтобы бэжать!

– Мы могли сражаться, и мы погибли бы! Ты молод, Шатай, и ты жаждэшь лишь славы для сэбя. Но долг вождя – обэрэгать плэмя. Поэтому мы больше нэ идем на запад. Мы отправимся на восток, туда, где стоит шатер Змэя. – Ропот усилился, и Стрепету пришлось напрячься, чтобы перекричать его. – И мы склонимся прэд ним, а в дар отдадим княжича Срэдинных зэмэль и вэдьму аэрдын! И станэм частью нэпобэдимого войска. – Для одного только Шатая он добавил: – Ты нэ станэшь ей мужем, потому что аэрдын будэт принадлэжать Змэю. – И закончил во весь голос: – Или вы вправэ выбрать нового вождя чэрэз Круг. Я все сказал, Иссохший Дуб. Рэшай.

Не сразу Крапива поняла, о чем толковал вождь. А поняв, не поверила.

Княжич разобрался быстрее:

– Вот тебе и любовь. – Изуродованное ожогом лицо его расплылось в улыбке. – Слыхал, Шатай? Твою аэрдын хотят продать, как корову!

Прозвучав, слова обрели жизнь. Крапива хватанула ртом воздух, но его все одно не хватало, ноги приросли к земле, а на плечи легла немыслимая тяжесть, заставившая ее осесть. Как корову… И верно, о чем, дура, мыслила, когда просилась с диким народом в степь? Княжича чаяла спасти? Ну так и его не вызволила, и сама в беду угодила!

«Змэй бэрет жэнщин силой», – всплыла в памяти ругань Шатая.

А проклятье боле не защищает аэрдын. И ничто не защитит. Никто.

– Я бросил тэбэ вызов, вождь, и я нэ отзываю его. – Шатай покачивался на ветру, как иссохшее деревце, – вот-вот сломается! – и сам не верил тому, что произнес. – Я стану лучшим вождем, а Змэй достоин лишь смэрти, но никак нэ наших даров.

Диво, но не все шляхи освистали его. Кто-то робко, а там и во весь голос поддержал Шатая. И таковых было не двое и не трое.

– Найденыш говорит вэрно!

– Змэй не заслужил наших мэчей!

– Змэй нэ чтит законов!

– Пусть боги рассудят!

Так уж повелось, что Круг равнял меж собой всех. Сильных и слабых, наученных опытом и тех, кто едва взялся за меч. Круг всех делил так, как делят боги: на правых и виноватых. Так и судил. Победи Шатай в борьбе, и никто не посмеет пойти против воли богов, а русоволосого найденыша станут почитать как предводителя. Если он победит.

И не мешать бы девке своему нечаянному защитнику… Но вместо того она закричала:

– Да вы одурели! Это не бой, а бойня! Разве не видите, что силы неравны!

Кривой, прислонившийся к дереву поблизости, поморщился:

– В Круге равны всэ.

Тогда Крапива попробовала прорваться вперед, но широкоплечие мужи заступили ей путь.

– Шатай!

Он стоял там. Напуганный и гордый, светлоглазый и ошалевший от собственного безрассудства, и солнце перебирало его соломенные волосы. Он приблизился к черте, но не переступил ее:

– Я стану вождем, аэрдын.

– Он тебя убьет…

– Тогда я умру с чэстью.

Будто Лихо вдарило под колено, толкая девку. Дай миг подумать – и нипочем она не свершила бы подобной глупости. Но мига не было, и Крапива, растолкав мешающих шляхов, вцепилась в ворот рубахи Шатая, потянула его к себе и прильнула губами к губам. Сухие и горячие, они растерянно дрогнули.

Шатай целовал неумело, ударяясь зубами о ее зубы. Вкус железа появился на языке – из порезов вокруг рта шла кровь. Неловким был тот поцелуй. Неправильным и стыдным, но нужным смертнику-найденышу еще более, чем нужен воздух. И хвороба, мучившая аэрдын многие годы, не тронула шляха.

Отстранившись, Крапива прошептала:

– Выживи. Пожалуйста…

У Власа заострились скулы, но мало кого это заботило.

Стрепет вошел в Круг, и начался бой. Вождь двигался лениво, как заспанный кот. Потянулся, и дыхание ветра прижало к мощному торсу рубаху. Против худощавого парня вождь был что скала. Но, и теперь Шатай то ясно подметил, неприятель действительно берег левую ногу. В другой раз юный степняк с честью принял бы смерть. Разве может быть смерть достойнее, чем от рук вождя? Но за Кругом стояла аэрдын, и навряд кто-то ныне возьмет ее в седло.

Снаряжение противника лежало за освященным лоскутом земли, и если по правде, то Шатаю тоже следовало разоружиться. Но сразу не докумекал, а теперь поздно, и он обнажил меч.

– Десяток ударов сердца, не больше, – процедил Влас.

Уж до чего противен был княжич, а все ж оттого, что рядом оставался хоть один срединник, Крапиве легчало. Все переменилось этим утром: шляхи, у которых она мстила себя защищенной, вдруг оказались врагами, а гости – пленом. Вот и вышло, что с Власом у нее куда как больше общего, чем хотелось.

– До чего?

Княжич удивленно изломил брови:

– Ну, ты, чать, не совсем дремучая. До того, как вождь его уложит.

– Но ты же… учил его…

– Угу, и обучил воинскому ремеслу от начала до конца, пока ты спала, – едко хмыкнул Влас. – Лучше начинай думать, как будем торговаться со старым вождем, а не надейся на нового.

В то, что всякому дуралею боги могут внезапно отмерить везения, Влас верил, но пустыми надеждами себя не тешил. Не задумай Стрепет расплатиться его и Крапивиной жизнями с тем, кого назвал Змеем, Шатай и впрямь пригодился бы. Взял бы травознайку женою, а в качестве подарка к свадьбе преподнес бы пленника. Но главарь Иссохшего Дуба оказался непрост и играл свою игру.

– Я помолюсь за него, – пролепетала девка.

Влас брезгливо скривился:

– От молитвы проку немного.

– Я хоть что-то делаю!

– Угу. Лихо к нам приманиваешь.

Она хотела еще что-то сказать, злое и резкое. А как иначе выразить ужас? Щеки алели от ярости, глаза сияли ярче восходящего светила, губы налились кровью.

«Свезло же поганому шляху перед смертью девку приласкать!» – подумал Влас, но тут же одернул себя и резко выдохнул: нашел кого разглядывать! Куда важнее было то, что творилось в Круге, и там взаправду было на что поглядеть.

Шатай обходил врага по большей дуге, низко пригнувшись. Острие меча его клонилось книзу, но ладонь сжимала рукоять не крепко, а как учил Влас – чтобы единым взмахом изменить положение клинка. Стрепет же, не то издеваясь, не то жалея мальчишку, стоял, уперев кулаки в бедра, даже не поворачивал головы. Ему и не требовалось: восход нарисовал на земле длинные тени, вторящие каждому движению.

Шатай боялся моргнуть, чтобы не пропустить удар; Стрепет, напротив, прикрыл веки. Не на поединок вышел, а нерадивого сына приструнить, право слово!

– На левую… – едва слышно прошептал Влас; неужто взаправду болеет за юнца?

Крапива села на землю у его ног, зажмурилась и сложила под носом сцепленные в замок руки:

– Матушка Рожаница, помоги! Не допусти убийства, сбереги! Это из-за меня все, я не хотела… Матушка, меня накажи, а не невинного!

Влас закатил глаза. Ишь, невинного нашла! Ни один степняк не ушел из Тяпенок, не замаравшись кровью. Этот тоже наверняка кого-то зарезал. Может, этой самой девки отца или брата, а то и жениха. А она молится за него. И целовать полезла, гульня! Право, все бабы одинаковы.

Напряжение кинуло мальчишку вперед, солнце царапнуло клинок, но Стрепета там, куда обрушился удар, уже не было. Он сдвинулся самую малость, но хватило, чтобы глупец проскочил мимо и упал, ведомый собственной силой, вложенной в замах. Стрепет ткнул его пониже затылка основанием раскрытой ладони. Влас зашипел: сколько раз его самого так же учил уму-разуму Дубрава Несмеяныч!

– Матушка, убереги, сохрани…

Лепет травознайки беспричинно гневил княжича. Эка невидаль – девка молится! Но почему о чужаке из дикого племени?

Влас прорычал:

– Толку с твоей молитвы… Рот закрой!

– Матушка Рожаница, ты милостива и добра, не оставь без помощи…

Шатай мог бы сразу войти в Круг безоружным: ровно через десять ударов сердца он лишился меча, а чуть погодя ножей и булавы. Ему доставало верткости, чтобы не попасть в захват, но нападать он больше не чаял – свой бы живот сберечь. Скоро мальчишка растерял и бесполезную гордость: начал теснить врага на левую ногу, а раз даже ухитрился и заставил на нее прыгнуть, отчего вождь теперь заметно хромал.

Лекарка шевелила обветренными губами, и Влас подумал, что о нем так горячо никто никогда не молился. Властный отец сам верил и сына учил, что надобно не богов просить о подмоге, а делать дело; мать, выскочив замуж за великого Посадника, больше заботилась о тряпках да драгоценных уборах. Дружина же… те, с кем Влас вместе вырос, с кем постигал воинское ремесло… они набивали и без того полные карманы, когда степняки увозили княжича в Мертвые земли. Девка слезливая, и та храбрее их оказалась!

– Замолчи, ты ему не поможешь, – выплюнул он и добавил: – Закрой рот, или я заставлю тебя!

А травознайка как не слышала. Что же… Только что девка целовала грязного шляха, значит, не так нерушимо ее проклятье, как думалось Власу. Он сжал ее плечо, вздернул и повернул к себе лицом:

– Замолчи, сказал!

Пальцы жестко стиснули подбородок, мазнули по губам, и чувство, вспыхнувшее под сердцем, ошарашило княжича: зависть! Шляха она целовала по доброй воле, а от него, княжича, защитника и красавца, отбивалась! И почти сразу после пришла боль. На сей раз, наученный горьким опытом, княжич не стал упорствовать и отпустил аэрдын. Но проклятье успело цапнуть его за руку – не тронь!

В глазах травознайки загорелось торжество.

– Не смей ко мне прикасаться! – рявкнула она. – Иначе следующее зелье, которое ты выпьешь, будет ядом!

Ожидала ли она от себя подобной дерзости? Во всяком случае, знатно покраснела.

– Ах ты ж… ведьма!

Раньше стоило додумкать: никакое проклятье девку не мучит. Лишь самое обычное колдовство течет в ее жилах, и кого ранить, а кого ласкать, решает она сама.

Когда же она вновь вернулась взором к бою, случилось то, во что княжич нипочем не поверил бы. Редкие желтые островки трав на иссушенной земле зашевелились, как живые. Быть может, их побеспокоил ветер, а может, от пережитых в плену тревог зрение обмануло Власа. Но сухостой пустил зеленый побег и зацепил ногу Стрепета. Тот запнулся, дав Шатаю лишнее мгновение, и парень не упустил его. Быстрый и бесшумный, здесь он не мог проиграть. Ударил Стрепета под колено, аккурат туда, куда указывал Влас, добавил по уху кулаком… Еще один удар в шею – и противник пал бы. Любой степняк, кряжистый и тяжелокостный, приложил бы достаточно силы, и Влас справился бы, но Шатаю не хватило веса. Вот где подвела смешанная кровь да кость, по-птичьи тонкая!

Тычок в шею не лишил Стрепета воздуха, а лишь оставил после себя пятно, грозящее превратиться в синяк. Он поймал руку противника в запястье и сломал, как сухую ветку. Шатай позеленел, но Стрепет не выпускал руки до тех пор, пока противник не опустился на колени. И тогда только громко, чтобы услышал каждый, сказал:

– Боги за мной. Срэдинный выродок и аэрдын станут данью для Змэя.

Никто не посмел выступить против.