Глава 32. Кейт

Первый выстрел.

Я начинаю дергать ручку машины, пытаясь выбраться. От ужаса пальцы немеют, отчего мне не сразу все-таки удается выбраться наружу, ведь мама не заблокировала двери, когда убежала за Чарльзом. На всякий случай.

Вырвавшись наружу, я несусь по темной чернильной улице так быстро, что у меня горят легкие. Делаю самые большие шаги, чтобы успеть, хотя прекрасно знаю, что это повторяющийся, мать его, кошмар. Здесь не бывает иначе. Он всегда один и тот же. И все равно надеюсь, что успею.

И тогда же звучат…

Второй и третий выстрелы.

Они всегда действуют на меня так, как будто я натыкаюсь на невидимую стену. Я уже знаю, что бежать не нужно. Что все кончено. Но ноги продолжают нести меня вперед.

Хватаюсь за кирпичную стену подворотни, чтобы сделать резкий поворот. Легкие тут же наполняются тошнотворным запахом крови, и в то же мгновение я начинаю кричать. Обычно.

Но теперь полотно кошмара безвозвратно изменилось. И за секунду до крика, и за две до того, как я увижу два окровавленных тела на полу, я снова смотрю на тупиковую кирпичную стену впереди себя.

И вижу светлое пятно, для которого мое появление такая же неожиданность, как и то, что пятнадцать минут назад тут появилась моя мама. Вижу, как этот человек вздрагивает и оборачивается, сморит на меня, но после принимает решение не стрелять. И исчезает по ту сторону стены.

Кошмар внезапно задваивается, как картинка в старом кино. Я четко вижу себя, взрослую, полуголую, и в то же время ту девочку с розовыми волосами, чей мир с ее долгим криком боли рушится к чертям. Нас разделяют семь долгих лет, во время которых именно ненависть была для меня топливом, благодаря которому я жила.

Семь долгих лет я мечтала о том, как однажды всажу всю обойму в убийцу моих брата и матери. Жила мыслью, что однажды убийца встанет передо мной на колени. Ради этого я очутилась там, где очутилась. И сделала то, что сделала.

Но именно мысли об Эдварде и Уильяме помогают мне теперь справиться с ужасом повторяющегося кошмара. Я видела его, должно быть, сотни раз. Но только с ними действительно вспомнила что-то стоящее. И не намерена это упускать из виду.

И пока девочка с розовыми волосами кричит до хрипоты, другая — с темными волосами стоит и считает секунды, которые проходят до момента, как к девочке подлетает очень запыхавшаяся женщина.

Что оставалось той девочке с розовыми волосами, у которой больше никого не было? Я верила Майе, когда она говорила, что пробежала ради меня половину квартала на скорости, которой позавидовал бы сам Усейн Болт.

Долго смотрю в лицо Майи Канингем, которая шепчет: «Не смотри, не смотри», обнимая розоволосую девочку, а после разворачиваюсь и впервые ухожу, по чернильной улице вдаль. Впервые мне хочется увидеть, каким действительно был этот квартал и куда вела эта тупиковая стена, если ее перепрыгнуть. И так ли далеко нужно бежать. Но это ведь только сон, а не гугл-карты.

Впервые в жизни я просыпаюсь без криков и слез. Просто распахиваю глаза, потому что кошмар закончился, как фильм в кинотеатре. В моих воспоминаниях нет этой улицы, я знать не знаю, как выглядит этот квартал, ведь, черт возьми, ни разу не нашла в себе силы заявиться в то место, что вижу в кошмарах вот уже семь лет подряд.

Кровать рядом со мной пуста, в комнате темно. Но дверь приоткрыта. И я слышу голоса, от которых мой пульс опять зашкаливает. Даже семь лет ненависти не смогли вытравить моих к ним настоящих чувств, которые родились из детской обиды.

Смахнув простынь с кровати, обматываюсь ею и бесшумно ступаю босыми ногами по коридору. Сначала ищу в тенях по углам нового Цербера у моей спальни, но никого нет. Похоже, парни теперь не подпустят ко мне никого из мужчин.

— Разве я просил трахать ее, Медведь?

Из-за голоса Ворона я замираю, останавливаясь на полпути. Судя по нечеткой речи, он пьян, но еще больше в его голосе неприкрытой боли.

— Я попросил только отвести и запереть ее наверху! Какую часть приказа ты не понял? Когда это я просил спать с ней?

Распахиваю дверь, и все слова улетучиваются из моей головы из-за картины, которую вижу. Ворон лежит на диване, полуголый, в одних боксерах. В руках бутылка с водкой, а на лопатке рана в два пальца толщиной, которую и зашивает Медведь.

Они вовсе не собирались убивать друг друга, как я решила, поспешив сюда. Ворон выпил, чтобы процедура прошла менее болезненно и правда, которая не давала ему покоя, вырвалась наружу.

Подхожу ближе, крепче затягиваю на груди узел от простыни, и тянусь к бинтам и перекиси.

— Что с ним? — спрашиваю Медведя, потому что знаю, что Ворон не собирается мне отвечать.

Обрабатываю кожу вокруг раны, пока Медведь делает последний стежок и, отрезав нитку, убирает медицинские приборы в сторону.

— Ворон ищет смерти.

Мне так сильно хочется его обнять в этот момент, но боюсь причинить ему боль. Медведь заклеивает рану большим специальным пластырем и забирает из рук Ворона бутылку.

— Больше не понадобится.

— Он сильнее нас, Медведь, — отзывается глухим от боли голосом Ворон. — Не знаю, чьи силы на его стороне, но Белласта постоянно опережает нас на два шага вперед. Скоро он загонит нас в угол. И ты знаешь, что это значит.

Медведь кивает, останавливая свой взгляд на мне.

— Кейт… Раз уж мы выяснили, кто есть кто, то не вижу смысла ходить вокруг да около. Ты больше не можешь оставаться здесь, с нами. Это опасно. Мне жаль, что так вышло со всеми теми коробками в столовой, и что ты не сможешь их даже распаковать, но тебе лучше уйти. Я не отпущу тебя просто так, только передам из рук в руки твоей семье. Но где они? Может, уехали из Штатов? Я искал по всем каналам, но не нашел даже упоминания о твоем брате.

Еще одна деталь головоломки находит свое место.

— Вы можете сами отвезти меня к ним. Завтра. Это не далеко.

Я никогда не ходила на кладбище, где их похоронили, а Майя никогда не настаивала на этом. Впрочем, адрес я знала.

Медведь выглядит удивленным и расстроенным. Похоже, он думал, что я буду спорить, как и всегда, а еще захочу остаться. В его глазах я очень легко согласилась с тем, что мне пора оставить их, и это ранит его.

— Верни мне бутылку, — произносит Ворон. — Мне все еще больно.

— Начни носить бронежилет, а не глушить раны водкой, которые мне приходится потом штопать прямо на тебе, — парирует Медведь.

На миг прикрываю глаза. Фатализм, помноженный на ревность, так себе коктейль. Представляю, что будет, если я действительно уеду.

— Я знаю хороший способ заглушить твою боль.

Провожу рукой по голому плечу Ворона, но вместо того, чтобы сесть к нему на колени, пересекаю комнату и, вытянувшись, целую опешившего Медведя.

А потом поворачиваюсь к нему на миг.

— Ты ведь предпочитаешь наблюдать, верно? С радостью устрою для тебя еще одно шоу. Прощальное. Я ведь уеду завтра.

Ворон играет желваками, переводя взгляд с меня на Медведя. Хваленый самоконтроль трещит по швам, но все еще держится. И тогда я дергаю за узел, и простыня падает к моим ногам.

Абсолютно голая, я снова тянусь к Медведю и целую его. Сердце ходит ходуном из-за собственной запредельной смелости.

— С огнем играешь, — шепчет он мне в губы, едва слышно.

Еще нет.

С этими словами опускаюсь на колени и, облизав губы, касаюсь пряжки ремня Медведя. Сдавленный стон из уст Ворона служит мне ответом, когда я, легко справившись с молнией и обхватив обеими руками член Медведя, сразу беру быстрый ритм, который так нравится нам обоим.

Терпкий мускусный вкус отзывается в теле крепнущим удовольствием. Грудь покалывает от возбуждения, и я только сильнее стискиваю бедра, стоя перед ним на коленях, чтобы унять свои потребности.

Еще в столовой, после выходки с тортом и фальшивым днем рождения, Ворон снова бросился воздвигать между мной и собой стены, которым позавидовали бы средневековые крепости, а своим уходом из спальни сделал окончательный выбор. Но для моего дальнейшего плана мне нужны они оба, и я хочу, чтобы Ворон сделал выбор в мою пользу сегодня. А не завтра, когда я расскажу им всю правду. Может быть, я действую нечестно, но других и более действенных методов, чем этот, я не знаю.

Не собираюсь останавливаться до тех пор, пока Ворон не капитулирует, а поэтому с двойным старанием веду языком, обводя впадинки горячей плоти, пока мои пальцы скользят по обвитому тугими венками члену Медведя.

Я все равно принимаю его не так глубоко, как это возможно. Но уже приноровилась к его рукам в моих волосах, и вовремя расслабляю горло, когда он берет бразды правления на себя и делает несколько очень глубоких толчков, держа меня за затылок.

Из глаз рефлекторно текут слезы, по подбородку слюна, но я знаю, что в этот момент даже в таком виде в целом свете для того мужчины, перед кем я стою на коленях, нет женщины прекрасней. А власть над мужчиной пьянит и окрыляет, толкает на безрассудства, позволяя делать то, на что ни с одним другим я бы не решилась.

Медведь хрипло стонет и снова, едва разборчиво, велит расслабить горло, после чего делает несколько очень глубоких быстрых толчков. Головка его члена становится еще больше, и сама я могу только немного обхватить ее губами, что я и делаю, дразня языком чувствительную впадинку в центре. И тогда же терпкая вязкая жидкость выстреливает, заполняя мой рот, а Медведь стонет громче.

Я успеваю подумать о том, что проиграла, и у меня нет других вариантов, как убедить Ворона не отталкивать меня, но тогда же слышу со стороны дивана:

— Черт возьми! С меня достаточно смотреть на вас двоих со стороны! Неси ее сюда, Медведь, и пусть пеняет на себя, если я не буду таким же нежным, как в тот первый раз!

***

— Берегись. Твоя взяла, — шепчет Медведь, подхватывая меня на руки.

Взвизгнув от неожиданности, хватаюсь за его плечи, а Медведь в два шага доносит меня до дивана. По телу проносится мелкая дрожь от кипящего в крови возбуждения, и я заворожено слежу за тем, как Ворон принимается раздеваться.

Сорвав с себя одежду, Ворон опускается рядом. Мне страшно, что он снова прибегнет к тому яростному сексу, как в тот вечер, свидетелем которого стал дядя Бенджамин.

Он смотрит на меня, ведя рукой по собственному возбужденному члену, словно прикидывая, в какой позе лучше всего оттрахать меня за ложь и наглость.

И в какой-то миг мне действительно становится страшно, но в его глазах я вдруг вижу столько нежности, что понимаю, бояться нечего. Он может говорить, что угодно, по-прежнему стараясь держать между нами дистанцию. Но я сделала свой выбор еще семь лет назад и не собираюсь от него отказываться теперь. А Ворон остался в душе тем самым Уильямом, который никогда не причинит мне вреда.

— Оседлай меня, — наконец-то говорит он.

Приподнимаюсь на колени, но Ворон останавливает меня.

— Нет. Спиной ко мне.

Ясно, снова никаких поцелуев и объятий.

Делаю, как он говорит, ведь ничего другого не остается. Замираю, стоя к нему спиной, и Ворон, положив руки мне на бедра, рывком насаживает меня на себя, погружаясь целиком.

Меня выгибает от такого правильного наслаждения, когда он, впившись в мои бедра так, что потом там останутся синяки, принимается трахать меня быстро, глубоко и сильно. Возможно, мне действительно не стоило играть с огнем.

Эмоции Ворона бьют через край, он управляет мною, как какой-то куклой, совсем не думая в этот момент о моем наслаждении. Но тогда же Медведь садится рядом и касается моего клитора пальцем.

И мир снова взрывается яркими красками.

— О боже… — я едва могу говорить, когда мои ощущения удваиваются.

В этот раз Медведь ласкает меня непривычно медленно, фактически просто держит свою руку, чтобы при каждом резком толчке Ворона, я терлась об нее, множа свое удовольствие. Именно в этом я нуждалась, и именно на это рассчитывал Ворон, когда просил сесть меня спиной к себе.

Если еще минуту назад я мечтала о том, как бы прекратить это, то теперь мои чувства совсем противоположные:

— Еще!… Да!

Ворон с первобытной яростью насаживает меня снова и снова на свой член, и это было бы даже больно, если бы не пальцы Медведя. И снова голодный темный взгляд, которым он почти ощутимо ласкает мое тело.

В какой-то момент он не выдерживает и снова зарывается руками в волосы, поворачивая меня к себе. Его пальцы продолжают все также порхать между моими ногами, а Ворон движется еще быстрее.

Я хватаюсь для устойчивости за плечи Медведя и, когда его зубы болезненно царапают мои губы, издаю такой громкий стон, что, кажется, меня слышно даже в центре Чикаго. Медведь целует меня, позволяя моему языку вытворять, что угодно с его ртом, пока Ворон возносит меня на недостижимые небеса.

Я выгибаюсь в их руках, тянусь к Медведю, чей палец все также лежит на клиторе, а член Ворона двигается так быстро, что я даже перестаю дышать.

Удовольствия слишком много для меня одной, и я разлетаюсь в их руках от такого многообразия запретных острых ощущений, сотрясаясь от сильнейшего оргазма в моей жизни. Медведь отпускает мои губы.

И тогда Ворон, вместо того, чтобы оттолкнуть после такого жесткого резкого секса, наоборот, прижимается ко мне, накрывает мои губы и только в момент, когда наши языки переплетаются в глубоком французском поцелуе, тоже кончает.