12

Я старалась не смотреть на Максима, но получалось плохо. Все равно косилась. А он шел со всеми вместе, внимательно слушал, с самым серьезным видом. Но когда мы случайно встречались взглядами, в его глазах плясали чертики. Посмотреть на него — ни за что не поверишь, что это классный хирург и директор солидной медицинской сети, пусть даже и административный. Белая футболка под расстегнутой клетчатой рубашкой, подвернутые узкие джинсы, белые кроссовки. Да он даже на тридцатник не выглядел.

По правде, я сама не знала, хочу ли поскорее закончить экскурсию, чтобы остаться с ним вдвоем, или наоборот размазать ее до неприличности, чтобы оттянуть этот момент. Поэтому проводила ее так, как будто его и не было. И все равно волновалась, как школьница. Не случайно же он к нашей группе прицепился. Заехал за хлебушком для Заи, а тут опа — экскурсия с Ниной Львовной? Да вот уж фиг! Залез ко мне в Фейсбук или VK и узнал. Вот только опоздал, похоже. Потому что когда у метро я собирала с экскурсантов скромную мзду, его точно не было. А говорил, что всегда везде раньше приходит.

Наконец, сделав круг, мы вернулись по проспекту Чернышевского к метро. Шумно поблагодарив меня, группа растеклась кто куда.

— Запоздало здравствуйте, — сказал Максим, когда все разошлись, и протянул мне несколько купюр. — Задержался в академии. Вышел из метро, а вы уже ушли. Но догнал.

— Еще чего! — возмутилась я. — Не хватало только с вас деньги брать.

— Тогда кофе?

— С удовольствием, — кивнула я, кусая губы, чтобы не улыбаться по-идиотски.

— В пекарню?

Ну вот уж фиг! Обойдется твоя Зая без хлебушка!

— А давайте вон туда, через дорогу? Там хороший кофе.

Максим не возражал, и мы спустились в подвальчик — крохотную полутемную кафешку-бистро на четыре столика.

— Нина, а может, мы уже на ты перейдем? — предложил он. — Я с пациентами всегда строго на вы, но вы ведь уже не моя пациентка. Кстати, как рука?

— Рука нормально. На ты — давай.

Мы заказали кофе и сели в уголок.

— Холодно как сегодня, — сказал Максим. — А вроде, солнце такое яркое.

— Это только вы, понаехавшие, на солнце ловитесь, — снисходительно усмехнулась я и тут же прикусила язык.

Знать, что он из Архангельска, я могла, только если залезала на его страницу в Фейсбуке. Афишировать это мне не хотелось. Хотя, собственно, почему? Он-то на мою залез. Впрочем, Максим моей оплошности не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

— В каком смысле ловимся? — спросил он.

— Развод по-питерски. Солнце, ни облачка — и лютый колотун. Это как записка на холодильнике: «Не верь коту, он уже жрал». Так и у нас — не верь солнцу, оно тебя на… в общем, грязно обманет. Смотреть надо не на небо, а на высоту подскока полиэтиленовых пакетов. Встанешь утречком — солнце в окошко, а пакеты — пакеты тоже в окошко. На третий этаж. Это значит, одеваться надо теплее.

— Какие пакеты? — очумело спросил Максим.

— Удравшие из помойки.

— Город сумасшедших, — он поправил темные очки, висевшие на вороте футболки.

— Нет. Сумасшедший город, — поправила его я. И свои очки на воротке футболки тоже поправила. Разглядывая его исподтишка, как будто видела впервые.

Я была не из тех, кто запоминает детали внешности и может составить фоторобот: нос такой-то, глаза такие-то. В первую же секунду знакомства у меня в голове складывался некий эмоционально окрашенный образ, который я ни за что не смогла бы описать. Если бы меня попросили сказать, как выглядит Максим, после изрядных мучений я выжала бы из себя что-то вроде «ну… он такой… выше среднего роста».

Впрочем, иногда у человека было что-то яркое, бросающееся в глаза, запоминающееся. Вишенка на торте. У Максима такой вишенкой были, как ни странно, брови. Самые обыкновенные, стандартной формы и цвета, но они жили своей собственной, самостоятельной жизнью — собираясь вместе и разъезжаясь, нависая над темно-серыми глазами и уползая на лоб.

— И сколько ты уже в Питере живешь? — спросила я.

— Семнадцать лет. Полжизни, — Максим вертел чашку, разглядывая осевшую на стенках кофейную гущу. — Приехал первый раз в пятнадцать. С классом. И пропал. Понял, что после школы — только сюда. Видишь вот эту закорючку? — он показал на какой-то абстрактный завиток на стенке чашки. — Она обещает неожиданный поворот судьбы.

Я вежливо взглянула на закорючку. Все эти кофейные гадания казались мне несусветной глупостью, но меня учили относиться к чужим заскокам так же снисходительно, как и к своим.

— К Питеру нельзя быть равнодушным, — продолжил он. — Ты его или любишь, или нет. И он не может быть к тебе равнодушным. Либо принимает, либо отвергает. Я его любил всегда. Заочно. Еще до того, как побывал здесь. Ну и как трепетный влюбленный — боялся быть отвергнутым. Глупо звучит, да?

— Нет, — я покачала головой. — Совсем не глупо. И как, принял он тебя?

— До сих пор присматривается, — засмеялся Максим. — Но пинка под зад с ходу не дал, это обнадеживает. А ты? Как ты к нему относишься? Или так — что он для тебя?

— Ну… — задумалась я. — Ты сильно удивишься, если я скажу, что не люблю его?

Брови Максима уползли куда-то к границе скальпа.

— То есть люблю так, что просто не замечаю. Люди приезжают, ахают: какая красота, а я такая: правда, что ли? Иду по своим делам, думаю о своем, а он — рядом. Питер. Продолжение моей квартиры. Ты же не ходишь по своей квартире, восхищаясь диваном или холодильником? Нет, даже не так. Он — продолжение меня. Мне другие города нравятся. Прага, например. Или Барселона. Осло. Да многие. Я могла бы там жить — хоть всю жизнь. Но с условием, что в любой момент смогу вернуться в Питер. Как только захочу.

— А если представить, что Питер — человек, — Максим поставил чашку и подался вперед. Мне показалось, что его глаза светятся в полумраке, как у кошки, — что бы ты сказала о ваших отношениях?

— Он мой муж, с которым прожили лет тридцать. Вот так. Мы друг другу давно надоели, не обращаем друг на друга внимания, посматриваем на сторону. Я всегда готова ему изменить с любым другим привлекательным городом. Он флиртует с восторженными приезжими, строит глазки, заводит с ними мимолетные романы. А потом мы вдруг устраиваем на кухне посиделки за полночь — с пиццей в коробке и бутылкой вина. Плачемся друг другу в жилетку, клянемся в вечной любви и устраиваем бурный секс на столе. А утром я смотрю в окно на дождь и думаю: черт, а что это вообще было-то?

— Ничего себе, — ошарашенно протянул Максим. — Не знаю, что и сказать. А хочешь, я тебе погадаю?

Я пожала плечами, допила кофе и поставила чашку вверх дном на блюдце.

— Где ты научился?

— У младшей сестры. Она профессионально этим занимается. Кофе, таро, руны. Таро для меня темный лес, руны тоже, а вот с кофе, вроде, получается. Руки положи сверху.

— Прости, но я в это не верю.

— А это неважно, — усмехнулся Максим, подождал немного и перевернул чашку. — Странно, — нахмурился он, вглядываясь в разводы. — У тебя такой же знак неожиданного поворота судьбы. Он нечасто встречается.

— Может, здесь просто чашки какие-то особенные, — предположила я. — Повышенной гладкости. Или наоборот — шершавости?

— Не думаю. Ладно, неважно. Кстати, ты, оказывается, княжеского рода?

— Только по одной линии, — засмущалась я. — С другой, после революции — сплошняком крестьяне. Для равновесия.

— И как с твоими княжескими предками обошлось советское государство? Не того?

— Еще как того. Прапрадеда с женой и старшим сыном — в тридцать седьмом. Все по-взрослому — пятьдесят восьмая статья, десять лет без права переписки. Младший — мой прадед — не стал дожидаться, сгреб семейство в охапку и скоренько удрал на Дальний Восток, в Комсомольск-на-Амуре. Правда, там всего два года прожил — заболел и умер. А прабабушка вышла замуж за инженера, сменила фамилию себе и сыну и за два месяца до начала войны вернулась в Ленинград. Умерла в блокаду. А деда по Дороге Жизни вывезли. Потом, в конце пятидесятых, он нашу фамилию вернул. Но вообще это фамилия матери, они с отцом не были женаты.

— А я дальше бабушек и дедушек никого не знаю, — вздохнул Максим. — Ну, разве что имена прадедушек — по отчествам. Так что завидую.

— Я по деревенским линиям тоже мало что знаю. Это надо быть совершенно безумным фанатом семейной генеалогии, чтобы раскопками заниматься. К тому же архивные изыскания — дело недешевое, я себе такого позволить не могу.

Только я подумала, что давно ни с кем не чувствовала себя так легко и свободно, Максим посмотрел на меня как-то странно.

— Нина, — сказал он, покусывая губу, — с тобой очень интересно разговаривать, но я вообще-то по шкурному делу пришел.

— То есть? — неприятно удивилась я.

— Хочу тебе работу предложить.

— Кем? Санитаркой?

— Нет. Пиар-менеджером.

— Ааа… — я обалдело захлопала глазами.

— В общем, я вчера на Ха-ха смотрел резюмешки и вдруг на твое наткнулся. Удивился не меньше, чем когда тебя по скорой привезли. Посмотрел портфолио. Хотел позвонить, потом дай, думаю, на Фейсбуке тебя поищу. А там объявление насчет экскурсии. Ну вот… решил прийти. Заодно посмотреть, как ты с людьми общаешься.

— Слушай, но вам ведь, наверно, кто-то с медицинским образованием нужен? И потом с пиаром я постольку-поскольку сталкивалась. Я ведь все-таки журналист изначально.

— Нин, я тебе откровенно скажу. Наше оборзелое руководство хочет десяток специалистов на одну зарплату. Но я реалист и понимаю, что это невозможно. Поэтому достаточно будет одного хорошего из списка, а остальному научим. В частности, нам нужен контент-менеджер. Я посмотрел твои подшефные сайты — вполне годящие.

Ощущение было, что я ребенок, которому вместо шоколадной конфеты подсунули пусть не пустой фантик, но, в лучшем случае, соевый батончик. Понадеялась, что он заявился ради моих прекрасных глаз? Ну вот и пролетела птица обломинго. А работа… Работа мне, разумеется, была нужна. Но было ли разумно соглашаться работать под его руководством? И хочется, и колется, и мама не велит, вот уж точно.

— А что цена вопроса? — осторожно поинтересовалась я.

— Немного. Ровно половина моей, а моя шестизначная.

— Интересно, — хмыкнула я. — Шестизначная — это может быть и сто тысяч, и девятьсот девяносто девять.

— Хотел бы я получать девятьсот девяносто девять тысяч.

Озвученная цифра примерно вдвое превышала то, что я набирала в урожайный месяц, и это решило дело.

— И когда мне прийти на собеседование? — спросила я.

— А это и было сейчас собеседование, — ответил Максим и подмигнул мне.