21

4 октября

Я даже не ожидала, что сразу усну. Сон был рваный, нервный, тяжелый, и проснулась я с такой деревянной головой, как будто после капитальной пьянки. За окном — темень, только свет фонарей с бульвара едва пробивался сквозь шторы. Герман спал, обхватив подушку руками. Часы показывали половину седьмого.

Спать больше не хотелось. Обычно я вставала на час позже и в половине девятого выходила из дома. Что пешком, что на маршрутке — выходило примерно одинаково, минут двадцать.

Покосившись на Германа, я поняла, что выставить его смогу только на истерике. А на истерику не было сил. Вот вообще. Я чувствовала себя выжатой, как лимон. Оставалось только одно. Уйти, пока он еще спит. И надеяться, что сообразит на свежую голову: ловить особо нечего. Хотя… после моих-то кошачьих воплей? Ну что ж, если не свалит, тогда, налюбовавшись за день господином Ф. в профиль и анфас, вечером я запросто заведусь и спущу Германа с лестницы.

Кое-как приведя себя в порядок, я вышла из дома. Даже не позавтракав. И во вчерашней одежде — не рискнула копаться в шкафу. Кто-то подумает, что ночевала не дома? Ну и плевать. На улице моросил дождь, но я потащилась пешком. Словно все делала кому-то назло, а получалось, что назло себе.

Обычно первой приходила Юля, потом я, Кристина и Максим. Но сейчас еще даже восьми не было. Быть утром в офисе в одиночестве мне еще не приходилось. Сунулась к кофеварке, но выяснилось, что в ней нет воды. Заглянула в кулер, там тоже оказалось пусто. Когда надо было поменять огромные бутыли, мы звонили в техотдел. Оттуда приносили полную и забирали пустую. Но вряд ли кто-то пришел так же рано. В кофейном столе обнаружилась пустая банка, в которую можно было набрать воды в туалете.

Я подошла к двери, и она вдруг распахнулась у меня перед носом.

Мы с Максимом стояли и смотрели друг другу в глаза, и столько всего было в этом взгляде…

В кино меня всегда раздражало, когда режиссер заставлял героев пялиться друг на друга, тогда как весь мир вокруг замирал в ожидании. Но сейчас это произошло в действительности. Я вспомнила аварию, момент перед ударом, когда все застыло.

— Эй, ты чего там застрял? — услышала я голос Юли и с трудом перевела дыхание.

— Да, вот Нинку чуть не убил, — повернулся к ней Максим. — Или она меня чуть не убила.

— А ты чего так рано? — отодвинув его, Юля вошла в офис.

— Уйти надо будет пораньше, — ничего умнее мне в голову не пришло. — К зубному. Кстати, вода кончилась везде.

— Точно, надо техникам звонить.

Я вышла и на ватных ногах добрела до туалета. Подставила под кран банку и посмотрела на свои руки: пальцы мелко дрожали.

Твою мать, что это было?

Но, видимо, ничего такого, потому что за весь день Максим даже не посмотрел больше в мою сторону. Нет, вру. Один раз покосился мрачно.

— Нин, ты чего такая дохлая? — спросила Кристина.

— Не выспалась, — зевнула я.

— Ну еще бы, — хихикнула Юлька. — Какой там сон, если Карлсон прилетел.

Вот тогда-то я и поймала косой взгляд Максима, который сидел у себя и слушал наш разговор. Короткий, колючий взгляд.

Свое вранье насчет зубного я, конечно, забыла.

— Нин, а ты чего сидишь-то? — в начале шестого, собираясь домой, спросила Юля.

— Заболел врач, — спохватилась я. — Потом схожу. Все равно работы полно.

А вот это уже было правдой. В начале месяца квоты отжирали уйму времени, и ни на что другое его уже не оставалось. Приходилось сидеть до упора.

Юля с Кристиной ушли. Уж не знаю, чего я ждала, но в любом случае — напрасно. Максим занимался своими делами, разговаривал по телефону, просматривал документы. Часа через полтора собрался и ушел, буркнув на ходу: «Пока!»

Я истерично расхохоталась и уткнулась лбом в стол.

— Да пропадите вы все пропадом! — пожелала уже спокойнее и снова принялась за работу. Как ни крути, она действительно отвлекала.

К дому я подошла в десятом часу. Окна гостиной и спальни были темными, но это еще ни о чем не говорило: окно кухни выходило во двор. У двери квартиры стало ясно: надеялась напрасно. Умопомрачительный запах сочился из квартиры, заставляя слюнные железы работать в авральном режиме.

Я открыла дверь, вошла в прихожую. Герман появился из кухни и остановился, молча прислонившись к стене. Все вокруг блестело и сияло, и я испытала острое дежавю: это было похоже на день возвращения из больницы.

Спустить с лестницы человека, который вылизал квартиру и ждет тебя с горячим ужином? Может, кто-то и умеет, а я — нет. Но, с другой стороны, это был шанс поговорить наконец спокойно. Что я, в конце концов, теряю? Котлеты все равно останутся мне, при любом раскладе.

Я ела и прокручивала в уме варианты первой фразы разговора, основным тезисом которого было «а нафига?». Но Герман мне всю филармонию испортил. Как только я положила вилку на пустую тарелку, он накрыл мою ладонь своею и сказал:

— Нина, прости, пожалуйста.

— Герман, давай без эмоций, — поморщилась я. — Я не вижу никакого смысла все это продолжать.

— Но вчера…

Сказать бы тебе, что было вчера. Кто был с нами в постели третьим. Вот получилась бы ракета! «Калибр» с ядерной боеголовкой. Но это показалось мне таким… жалким и подлым. Нет, он бы, конечно, ушел. Может, даже отвесив мне хорошую затрещину. Но это надолго осталось бы для меня воспоминанием, от которого передергивает всем телом. Поэтому пришлось соврать:

— Вчера мне тупо нужен был секс. Два месяца — это много. Так что конкретно к тебе отношения не имело.

Тоже достаточно грубо, хотя и не так, как первый вариант. Но Герман опешил, ему даже в голову не пришло, что это как-то в пользу бедных. Нет, секс действительно значил для меня много, но все же не до такой степени. Не тот темперамент. Да и мужчина, между нами, девочками, не единственный способ снять напряжение.

— Нин, — он стряхнул с глаз отросшую челку, — мы все-таки шесть лет вместе прожили. Неужели все было так плохо?

— Нет, — спокойно ответила я, даже удивившись, насколько спокойно. — И хорошо было, и плохо. Но вот качели эти меня просто достали. К тому же после каждого «плохо» «хорошо» было уже не того качества. Все ниже и ниже. Не говоря уже о твоей идиотской ревности.

— Я себя таким идиотом и чувствую.

— Неужели?

— Нина, мне очень плохо без тебя, — он снова коснулся моей руки.

— А мне нет. Мне — очень даже хорошо.

— А ведь ты врешь, — усмехнулся он. — Вот посмотри мне в глаза и повтори это снова.

— Мне без тебя… — я запнулась, вспомнив пуговицу между матрасами и похожего на Германа мужчину на бульваре. — Да, вру. Мне тоже было очень плохо. Но переломалось.

«Потому что я люблю другого», — упорно крутилось в голове.

— Герман, я тебя очень сильно любила. Это так сразу не проходит. Где-то в глубине осталось. Но я не хочу ничего раскапывать. Потому что все равно ничего не выйдет. Ничего не изменится.

— Почему ты так уверена? — он крепче сжал мои пальцы.

— Да потому что тысячу раз уже было. Я не говорю, что это ты во всем виноват, так не бывает. Но сколько раз мы уже все начинали сначала — и на сколько нас хватало?

— Нин, сколько мы раньше были врозь? Неделю, две? А сейчас — два месяца.

— И что? Герман, ты сейчас скажешь: давай попробуем еще раз. Зачем?

— Потому что я тебя люблю. И ты меня тоже еще любишь, ты сама сказала.

— А еще я сказала, что не хочу, но ты этого не услышал.

— Скажи, только честно, — он снова стряхнул с глаз челку. Мне захотелось взять большие кухонные ножницы и отрезать ее под корень. — У тебя есть кто-то?

— Ты издеваешься? — застонала я. — Л — это логика. Если бы у меня кто-то был, мы бы сейчас с тобой не разговаривали. И вчера тоже ничего не было бы.

Я встала и подошла к окну, вглядываясь в темноту. Хотелось плакать — долго, тихо. А еще меня заливала какая-то вязкая, липкая апатия. Я вспомнила вчерашний безвкусный торт с вишнями в желе. Зою на коленях у Максима. Как мы утром смотрели друг на друга в дверях. И как он вышел вечером, даже не взглянув в мою сторону.

Как глупо… как бессмысленно…

Герман обнял меня, развернул к себе. Наклонился, поцеловал.

— Нина, я тебя прошу, — прошептал он.

— Хорошо, давай попробуем, — вздохнула я.

Почему-то вспомнился какой-то то ли фламандский, то ли голландский мальчик, который заткнул пальцем дыру в плотине и стоял так, пока не подоспели люди с мешками песка. Я сейчас напоминала себе этого самого мальчика. Только дыра была не в плотине, а во мне, и прогрыз ее Максим. А я надеялась заткнуть ее Германом. Хотя и понимала, что очень скоро вода все равно сметет все на пути, и потонет бедный глупый мальчик-с-пальчиком ко всем чертям.

Его губы опустились по шее, ниже — к груди.

— Только не сейчас, — оттолкнула я его. — Хотя бы сегодня оставь меня в покое. Пожалуйста.

— Хорошо, — Герман отпустил меня и начал убирать со стола.

А я пошла в ванную. Принять душ, выпить снотворное и лечь спать. Чтобы ни о чем не думать. Вообще ни о чем. И ни о ком.