24

5 декабря

Выходные я целиком прострадала. Снова и снова пережевывала разговор с начала до конца и с конца к началу. И злилась дико. На себя. И на Максима.

Какого черта тебе вообще надо? У тебя свадьба через месяц, вот и оставь меня в покое!

И при этом никак не могла прогнать глупые мечты.

«Нина, мы с Зоей расстались» — и дальше всевозможные вариации.

Да-да, давай. Раскатывай губу трамплином. Смотри не наступи!

А снег тем временем шел, не прекращаясь. Коммунальщики традиционно удивились: опачки, зима, неожиданно. В воскресенье утром я поехала к маме и впервые включала блокировку колес, чтобы загнать Жорика на засыпанную рыхлым снегом Парголовскую гору. На каждом шагу владельцы пузотерок беспомощно буксовали, зарывшись в сугробы по брюхо.

В понедельник Максим оперировал, а меня весь день не оставляло странное чувство, как будто что-то вот-вот должно произойти. Что-то необычное. И почему-то вспомнилась чашка с кофейной гущей, по которой он летом мне гадал.

Поздно вечером, когда я уже собиралась ложиться спать, ожил телефон. «Максим Фокин», — высветилось на экране.

— Привет, Нин, — сказал он мрачно. — У нас проблема, и у меня к тебе большая просьба. Медпункт лемболовский грабанули, надо съездить акт составить.

Медпункты наши в области работали с весны до осени, кроме трех, в крупных садоводствах и дачных поселках, где люди жили и зимой. Лемболовский был одним из них. Где-то в часе езды.

— Ну так и что? Ты хочешь, чтобы я съездила?

— Ты со мной. Я на своей машине не проеду. В городе задница, а уж там-то!

— Ну да, конечно, — ехидно заметила я. — Как что, так Большой Черный Джип — это понты, а как по снегу ехать — так сразу круто. А на электричке?

— Ты знаешь, сколько там идти от электрички?

Меня разрывало пополам. С одной стороны, целый день вдвоем, за городом! А с другой… после пятничного разговора ничего хорошего я уже не ждала. Но даже если предположить, что это вдруг будет такой чудесный-волшебный день — что потом? Все равно он вернется домой к Заечке, а я к Герману. А мечтать не вредно — просто пользы никакой.

— Нин? — напомнил о себе Максим. — Я тебе Жорика заправлю.

— До полного бака? — поинтересовалась я вредно, уже сдаваясь.

— По рукам. Я в девять подъеду в офис.

— Подожди, у тебя смена до скольки?

— До восьми.

— Давай я лучше за тобой заскочу в полдевятого. Все равно через мост на ту сторону.

— Куда-то едешь? — деланно спокойно спросил Герман, когда я закончила разговор.

— Медпункт взломали, надо акт составить.

— Это твоя обязанность?

— И это тоже, — так же почти натурально спокойно ответила я. — К тому же у административного директора пузотерка, завязнет.

— Хочешь, я с тобой съезжу? — предложил он.

А что, это идея. Глядишь, подерутся. Засада в том, что дальше академии мы уже не уедем.

— Да не стоит. Там на полдня минимум. Опись, акт. Будешь сидеть скучать.

Спала я за ночь часа полтора в общей сложности. Вертелась с боку на бок, вставала воды попить. В шесть уже была на ногах. Снег к утру прекратился, прогноз обещал солнце и небольшой мороз. Красота!

Ровно в половине девятого я подобрала Максима у академии. Сердце частило, да и в целом потряхивало. Надо было срочно успокоиться, не хватало только подтвердить репутацию бабы за рулем — обезьяны с гранатой. Хватит того, что зимой опозорилась. Но как ни пыталась я сосредоточиться, напряжение висело такое, что только искры не проскакивали. Максим молчал, я смотрела на дорогу, радио изо всех сил пыталось разрядить атмосферу, но у него не получалось.

Наконец, настоявшись в пробках, мы выбрались на кольцевую, а потом на «Сортавалу». Летом я бы открыла люк и окна, врубила музыку погромче и летела по левому ряду — сто десять разрешенных плюс двадцать нештрафуемых. Сейчас приходилось ползти восемьдесят. Полный привод — это не баран чихал. Если занесет на переднем приводе, надо добавить газу, если на заднем — сбросить. А если на полном — только молиться.

— Лихо, — сказал Максим, когда я сыграла в шашки между бетономешалкой и фурой. — Да ты, Нинка, Шумахер.

Я скосила на него глаза, и неожиданно мы оба рассмеялись. Напряжение чудесным образом ушло. Мы болтали — совсем как раньше. «Радио для двоих» играло мои любимые песни. Поднялось солнце, снег сиял так, что мне пришлось достать из бардачка темные очки. Вдоль дороги тянулся бесконечный лес — сосны, ели, березы. Я всегда любила солнечный морозный декабрь: в воздухе понемногу разливалось новогоднее волшебство. И хотя сейчас мне особо нечего было ждать, ощущение сказки все равно захватило, как в детстве.

— Ты там хоть был? — спросила я, когда мы проехали развязку на Агалатово.

— Два года назад, летом. Когда открывали. Доедем до съезда на Васкелово, свернем, а там наберу Ирину, подскажет.

Ириной звали фельдшера медпункта, я с ней встречалась на тренинге по документации. Ей действительно пришлось работать нашим навигатором — мой искать садоводство категорически отказался. По раздолбанному и заснеженному шоссе мы тащились, наверно, с полчаса. Его, похоже, еще ни разу не чистили, машины пробили в снегу две глубокие колеи. Мы проехали мимо замерзшего озера, и на дереве промелькнул указатель «Медпункт».

— Да блин, здесь только на танке надо, — проворчала я, свернув на узкую дорожку. Точнее, намек на дорожку.

Следуя инструкциям Ирины, ехать надо было до магазина, а потом еще пару раз повернуть. Но когда впереди показался ярко-желтый кирпичик, дорогу перерезала глубокая траншея.

— Ир, чего тут за фигня на дороге? — спросил Максим в телефон.

— Черт, я забыла, — ответила она. — Трубу газовую меняют.

— И что?

— Или обратно на шоссе и в объезд мимо военной части, или бросьте машину там и пешком. Минут пять-семь.

Посовещавшись, мы решили идти пешком. Перебрались по мосткам через канаву и пошли по пустынной улице. Внутри пузырилась беспричинная радость. Я слепила увесистый снежок и запустила Максиму в спину. И получила в ответ целый залп. Завизжала, влезла в сугроб, завязла там, и ему пришлось меня вытаскивать. И с каким сожалением я отпустила его руку, когда выбралась! Хотелось идти так и идти, но медпункт оказался совсем близко.

— Я вчера в город ездила, — рассказывала Ирина, кутаясь в полушубок: выбитое окно заделали досками, но внутри все равно было холодно. — Приехала — стекло разбито, внутри все раскидано. Сразу в полицию позвонила, потом вам.

— По спискам у тебя ничего нет? — спросил Максим, раскрыв папку с документами.

— Каким спискам? — не поняла я.

— Наркотические, психотропные, яды.

— У меня и сейфа-то нет. Тащить нечего. Спиртовые салфетки? Сгребли все подряд.

— Уже проще, что списочного нет. Вот ведь заразы, нет чтобы в январе забраться, тогда не надо было бы по всему году движение медикаментов сверять.

— Так сверьте по ноябрю, — обиженно надулась Ирина.

Максим покосился на нее, но ничего не ответил. Ясное дело, неприятно, ощущение, что заведомо в чем-то подозревают, но порядок есть порядок. По большому счету, мне там делать было нечего, только подписать акт в конце, поэтому я тихо сидела в углу и посматривала на Максима.

Мне страшно нравилось смотреть на него, но на работе я не могла себе этого позволить. Не хотелось демонстрировать интерес, да и некогда было. Зато сейчас ничего не мешало наблюдать, как он просматривает графы распечаток, то запуская пятерню в волосы, то постукивая ногтем по зубам, пересчитает ампулы и упаковки лекарств, записывает цифры. Он хмурился, брови то сдвигались, то разбегались, губы шевелились.

— Борщ будете? — спросила Ирина.

— Что? — Максим посмотрел на нее с недоумением. — А, давай. Спасибо.

Закончили мы в третьем часу. Подписали все бумаги, пообедали и отправились обратно. Солнце светило все так же ярко, хотя и начало потихоньку опускаться. Мы с Максимом шли и болтали и вдруг обнаружили, что после второго поворота оказались не у магазина, а у лесополосы.

— Кажется, не там свернули, — сказала я. — Пойдем обратно?

— Смотри, тут тропа через лес. Кажется, в ту сторону, куда нам надо. Пойдем, посмотрим? Вроде, особо не торопимся. Когда еще в лесу зимой погуляем?

Мы шли по узенькой тропинке, петляющей между деревьями. Максим впереди, я за ним, и он не мог видеть, как я улыбаюсь до ушей. Не хотелось думать ни о чем. Только этот день — солнце, лес, снег и мы вдвоем…

Все та же глубокая канава перечеркнула тропинку. Две узкие дощечки, засыпанные снегом, выглядели хлипко и опасно.

— Подожди, — сказал Максим, пробуя их ногой. — Я тебе помогу.

Он перебрался на другую сторону, повернулся ко мне. Солнце слепило глаза, и я видела только его силуэт. Именно это приснилось мне полгода назад в больнице: темная мужская фигура на белом фоне и яркий свет сзади.

Максим протянул мне руку, я уцепилась за нее, шагнула на доску. Нога поехала по скользкому дереву, он рывком дернул меня к себе, подхватил под спину второй рукой, и я оказалась в его объятьях.

Его глаза были так близко — сейчас совсем темные, как небо перед грозой. И все вокруг исчезло. Я потянулась к нему, как цветок тянется к солнцу. Его губы — теплые, чуть обветренные — коснулись моих, легко, нежно. Потом тверже, настойчивее. Язык раздвинул их, проскользнул между ними. У меня закружилась голова. Хотелось, чтобы поцелуй продолжался вечно. Как давно я мечтала об этом — а сама испугалась в пятницу.

Мы целовались еще долго, но все-таки это закончилось. На лицо Максима словно тень набежала. Отпустив меня, он посмотрел куда-то себе под ноги. И сказал тихо:

— Извини…

Я ушам не поверила.

Что?! Извини?! За что? За то, что поцеловал? Или за то, что только поцеловал?

«Прости, Нина, за то, что смутил твой драгоценный покой, ведь ты с Германом»? Или так: «Прости, Нина, за то, что на минуту забыл, что у меня свадьба через месяц»?

Господи! Какой же ты идиот! И какая же я идиотка, потому что на секунду поверила, что все возможно!

— Не страшно, — отрезала я ледяным тоном. — Проехали!

Тропинка, сделав поворот, выплеснулась на дорогу, по которой мы ехали утром. Метрах в пятидесяти сиял магазин — как мимоза восьмого марта. Рядом с ним скучал Жорик. Не оборачиваясь, я быстро шла к нему и чувствовала спиной взгляд Максима.

Забравшись вовнутрь, я от души хлопнула дверцей, хотя никогда так делала. И пробормотала, погладив руль:

— Прости, котик!

Все как всегда: мигнуть дальним, прогреть свечи, завести двигатель. Включить ближний свет, развернуть уши — зеркала, воткнуть в гнездо регистратор, пристегнуть ремень, включить радио. Привычный алгоритм немного успокоил. Максим молча сел рядом, пристегнулся. Стиснув зубы, я доехала до шоссе. Свернула и затормозила так резко, что Жорика повело — благо, дорога пустая.

И так было паршиво, а от песни по радио брызнули слезы, и я потянулась за солнечными очками.

«I don’t want to live my life without you…»

Английский — по сравнению с французским — я знала неважно, но уж это могла разобрать. «Я не хочу жить без тебя…»

Возьми себя в руки, истеричка!

Всю дорогу мы молчали и ни разу друг на друга не взглянули. Я смотрела только на дорогу и в зеркала. И даже когда надо было посмотреть в правое, старалась сделать это так, чтобы не зацепить Максима глазами.

— Куда тебе? — спросила я, подъезжая к Литейному мосту.

— На работу, — хмуро ответил он. — А ты поезжай домой.

Вот спасибочки, босс, а я-то думала, что придется впахивать с тобой до ночи, черт бы тебя побрал!

Высадив его у бизнес-центра, я добралась до Фурштатской, загнала Жорика во двор, постояла у черного хода… и снова вышла на улицу.

Уже стемнело, горели фонари, снова пошел снег — мелкий, пушистый. Я прошла по бульвару, по Литейному до Невского, по Владимирскому… И остановилась, только обнаружив себя на Московском проспекте. В голове крутилась все та же медленная печальная мелодия. И я все еще чувствовала вкус его губ…

Нинка, все пройдет, сказал Питер, подойдя сзади и положив руки мне на плечи. Я все засыплю снегом. Скоро начнется новый год. Все будет по-другому. Уж поверь, я-то знаю. Чего я только не навидался за три с лишним века. Потерпи немного.

Домой я вернулась в десятом часу — замерзшая до хрустального звона.

— Долго ты, — сказал Герман, и в его голосе проскользнули хорошо знакомые ревнивые нотки.

— Пришлось на работу еще ехать, — почти спокойно сказала я, стягивая сапоги. — Что там у нас есть поесть?