26

Месть, конечно, получилась бы конкретная. Но… зачем? Судя по взгляду Максима, хватило и намека.

Я подала ему руку, и мы вышли на свободное место между столами.

— Ну вот, остается только напиться, — горестно вздохнул Юрик, которого, похоже, отшили уже все.

По правде, танцем назвать это было сложно. Максим так прижал меня к себе, что мы просто топтались на одном месте. Его губы едва не касались моего виска, я чувствовала тепло его дыхания, терпкий прохладный запах парфюма. И снова его глаза были так близко — как тогда в лесу. От его рук на моей талии по всему телу разбегалась мелкая дрожь. Но только теперь я не могла свалить это на простудный озноб. Он посмотрел на меня удивленно и обнял еще крепче — хотя, казалось бы, куда уж больше.

— Нина…

Его голос был… таким объясняются в любви или говорят: «Я тебя хочу!». Чуть хриплый, низкий… особенный. И я поняла, что больше не могу. Что сейчас разрыдаюсь, при всех.

Я уперлась ладонями ему в грудь, оттолкнула, высвободилась. Быстро пошла к выходу, с трудом сдерживая слезы. Наверно, все смотрели только на нас.

Мелодрама, твою мать. Все-таки сбежала чертова Золушка от принца. От принца ли?

Из лифта как раз вывалилась развеселая компания, я заскочила вовнутрь, нажала кнопку второго этажа. Первый раз за все время работы. Вышла, сняла туфли, босиком пробежала по коридору. Нащупала карточку на пожарном шкафчике, открыла дверь. Свет включать не стала — достаточно было того, который проникал с улицы. Подойдя к окну, прижалась лбом к холодному стеклу.

Сердце колотилось, как бешеное, лицо горело, губы пересохли.

За спиной щелкнул замок. Я обернулась.

Максим стоял, прислонившись к двери, и смотрел на меня. Рубашка белела в полумраке: пиджак он держал в руке.

Из реальности выпал кусок. Кто сделал первый шаг? Да не все ли равно? Пиджак Максима лежал на стуле Кристины, а мы целовались, как сумасшедшие, стоя посреди офиса. Тот поцелуй в лесу — это было что-то такое невинное, почти детское. Сейчас… Его губы на моих губах — дико, безумно. На шее, в вырезе платья. И я отвечала ему — так же необузданно, жадно, словно наверстывая упущенное за эти месяцы.

Его рука пробралась под запах платья, пальцы обвели полоску между краем чулка и кружевом стрингов, скользнули выше. Пояс развязался как будто сам собой, платье распахнулось. Я расстегнула пуговицу его рубашки, махнула рукой — да черт с ней, не мешает! Потянулась к ремню на брюках. Такой вот экспресс-секс, не в том месте, не в то время, всегда означает множество мелких неудобств, но зато все с лихвой окупается желанием и нетерпением.

С трудом оторвавшись от моей груди, выбравшейся на свободу из чашечки лифчика, Максим поднял глаза.

— Нин, ты?..

— Да, — перебила я, поморщившись с досадой.

Диван — скрипучий, неудобный. Да какая разница?! Хоть на столе, хоть на потолке. Уже ничего не имело значения. Лишь бы только было — и скорее.

Мы еще не знали друг друга, и все получалось наугад, сумбурно, торопливо. Но никого я еще не хотела так сильно. Ни о ком так не мечтала, никого так не ждала. И поэтому ни с кем мне не было так хорошо. Я снова тянулась ему навстречу, раскрываясь, отдавая себя, и каждая клеточка отзывалась на прикосновения его рук, губ, языка — словно пела от радости. Наши движения сливались в одно, и мы сплетались, как два дерева, растущие из одного корня — еще ближе, еще теснее.

Первый раз оказаться вдвоем с любимым мужчиной, почувствовать наконец его в себе — мало что может сравниться с этим по накалу ощущений. Я кусала губы и впивалась ногтями в спинку дивана — лишь бы удержаться от стонов, которые так и рвались наружу. Максим шептал что-то мне на ухо, нежное, страстное, а я жалела, что не могу видеть его лицо, глаза — смотреть в них, тонуть, растворяться.

Оргазм был как налетевшая огромная волна, которая ослепляет, оглушает и уносит в открытое море. Нечем дышать, невозможно сопротивляться — и вот уже сдаешься ей, и мир исчезает…

А потом появляется снова, проступая, как изображение на фотобумаге, опущенной в проявитель. И ощущение невыносимо острого счастья превращается в свою противоположность. Потому что в нашей реальности ему нет места. Сейчас мы оденемся, и каждый пойдет к себе домой. Он к Зое, а я к Герману.

Максим сидел, откинувшись на спинку, и рассеянно поглаживал мою ногу, обтянутую чулком.

— И что мы теперь будем делать?

Он озвучил то, о чем про себя думала я. Но лучше бы промолчал.

— Мне кажется, это тебе решать, — я села и рывком вытащила из-под него свои трусы.

— Мне кажется, это решать нам обоим, — его глаза холодно блеснули в свете фонаря за окном.

— Я для себя давно все решила.

Завязав пояс платья, я нашарила под столом сапоги. Свет включать не хотелось.

— Подожди, сейчас такси вызову, — Максим встал и достал из кармана пиджака телефон.

— Сама доберусь.

— Я сказал, подожди!

Мы стояли и смотрели друг на друга — как два врага. И я сдалась. Сняла с вешалки пальто, взяла сумку и сказала, подойдя к двери:

— На улице подожду.

Не успела я и до лестницы дойти, как за спиной послышались шаги — Максим догонял меня, на ходу надевая куртку. Мы спустились вниз, вышли в холл.

— Нина, послушай…

— Вы уже уходите?

Из кафе в сторону лестницы направлялась Кристина, хорошо навеселе. Вот был бы номер, задержись мы немного. Или приди она пораньше. О чем мы только думали? Да ни о чем, кто бы сомневался.

— Да. Такси вызвали, — ответил Максим.

— А меня возьмете? Я только за сумкой.

— Давай.

На крыльце курили тетки из отдела маркетинга, а Юрик рассказывал им что-то веселое, все еще в надежде, что вечер закончится томно. Выскочила в распахнутой шубе Кристина, тут же подъехало такси.

— Нинка, ты что такая кислая? — спросила она, когда мы с ней устроились на заднем сиденье.

— Выпила лишнего, — ответил за меня Максим, севший спереди.

Я скрипнула зубами и не ответила. Одна радость — до Фурштатской по пустым улицам и десяти минут пути не набежало. Кристина болтала, как взбесившийся попугай, не замечая нашего с Максимом тяжелого молчания. Такси затормозило у моего дома, и я вышла, бросив: «До завтра!», на что Кристина, разумеется, ответила: «Уже до сегодня!»

Поднявшись на свой этаж, я остановилась у двери квартиры. Достала телефон — без десяти час. А мне казалось, что уже должно было наступить утро. Идти домой не хотелось. Но не на лестнице же сидеть. И по улицам не побродишь — ночь давно, да и холодно в открытом шелковом платье под пальто.

Сосчитав до двадцати, я открыла дверь и вошла в прихожую. В квартире было темно и тихо, хотя Герман обычно в это время еще не спал. Поблагодарив мироздание за передышку, я закрылась в ванной, сняла с себя все и бросила в корзину для белья. Встала под душ и наконец-то смогла дать волю слезам — как будто теплая вода открыла какие-то затворы.

Я словно смывала с себя все, что произошло. Прикосновения Максима, его поцелуи. Бесследно. А в голове снова и снова пела Тони Брэкстон, и я как наяву видела нас вдвоем. Как будто смотрела со стороны. Смотрела — и видела, как лежала на диване, запрокинув голову, а Максим, наклонившись надо мной, целовал шею, грудь, опускаясь все ниже и ниже. Я вспомнила, как мягко, осторожно он вошел, и меня снова затопило лихорадочным жаром. Тяжесть его тела, едва различимые в темноте черты лица…

О господи…

Когда я легла, отодвинувшись на самый край кровати, Герман сказал совершенно не сонным, раздраженным голосом:

— Странно, что ты вообще пришла.

Я не ответила, повернулась к нему спиной. И представила, как Максим сейчас лежит в постели рядом с Зоей. Привычно укусила угол подушки, и снова слезы хлынули ручьем.

Наверно, я не спала ни минуты. Утром, посмотрев на себя в зеркало, ужаснулась: ну и чучело! Глаза красные, опухшие, физиономия отекшая, как будто действительно с крепкого бодунища. Кое-как я привела себя в порядок, оделась и вышла на кухню. От одной мысли о еде стало тошно, но надо было запихнуть в себя хоть что-то. После непродолжительного торга организм согласился на чашку кофе и бутерброд с сыром.

Я села за стол и снова вспомнила то, что сказала ночью Максиму.

Герман всегда говорил, что, при относительно приличной письменной речи, устно я мысли формулирую так, что без поллитры не разберешь. Мне действительно часто казалось, что говорю ясно и прозрачно, но собеседник мог истолковать мои слова совершенно превратно.

Я сказала, что все давно для себя решила, подразумевая, что хочу быть с ним. Но это точно так же могло означать: «Иди ты, Фокин, на хрен!» И, учитывая контекст, вероятность того, что Максим понял меня по второму варианту, была на порядок выше. И ведь что любопытно, когда дело дошло до вопроса контрацепции, хватило всего двух слов, чтобы понять друг друга.

Кстати, насчет контрацепции…

Я открыла ящик стола, достала блистер с таблетками, и в глазах у меня потемнело.

В упаковке их было четыре ряда по семь штук. Я должна была принять пятнадцатую — начать третий ряд. Но во втором одиноко торчала одна розовая таблетка — вчерашняя.