28

— Знаешь, это было бы уж совсем мерзко, — сказала я, кусая губы.

— Знаешь, это первое, что приходит в голову. Даже если у тебя вдруг волшебная писька с колокольчиками, вряд ли он обалдел настолько, что с утра пораньше побежал покупать тебе подарок. Особенно после ночных разборок с Заей. Так что или так, или это заранее было припасено. А если заранее — значит, точно не случайный секс на офисном диване.

Я положила голову на стол, прикрыла руками и заскулила по-щенячьи. Кристина, подошла, погладила меня по волосам.

— Нинка, не обижайся. Я, конечно, не в свое дело лезу, но… Не подумай, что собираюсь тебе морали читать. Просто я помладше тебя была, когда вот так же вляпалась. Фокин хоть не женился еще, а мой начальник вполне так крепко женат был. Попить кофейку, поговорить за жисть. И вот я уже его любовница, все знают и полоскают — мама не горюй. Переспала ты с ним — еще сутки не прошли, а вы оба передо мной спалились, как идиоты. Ну ладно я, дальше не понесу. Но ты думаешь, никто ни о чем не узнает? О вас и так уже шепчутся по углам. Вот и думай, что будет, если он с Зойкой помирится и благополучно женится. А если ты еще вдруг залетела и рожать захочешь…

— Крис, я уже думала, что после проверки уйду, — перебила я.

— Может, и правильно, — кивнула она и убрала альбом в сумку. — Пошли домой уже, нечего тут высиживать.

Она собралась, надела пальто и поцеловала меня в щеку.

— Давай, Нин, не грусти. С наступающим! Проси деда Мороза, чтобы все благополучно разрешилось. Со всем.

Германа дома не оказалось: отправился, как он говорил, собирать дань — гонорары с заказчиков, плативших наличкой. Это было кстати. Я понимала, что разговора с ним не избежать, но чувствовала, что еще не готова. Пусть хоть немного уляжется сумбур в голове.

После бессонной ночи меня срубило, едва прилегла на кровать. Как в яму провалилась. И проснулась в половине девятого от кваканья вайбера: Герман написал, что придет поздно, поскольку его поймали праздновать. Было ли это случайным совпадением или страшной местью за мой вчерашний корпоратив, меня нисколько не занимало.

Я пошла на кухню, налила чаю, сделала бутерброд, и тут позвонила Кристина. И голос у нее был, мягко говоря, обалдевший.

— Тебе Макс не звонил? — спросила она.

— Нет. А должен был?

— Ну, не знаю. Мне звонил. Юльке звонил. А она позвонила мне и спросила, что случилось.

— А что случилось? — не поняла я.

— Не догадываешься? — хмыкнула Кристина. — Можешь приглашение на свадьбу порвать и сожрать. Странно, что не тебе первой сообщил. Или, может, наоборот — последней будешь? Ну вроде как преподнесет тебе себя под елочку.

— Мда… — пробормотала я, не зная, что и сказать.

— Ладно, Нин, слушай дальше. Я его спрашиваю: это что, из-за Бобровской?

— Крис! — ахнула я.

— Да ладно, слушай. Про твои дела я вообще ничего не сказала, еще не хватало. Говорю: ты, Фокин, прокололся, как школьник. Духи подарить — это как трусы или чулки, только подороже и поэлегантнее, подчиненной такие подарки не делают, если с ней не спят. Он прифигел малость. Не думал, говорит, что вы будете там же смотреть. Блин, ну олень же, не думал он! Вообще ни хрена ничем не думал. А я ему: это случайно не Зоечкин подарок был — ну, мало ли, чтоб добро не пропадало? Он страшно обиделся. Сказал, что давно для тебя купил и чтобы я шла на фиг. Так что вот такие дела, Нинка. Можешь из своего геморройного списка два пункта вычеркнуть.

— Не могу сказать, что мне сильно полегчало, — усмехнулась я.

— Да я понимаю. Ладно, держись там. Все разрулится и устаканится. А ты, кстати, со своим — как?

— Да никак пока. Морально созреваю для разговора.

— Слушай, если не припекает, не порти мужику праздник, ему и так кисло будет. Скажи после Нового года, что ли.

— Пожалуй, да, — уцепилась я за ее совет. — Так лучше.

— А ты уверена, что нужно?

— Да, Крис, уверена, — отрезала я и поспешила распрощаться.

Почистив зубы и приняв душ, я снова легла, чтобы, когда придет Герман, сделать вид, что сплю. Сон не шел, и я думала о том, как расстаться мирно. В голову сами собой лезли мысли о том, насколько паршиво сейчас Зое. Что Максим ей сказал? Вряд ли «извини, но я передумал». Озвучил ли настоящую причину — другую женщину? И мне предстояло причинить такую же боль Герману. Не просто случайному парню из бара, а человеку, который столько лет был для меня любимым, близким. Несмотря на все ссоры, обиды, расставания.

Я решила, что скажу так: мы пытались, но ничего не вышло. Извини, я больше не могу. О драконах — ни слова.

Герман пришел в первом часу. Так же, как и я накануне, долго торчал в ванной, потом лег, отодвинувшись на самый край. И спиртным от него не пахло. Наверно, я была бы только рада, если б он тоже переспал с кем-то. Ну как рада? Узнай я наверняка — резануло бы ревностью и обидой собаки на сене, но все равно вздохнула бы с облегчением.

30 декабря

Утром Герман еще спал, когда я ушла проводить последнюю в этом году экскурсию по Литейному. Устроившись на работу, я делала это редко, раз или два в месяц, да и то если позволяла погода. Сейчас она была сказочной — небольшой морозец, полный штиль и яркое солнце. Закончив, пообедала в кафе, долго сидела за чашкой кофе, а потом решила сделать себе подарок. Пойти туда, где бывала нечасто, хотя любила это место невыносимо.

Оставив позади набережную Кутузова, я перешла Неву по Троицкому мосту и оказалась на Петроградской стороне. Каменноостровский проспект был моей тайной страстью. Самое чувственное, эротичное место города — я воспринимала его именно так, и это было сейчас созвучно моему настроению. Серебряный век, декаданс. Утонченный, изысканный, таинственный. Напряженно тревожный, замерший в ожидании перемен.

Я шла — и словно перебирала драгоценности в шкатулке: все ли на месте. Особняк Кшесинской с вросшим в ограду деревом. Похожая на кремовый торт Австрийская площадь. Александровский лицей. Дом с колоннами. Дом с башнями на площади Льва Толстого. Остановившись на углу, я задумалась, идти ли дальше, но все-таки свернула на Большой, чтобы полюбоваться на своего любимца — Дом с совами.

Остановившись на противоположной стороне, я смотрела на него. Был тот короткий час, когда подслеповатое зимнее солнце начинает садиться, и Питер становится розовато-сиреневым, а воздух — серебристо-серым, мягким, как пух.

Он подошел, как всегда, незаметно, неслышно, сзади, обнял за плечи.

— Мы с тобой так долго вместе, что уже не столько любовники, сколько друзья, правда?

Я запрокинула голову ему на грудь и улыбнулась.

— У нас такой странный открытый брак. Я знакомлю кого-то с тобой, а ты утешаешь, когда у меня с кем-то не ладится.

— И все равно мы друг друга немного ревнуем. Ты бы хотела, чтобы я был только твоим, но тебе нравится, когда кто-то любит меня. И я бы хотел, чтобы ты была моей, но я желаю тебе счастья с другими.

— Согласись, это приятная ревность.

— Да. Я согласен делить тебя с тем, кто подходит тебе. Подходит нам.

— Мне плохо…

— Я знаю. Ты любила его не один год. Но это не твой мужчина.

— Ты сказал, что все изменится.

— Все уже изменилось.

— Но…

Его уже не было рядом. Нет, он был, но словно наблюдал за мной с высоты, из-за крыш. Я повернулась и пошла к метро.

Вечером Герман лежал на кровати с ноутбуком и играл в какую-то стрелялку. А я наряжала в гостиной елку. Это был наш ритуал. Каждый год тридцатого вечером я одна наряжала искусственную елку — на иголки настоящей у меня была контактная аллергия: мелкая зудящая сыпь на руках. А Герман тридцать первого украшал живые ветки, которые мы привозили от мамы из Левашово.

Я косилась на телефон, лежащий рядом. Он упорно молчал.

Похоже, Максим решил, что если приходится выбирать между двумя бабами, лучше послать обеих. Духи? Так, прощальный подарок. Ну а секс — финальная точка.

Ну что ж…

К моему неприятному удивлению, Герман лег спать рано. И когда я пришла, почти через час, молча потянул меня к себе. Я зажмурилась, сжала зубы. И поняла, что не смогу. Даже если это последний раз. Теперь уже не смогу.

— Герман, я… не могу.

— У тебя что, теперь по два раза в месяц? — удивился он. — Только что ведь было. Да и когда это мешало?

Я молчала.

— Знаешь, если не хочешь, можно было так и сказать. Мы же договаривались. Зачем врать-то?

— Не хочу. Прости.

— Да было бы за что, — сказал он с неожиданной злостью и отвернулся.

Да, Герман, ты прав. Не за что. То, что было между нами в последнее время, — это действительно ничто. По сравнению с тем, что было раньше. Эти три месяца убили остатки чувств. И это была моя вина — потому что я дрогнула и согласилась попробовать еще раз. Потому что мне было плохо. Потому что тот, о ком я мечтала, решил жениться на другой.

А теперь он на ней не женится. Но и я ему, похоже, тоже не нужна.

***

31 декабря

В детстве последний день года был самым-самым длинным, бесконечным. Я уже с утра ждала вечера, а он все не наступал и не наступал, как будто стрелки часов прилипли к циферблату. И сейчас было то же самое. Только раньше я ждала праздника, новогоднего волшебства, а сейчас — чтобы поскорее все закончилось. Чтобы наступило первое января и я поставила крест на прежней жизни.

На душе было тяжело. Одно дело вспышка ярости, когда думаешь: сволочь, ненавижу, не хочу тебя больше видеть никогда. И совсем другое — хладнокровно и обдуманно сказать: извини, но мы больше не вместе. Мне было безумно жаль всего хорошего, что было между нами, но я понимала, что жить с Германом больше не смогу. Ни при каком раскладе.

Утром мы поехали к маме поздравить с наступающим. За рулем была я, и Герман всю дорогу молчал, глядя в окно. Нет, это не было то железобетонное, каменное молчание, которое означало надвигающуюся ссору. Он просто молчал, как будто думал о чем-то. Мы посидели немного и отправились обратно. В багажнике лежали две большие ветки, срезанные с елки во дворе.

Дома Герман поставил их вазу, повесил игрушки, набросил мишуру. Принес из кухни миску с мандаринами. Томительно запахло Новым годом. Первые два раза мы отмечали праздник дома, вдвоем. Сидели рядом с такими же ветками, чистили мандарины, отщипывали друг другу по дольке… У меня защипало в носу.

Закончив с елкой, Герман пошел на кухню готовить свой фирменный салат с кальмарами — как мы говорили, с кошмарами. Вечером мы — вместе с салатом — собирались в гости к Ирке и Пашке Антоновым. В универе я училась с Иркой, а Герман с Пашкой. У них мы когда-то и встретились на вечеринке. По правде, я уставала от шумных компаний, но сейчас что угодно было лучше, чем ночь наедине.

Он возился на кухне, а я сидела в кресле в полной прострации. И даже думать уже не могла, в голове крутились какие-то обрывки.

— Пока не забыл, — Герман показался в дверях с упаковкой Зиртека. — Ты с какой сумкой пойдешь? Я к тебе положу.

У Антоновых было два кота, и Герману, чтобы не чихать и не сморкаться весь вечер, приходилось брать с собой таблетки от аллергии.

— С черной. Под зеркалом.

Он вышел в прихожую, и меня как подкинуло. Подарок Максима так и остался лежать в сумке.

Твою мать!!!

Но было поздно.

— А это что?

Герман вернулся с белой коробочкой в руках. Для одного из своих глянцев он, в числе прочего, писал обзоры элитной парфюмерии и прекрасно знал, что сколько стоит. Еще можно сказать, что купила себе к празднику. В конце концов, я хорошо зарабатываю и могу себе позволить… Но язык словно примерз к зубам.

— Что, подарочек от?.. — от кого именно, замазала и запикала бы любая цензура.

Дальше понеслось такое, что всем известное слово из пяти букв, обозначающее женщину с низкой социальной ответственностью, показалось бы в сравнении нежным и ласковым. Я застыла с открытым ртом. Смутно пробежала мысль, что, по большому счету, все его слова не так уж далеки от истины. И от этого стало еще противнее.

Но раз так — чего ждать? И ради чего стараться обойти острые углы — если он обо мне такого мнения?

— Да, представь себе! — я вскочила с кресла и встала перед ним. — Подарок от любовника.

Герман сгреб меня за футболку, так, что она жалобно затрещала, и прижал к стене.

— Ну и с кем ты спишь, сука?

Наверно, еще можно было остановиться, но он смотрел на меня с такой ненавистью, что я не смогла. Сказала — с вызовом, с кошачьим прищуром.

Пощечина была настолько сильной, что я не удержалась на ногах и съехала на пол, приложившись об стену затылком. Из глаз посыпались искры. Губа вспыхнула огнем, из носа на футболку крупно закапало.

Полетела с табуретки елка, за ней ваза с ветками. Брызнули мелкими осколками игрушки. Заскакали по полу мандарины, грохнулись горшки с цветами, рассыпались книги с полки. Опрокинутый стул, жалобно задрав ножки, уехал в угол, где подбил торшер. Герман выбежал на кухню, и там загремело, зазвенело. Финальным аккордом стало стекло в кухонной двери, которое он выбил кулаком. Кровь струйкой побежала по его запястью, меня замутило.

— Герман! — я вскочила, бросилась к нему, но он, усмехнувшись, вытер руку об мою футболку и оттолкнул меня.

Взяв ноутбук, Герман вышел в прихожую, оделся, потом вернулся и швырнул к моим ногам ключи от квартиры. Хлопнула дверь. Стихли шаги на лестнице.

Я дотронулась до лица и зашипела от боли. Закружилась голова, и чтобы не упасть, пришлось снова сползти по стенке на пол. Я села, оглядела разгром и захохотала. Смех отозвался новой болезненной вспышкой.

Закрыв глаза, я впала в какое-то оцепенение. Сколько прошло времени? Может, полчаса, а может, и час. Оказалось, что за окном уже стемнело. Непонятные настырные звуки царапались в уши. Наконец до меня дошло, что где-то надрывается чудом уцелевший в катастрофе телефон.