29

С трудом я сообразила, что звук идет из-под кресла. Но когда выудила телефон оттуда, он уже молчал. На разблокированном экране висел значок пропущенного вызова.

Максим Фокин.

Я не знала, то ли смеяться, то ли плакать. Перекладывала телефон из руки в руку, как летом на бульваре, когда ждала, когда уйдет Герман.

В конце концов, что я теряю-то? Теперь?

Он ответил сразу. Неуверенно, как будто сомневался, что это действительно я:

— Нина?

— Я… не успела. Ответить.

— Я просто хотел… — после паузы начал Максим, но запнулся. — Нин, что-то случилось? У тебя такой голос…

— Ты можешь приехать? — перебила я. — Прямо сейчас?

— К тебе? Да, конечно. Скоро буду.

Он отключился, а я посмотрела по сторонам. Уборкой можно было заниматься до следующего года, но у меня не было ни сил, ни желания. Гори оно все огнем. Сняв порванную, заляпанную футболку, я выбросила ее в мусорное ведро и кое-как натянула чистую. Пошла в ванную, смыла кровь с подбородка и из-под носа, посмотрела на себя в зеркало. Красота! Распухший красный нос и губа-вареник. Снегурочка!

Если уж искать хоть какой-то плюс в ситуации, он все-таки был. После такого все мосты сожжены, обратной дороги нет. Ее и так, конечно, уже не было, но я боялась, что при мирном раскладе Герман мог попытаться.

«Скоро буду» — это когда? Я знала, что Максим снимал квартиру где-то у Новочеркасской. Хотя, если ушел от Зои, наверняка нашел что-то другое. Или был на работе?

Домофон запищал минут через двадцать. Я открыла, прислонилась к стене в прихожей. Если уж и сейчас между нами останутся какие-то непонятки…

Додумать мысль времени не хватило. Максим не стал ждать лифт, быстро поднялся пешком. Вошел, посмотрел на меня. Потом увидел дверь на кухню с выбитым стеклом, в потеках крови…

— Твою мать! — он обнял меня, поцеловал — в лоб, в щеку, в самый краешек губ. — Сказала? Или сам догадался?

— Предположил. А я подтвердила. Хотя думала сказать завтра. Что-то такое нейтральное. Мол, извини, ничего не вышло, давай расстанемся по-хорошему. Но он увидел духи, случайно, и понеслось.

— Да, Генрих, мы сегодня с тобой одинаково небрежны, — Максим повесил куртку на вешалку. — Я после корпоратива ехал домой и тоже думал, что скажу что-то в этом роде. Но когда начались вопли на предмет того, где я был, что делал и вообще кто я такой… Тоже подтвердил.

— Да сволочи мы с тобой, Вайс, согласись, — я достала из тумбочки гостевые тапки. — Надевай, тут стекло везде.

— Сволочи-то сволочи, но это не метод. Давай куда-нибудь к свету.

Он вошел в гостиную, оглядел разгром, сказал пару энергичных слов. Поднял и включил торшер, жестом подозвал меня к себе.

— Так, губа несильно треснула, заживет. Если не будешь раскатывать трамплином.

— А я-то только раскатала.

— Значит, обратно не закатывай, пусть висит. Главное — не наступай. Сейчас больно будет, потерпи.

Максим осторожно ощупал мой нос.

— Похоже, перелома нет, только ушиб. Тоже до свадьбы заживет.

— До твоей? — не удержалась я.

— Можно подумать, тебе не доложили, что ее не будет.

— Я надеялась, ты сам скажешь.

— Нин, — Максим сел в кресло, за штаны подтащил меня к себе, и я оказалась у него на коленях. — Не сейчас, ладно? Не сегодня. Потом выясним, кто и насколько дурак. А пока Новый год никто не отменял. Только вот что. Давай мы завтра вернемся и все уберем. А сейчас поедем ко мне. Не дай бог еще Ипполит вернется.

— Не думаю. Он мне ключи швырнул.

— Но вещи-то не забрал? Да и вообще, сейчас примет на грудь и решит, что разговор не окончен. Стеречь тебя круглосуточно не получится, я завтра вечером уезжаю.

— Куда? — огорчилась я.

— К родителям в Архангельск. Пятого вернусь. Они еще ничего не знают. А должны были бы седьмого приехать сюда. Знаешь, я тогда уже почти взял билет на тридцатое. Ну, позавчера, в офисе. Через интернет. Оставалось только заплатить. И как будто под руку что-то толкнуло: отменить.

— Может, решил не портить родителям праздник такими новостями? — я обняла его за шею и потерлась лбом о висок.

— Нет. Ну, это тоже, но тогда такой мысли не было. Показалось вдруг, что не стоит уезжать. И ведь правда. Короче, Нин, послушай внимательно. Если он тебе позвонит, ну там вещи забрать или поговорить, скажи, что привезешь ему домой после пятого. Не знаю, скажи, что уезжаешь куда-нибудь. Я вернусь и отвезу сам.

— Еще чего! — возмутилась я. — Даже не думай.

— Так, девушка, твой голос даже не совещательный. Если боишься, что будет мордобой, — не будет. Ну если только сам полезет. Но я все-таки травматолог, знаю, что и как хорошо ломается. А вот поговорить с ним поговорю. Чтобы даже близко к тебе не вздумал подходить. Разве что сама захочешь.

— Не захочу. Но все-таки… Может, не стоит? Ну его к черту. Он, конечно, всегда был ревнивый психопат, но до такого никогда не доходил.

— Нин, без разговоров. Если один раз дошел, можешь не сомневаться, последним не будет. Никогда не бывает. Я в травме поработал, знаю. Давай, собирайся. Нет, если не хочешь, можем, конечно, и здесь прибраться по-быстрому…

Я встала. Дело было не в уборке. Менять постельное белье, на котором меньше суток назад спала рядом с другим мужчиной, — вот в чем была главная засада. Что-то настолько неприятное, что…

— Поедем. Только, Максим, надо на кухне немного сейчас убрать. Там кошмары — вонять будут. И присохнут так, что не отдерешь.

Он посмотрел на меня… странно немного посмотрел. Включил свет на кухне, посмотрел на разлетевшиеся по всей кухне ингредиенты салата, подобрал с пола розовое щупальце.

— Да, Нинка, с тобой не соскучишься, — сказал он. — Где у тебя веник, совок и тряпки? Я сам уберу, тут стекла полно. Одевайся.

Я махнула в сторону шкафчика под раковиной, достала из ящика стола таблетки — черт, черт, черт!!! — и пошла в ванную собирать всякие мелочи, вроде трусов, косметички и зубной щетки. А потом зависла перед открытым шкафом, раздумывая, что надеть. Новый год все-таки, правда.

— Надень то платье, — попросил Максим, стоя в дверях. — Ну то, которое тогда…

— Не получится, — фыркнула я. — В стирку бросила. Там пятно здоровенное. Сказать, от чего?

Он смущенно хмыкнул, а я вытащила узкое бирюзовое без рукавов. Сняла домашние штаны и футболку, натянула платье и подошла к Максиму, чтобы застегнул на спине молнию. Он приподнял мои волосы, поцеловал в шею и проворчал, потянув вверх язычок:

— Черта с два тебя из него вытряхнешь.

Я повернулась к нему, прижалась крепко-крепко. И сказала многообещающе:

— Так ведь чем дольше, тем интереснее. Вытряхивать? Нет?

— Ну не знаю, — не согласился Максим, и его руки опустились с моей талии ниже. — Я и так слишком долго ждал.

— А кто тебя заставлял ждать? — мои ладони заняли ту же позицию.

— Черт, Нинка, поехали уже!

Мы вышли на улицу. Красный Сандеро тосковал у парадной.

— Садись, я сейчас, — сказал Максим, отключив сигнализацию, и достал телефон.

Я устроилась на пассажирском сиденье, осматриваясь с интересом и чуть ревнивым любопытством. Словно хотела найти следы другой женщины, которая сидела на этом месте до меня. Максим закончил разговор и сел за руль, протянув мне снежок, завернутый в носовой платок.

— Прикладывай к носу, только не дави сильно. Сейчас в академию заскочим на минутку, а потом надо будет в магазин завернуть, у меня дома шаром покати.

— А ты где сейчас? — спросила я.

— На Кантемировской. Позавчера снял. Зоя уехала к родителям в Гатчину, но все равно не хотелось там оставаться. Вчера все вещи свои забрал. Так что у меня бардак не хуже твоего, разве что стекла нет битого. И кошмаров на стенах.

Я наблюдала за тем, как Максим ведет машину. Манера вождения может сказать о человеке столько, сколько не скажет самое тесное общение. Аксиома: каков человек за рулем, таков он и в жизни. Только это сразу видно, а в жизни можно маскироваться. Герман, к примеру, водил нервно, нетерпеливо, с раздражением, как будто постоянно куда-то опаздывал. Максим — наоборот: спокойно, уверенно, никому не мешая, и это мне очень нравилось.

— Пошли, — сказал он, припарковавшись у хорошо знакомого здания ВМА.

— Куда? — удивилась я.

— Рентген носа делать. И справку писать. Нас там ждут.

Я попробовала трепыхаться, но это было все равно что спорить с памятником. Протащив за руку знакомыми коридорами, Максим втолкнул меня в рентген-кабинет, где хмурый парень быстро сделал снимок моего злосчастного носа.

— Посиди здесь, — Максим оставил меня у кабинета и ушел.

Я уже успела перечитать всю наглядную агитацию на стенах и заскучать, когда он наконец вернулся и протянул справку с печатями, из которой следовало, что у меня перелом костей носа без смещения, ушибы мягких тканей и сотрясение мозга.

— Чего? — обалдела я. — Ты же сказал, что нет перелома.

— Так и нет, — он забрал у меня справку и спрятал в карман. — Это для Герочки твоего, на случай, если возникать будет. Аргумент.

— Не знаю, Максим, — поморщилась я. — Как-то это все…

— Согласен, — он посмотрел на меня жестко. — Противно, когда разборки между близкими в прошлом людьми выходят на такой уровень. И я очень надеюсь, что она не понадобится. Но пусть будет. А на нос два дня холодные компрессы, потом наоборот тепло. Если за неделю отек не пройдет, тогда к лору сходишь.

В магазине Максим застрял надолго — еще бы, все разгильдяи и трудоголики спохватились, что до Нового года несколько часов, а на стол поставить нечего. Наконец он вернулся с двумя набитыми пакетами.

— С ума сошел? — заворчала я. — Тебе уезжать завтра.

— Ну и что? — Максим беззаботно махнул рукой. — К тебе отвезем. Будешь меня ждать и жевать, жевать. Будешь?

— Жевать?

— Ждать!

Я улыбнулась, губа тут же напомнила о себе. Максим потянулся ко мне и тут же с досадой сдвинул брови.

— Ну что за черт, даже не поцелуешь тебя толком.

Фокин, поехали уже, а? Или ты не в курсе, что губы не единственное место, которое можно целовать?

Озвучивать мысль я не стала, но он понял. И резко взял с места.

Лесную я не то чтобы совсем не любила, но и позитивных эмоций она у меня не вызывала. Ассоциации были, пожалуй, с унылой февральской простудой. Впрочем, сейчас, снежным новогодним вечером, Кантемировская выглядела даже симпатично.

Максим остановился у старой кирпичной пятиэтажки.

— Хибара, конечно, так себе, но не было времени искать. Хотелось свалить побыстрее, и чтобы до работы не очень далеко. А попадалось или за хреналион денег, или совсем убитое. Или на выселках, причем с южной стороны.

По лестнице, пахнущей кошками, мы поднялись на второй этаж, вошли в тесную прихожую. Раздеваться там можно было только по очереди — чтобы не мешать друг другу. Едва дождавшись, когда я сниму сапоги и надену прихваченные из дома тапки, Максим притянул меня к себе.

— Нина, — прошептал он, опускаясь губами от уха к ямочке под горлом, — Ниночка… Мне это снится?