30

А Новый год мы чуть не проморгали. Или можно было бы употребить любое другое выражение, гораздо менее приличное. Зачем, спрашивается, я платье выбирала? Могла бы в домашних штанах ехать, все равно через пару минут после того, как мы вошли в квартиру, его на мне уже не было. Потерялось где-то еще в прихожей.

Максим подхватил меня на руки. Обняв его за шею, я шепнула на ухо:

— Пуп не развяжется?

— Своя ноша не тянет, — возразил он и добавил в ритме марша: — Вдруг какой-то паучок-старичок нашу муху в уголок поволок.

— Эй, старичок-паучок, где у тебя тут свет включается? — спросила я, когда Максим втащил меня в темную комнату.

— Ты уверена, что стоит?

— Фокин, — я вцепилась ногтями ему под ребра, — если ты сейчас скажешь, что стесняешься и вообще предпочитаешь в темноте под одеялом, лучше отпусти, я домой поеду. Не этого я ждала миллион лет.

— А что, в офисе было похоже, что я стесняюсь? — его рука проделала рискованный маневр, категорически опровергающий мое предположение. — Просто фиговато тут. Не то это место, где бы я хотел с тобой в первый раз.

— А это все равно уже второй, так что ты в пролете. Включай давай, я хочу тебя видеть.

Комната действительно оказалась так себе. Не бомжатник, конечно, скорее, как номер третьеразрядной гостиницы. Разложенный диван, застеленный и накрытый покрывалом, по ширине был не больше кровати-полуторки. Вокруг стояли сумки и еще какие-то вещи.

— Стой-ка! — не успел Максим сгрузить меня на жалобно скрипнувший диван, как я вскочила и подбежала к окну, где из-за гоночного велосипеда торчал сноуборд. — Ты что, тоже на доске катаешься?

— И ты? — невнятно прозвучало из-под джемпера, который он стаскивал через голову.

— Плохо, — призналась я, разглядывая доску. — Года три уже не стояла.

На самом-то деле не стояла потому, что Герман закатил мне знатную истерику, когда мы ездили на Игору — горнолыжный курорт под Питером. Сам он катался как раз на горных лыжах, и ему показалось, что инструктор-сноубордист гладит меня по филейной части, показывая, как лучше делать разворот. С тех пор желания не возникало. Наверно, совсем уже забыла, как это.

— Да иди ты сюда уже, — Максим сдернул с дивана покрывало и сел на край. — Или тебе доска интереснее, чем я?

— Ну ты сравнил! — возмутилась я. — Это же доска!

Я подошла к нему — медленно-медленно. Сожалея, что белье на мне, скажем так, не самое-самое, чтобы ах какое. Не успела переодеть. И вспомнила рассказ приятельницы Оли о ее незадавшемся служебном романе.

«Представляешь, Нинка, — рассказывала она, — я по нему год с ума сходила. А он даже в мою сторону не смотрел. И вдруг заваливает ко мне в кабинет. Типа за справкой. И дверь на ключик закрывает. Изнутри. И начинает меня дико целовать. И руки под юбку тянуть. А на мне байковые розовые панталоны, как бабки носят. С начесом. Почти по колено. Тогда морозы были под тридцать, жалко придатки-то. Ну… в общем. Извини, говорю, но у меня… это. Так ничего у нас и не вышло. До сих пор жалею».

Я стояла между коленями Максима, а он всю эту беду с меня снимал. И улыбался — совсем не так, как обычно. У меня и так от его улыбки всегда дух захватывало, а уж сейчас… Глаза у него горели от нетерпения и предвкушения, и я тонула в его взгляде — то, чего мне так не хватало в ту ночь… которая, казалось, была так давно.

А еще я потихоньку его разглядывала. Ну что поделаешь, слабость у меня к красивым мужским торсам и задницам. Не совсем чтоб были качки, но с рельефом. Чтобы рука сама тянулась обвести его. У Максима с этим все было в порядке. Не атлет, конечно, да и где ему с таким режимом работы по качалкам бегать, но очень даже очень. Рука, в общем, тянулась, да. И я не видела причин ее удерживать.

А вот задница как раз вызывала вопросы — хотя бы уже потому, что сидела на диване, да еще обтянутая джинсами. Тогда как я стояла перед ним полностью обнаженная.

— Ну и? — поинтересовалась я.

Тональность его улыбки несколько поменялась — стала смущенной.

— Ты ржать будешь, — он закусил губу и опустил глаза.

— Насколько я помню, ничего там особо смешного не было. Все в полном порядке. Во всяком случае, на ощупь. Или у тебя там татуировка похабная?

— Ну смотри, я тебе предупредил, — Максим отодвинул меня, встал и начал расстегивать ремень. — Я, знаешь ли, ничего подобного не планировал. И не ожидал.

Когда он снял джинсы, я захохотала и рухнула на диван. На нем были фиолетовые семейные трусы с Лунтиками.

— А помнишь, как ты мои в больнице обстебал? Со скелетами? Это тебе обратка прилетела.

— Все уже, не над чем больше смеяться, — проворчал Максим.

Я повернулась к нему — и шутки закончились. Он наклонился надо мной, и я потянулась в истоме, отдавая себя его поцелуям и ласкам. И если о чем-то жалела, так только об одном: что проклятая губа не позволяет целовать его в ответ так, как мне бы хотелось.

Теперь все было иначе — без спешки, без чувства вины, без горького «что потом?». Это было настоящее счастье — казавшееся невозможным, долгожданное и все же неожиданное. Каждое его прикосновение отзывалось во мне горячей волной удовольствия, острого, сладко мучительного, нестерпимого. И все равно хотелось большего. Стать единым целым, слиться в одном порыве, проникая, растворяясь друг в друге.

Сбившееся дыхание, пересохшие губы, проступившая испарина. Движения — навстречу, ближе, еще ближе. Тело, сжавшееся в тугую точку за секунду до того, как по нему пробежит сверкающей спиралью судорога наслаждения, а под закрытыми веками вспыхнет ослепительное пламя.

Ленивые, расслабленные ласки — узнавание, изучение друг друга. Ласки, которые постепенно снова становятся жадными, лихорадочно нетерпеливыми, потому что никак не насытиться, не остановиться.

— Без десяти двенадцать, — с удивлением сказал Максим, посмотрев на телефон, когда мы в очередной раз с сожалением оторвались друг от друга. — А шампанское мы в холодильник поставить забыли.

Он встал и пошел на кухню, а я с удовольствием отметила, что с задницей у него тоже все окей. И что я, кажется, снова его хочу. Да что там кажется, определенно хочу. Кошмар…

Шипение, хлопок, энергичный возглас. Хлопнула дверца холодильника, Максим вошел с двумя стаканами, в которых шампанское пенилось где-то до половины.

— Извини, я очень старался, но… Мою кухню завтра тоже придется оттирать. Это все, что осталось. И бокалов нет. Теплое, зараза. Но я льда бросил.

Я втайне порадовалась, потому что пропущенная таблетка занозой сидела в памяти. Пара глотков — еще ладно. И объяснять не придется, почему так скромно. Я твердо решила, что не скажу ничего, пока все не выяснится. А если обойдется, то и вообще не скажу.

Максим нашарил на тумбочке пульт, включил телевизор, и мы даже успели услышать последние фразы президентского поздравления.

— С Новым годом, ВладимВладимыч, — сказал он. — А как Питер?

— Он обещал, что все изменится после Нового года, — улыбнулась я.

— Он знал, — кивнул Максим. — И как, не ревнует?

— Нет. Ты ему нравишься.

Я подумала, что Герман предложил бы вызвать психперевозку, заикнись я о чем-то подобном.

С последними ударами курантов мы чокнулись стаканами, выпили противное теплое шампанское, в котором плавали здоровенные куски льда.

— Я люблю тебя, — тихо сказал Максим и очень осторожно поцеловал меня, едва коснувшись губами.

— И я тебя…

Поставив стакан на тумбочку, я встала и подошла к окну. Зябко обхватила себя руками под грудью. Это было больше, чем я могла вместить. Как будто мироздание испытывало меня на прочность, то отчаянием, то счастьем, бросая из холода в огонь. Глаза предательски защипало.

— Ну что ты, Ниночка? — Максим обнял меня, прижал к себе. — Теперь все будет хорошо. Помнишь, как ты плакала на подоконнике, когда Макаров тебя пытался сожрать? Мне тогда так хотелось тебя поцеловать…

За окном грохотало, небо расцветало сверкающими огнями, в телевизоре началось какое-то буйное веселье, а мы так и стояли, обнявшись и глядя в темноту.

— Не замерзла? — Максим еще крепче обхватил меня. — Нин, ты будешь смеяться…

— Опять? — фыркнула я, с удовольствием втягивая распухшим носом запах его кожи. — Фокин, да ты клоун какой-то.

— Я есть хочу страшно. А ты?

— И я.

Мы немного поспорили, стоит ли одеться и пойти на кухню, но решили, что лучше притащить пакеты из супермаркета прямо к дивану.

— А потом будем на крошках спать, как две принцессы на горошине, — проворчала я, роясь в пакетах и вскрывая упаковки.

— Тогда не будем спать.

— Нет, ты не клоун, ты маньяк.

— Да, а что? Я, знаешь, такой клоун-маньяк, — Максим схватил меня за попу, и я взвизгнула от неожиданности. — Как в триллерах.

Мы сидели на диване, таскали копченую колбасу и ветчину из нарезок и запивали соком прямо из пакета — по очереди.

— По ходу, мы весь год обречены трахаться, пить всякую дрянь и жрать непонятно что, — заметила я. — Как встретили, так и проведем.

— За первое я готов потерпеть второе и третье.

— Ну… пожалуй, — согласилась я, зевнула и поморщилась: губу снова засаднило. — А теперь ты будешь смеяться.

— Спать хочешь?

— Ужасно, — призналась я. — Уже и не помню, когда спала нормально. Последний раз еще до корпоратива.

— Я тоже. Давай ложиться. В душ пойдешь? Сейчас полотенце достану.

Пока я мылась, Максим убрал все в холодильник, перестелил сбившиеся простыни.

— Нинка, ты не храпишь? — спросил он, когда вернулся из ванной и забрался под одеяло, подвинув меня к стенке.

— Вроде нет, — пробормотала я, проваливаясь в сон. — А ты?

Он что-то ответил, но я уже не услышала.