36

13 января

В Левашово мы поехали, разумеется, не с самого утра, а к обеду.

— Ты мать-то хоть предупреди, — сказал Максим, когда мы вечером ложились спать. — Если еще не поздно.

— Не поздно. Она часа в два укладывается.

Я набрала мамин номер и сказала, что приеду днем и не одна.

— Неужели все-таки помирились? — спросила она со странной смесью надежды и разочарования.

— Нет, — я покосилась на Максима, который читал какой-то журнал. — Не с Германом.

— Интересные новости, — растерялась мама. — Ты с ума сошла?

— Ну, в некоторой степени, — согласилась я и поспешила распрощаться, пока она не начала вытягивать детали.

— Все, Фокин, держись, — я положила трубку на тумбочку. — Она надеялась, что я одумалась и помирилась с Германом. Все-таки старое зло лучше нового. А тут облом. Не завидую я тебе. Да и себе тоже. Чего ты там читаешь?

— Нашел какой-то глянец. В туалете валялся. Офигенно интересная статья. Пишут, что секс с утра повышает производительность труда.

Я стиснула зубы, чтобы не расхохотаться. Хотя ничего смешного, если подумать. Эти статейки Герман десятками клепал для подобных журнальчиков. Под псевдонимами, которых у него было, наверно, больше, чем у Чехова.

— Вот, не зря мне всегда нравилось с утра, — сказала я. Разумеется, умолчав о том, что совратить на подобное дело автора статьи было задачей повышенной сложности.

— А мне всегда нравилось всегда, — пожал плечами Максим. — Если мы с тобой будем этим делом заниматься перед работой, то до работы вообще не дойдем. Получится вместо работы. А насчет матери не волнуйся. Если все будет так ужасно, сбежим, а потом напьемся. Чтобы снять стресс.

Я уже почти засыпала, уютно устроившись в его объятьях, когда вдруг снова вспомнила про журнал. В голову пришла мысль, которая, наверно, и раньше там плавала, но на стадии желейной неопределенности.

Не хотела бы я оказаться на месте Максима. Поселиться там, где совсем недавно, и двух недель не прошло, жил другой мужчина. Спать на его месте, сидеть за столом, пользоваться теми же вещами. Смогла бы я так? Жить в квартире, откуда только что уехала Зоя? Да мне и в машине-то на пассажирском сиденье было неуютно, когда тридцать первого мы ехали к Максиму. Хотя раньше он иногда подвозил меня, и ничего подобного я не испытывала.

Интересно, думает ли он об этом? И ведь не спросишь же. По-хорошему, нам надо было снять другую квартиру. А мою сдать. Хотя бы на какое-то время. Но я не представляла, как пустить в нее посторонних людей. Да и мама бы меня сожрала, хозяйка-то она.

— Кстати, все хотела тебя спросить, но забывала, — сказала я, когда позади осталось Парголово. — Откуда ты тогда ехал? Ну, год назад?

— Когда мы так замечательно познакомились? Черт, проскочили уже это место. Из поликлиники в Осинке. Была там небольшая разборка с персоналом.

— Мама, кстати, туда ходит. То есть не ходит, а иногда, по самой крайней необходимости, наведывается. Но полис у нее туда прикреплен.

— Хорошо, что сказала, — кивнул Максим. — Буду иметь в виду.

— Не надо ничего никуда иметь. Она ненавидит врачей и традиционную медицину, я же тебе говорила. Так что будет рада на Ивашкиных косточках поваляться.

— И это тоже учту. Не беспокойся.

С утра хмурилось, но к обеду день разгулялся. Снег блестел на солнце, пушился сугробами на обочинах и лапами на деревьях. Левашово выглядело нарядно и вполне завлекательно.

— Симпатичный какой поселок, — заметил Максим, когда я разворачивала Жорика, чтобы заехать во двор задом. — Вроде совсем рядом с городом, а как будто далекая область. Бабушка моя в таком живет.

— Мне тоже нравится. В старости сюда перееду. Заведу большую собаку. Летом буду валяться в гамаке и пить на веранде чай из самовара. А зимой сидеть у камина и вязать носки.

— А мейнкун как же?

— Обязательно.

— А… меня ты в расчет не берешь? — осторожно поинтересовался Максим.

— А ты сам себя берешь в расчет?

Прозвучало коряво, в моей обычной манере, но он, кажется, понял. И промолчал.

Ну и ладно. Притормози, Нина. А то точно будешь одна здесь с собакой жить.

Мы долго топтались на крыльце, делая вид, что отряхиваем снег с ног веником. Наконец мне надоело бояться, и я втолкнула Максима в прихожую. Мама вышла навстречу. Последовала немая сцена.

— Здравствуйте, Марина Петровна, — Максим пошел с младших козырей, чарующе улыбаясь, но не прокатило.

— Кажется… Михаил Иванович? — поджав губы в ниточку, спросила она и перевела взгляд на меня: это как понимать?!

— Максим, — поправил он. — И можно без Ивановича.

— Ну раздевайтесь… Максим. Вон там тапки Германа, наденьте.

— Ма! — зашипела я.

— А что такое? — она приподняла брови. — Пол холодный.

Максим чуть прищурился, но тапки надел. Я потащила его в ванную мыть руки.

— Нин, спокойно, — он погладил меня по спине. — Давай так, что бы она мне ни сказала, ты молчишь. И рожи не корчи, ладно?

— Фокин, ты что задумал? — насторожилась я. — Укрощение строптивой… тещи?

На этом слове я запнулась, но Максим то ли не обратил внимания, то ли сделал вид.

— Спокойно, Маша, я Дубровский. Все будет норм.

Мы сели за стол, который традиционно приседал от тяжести. Даже когда я приезжала одна, мама всегда готовила на роту стройбата, а я потом тащила домой пакет контейнеров.

— Нина за рулем, а вы Максим, выпьете? Помянуть Льва Васильевича? Этот Нинин папа, сегодня годовщина его смерти.

Максим отказываться не стал и лихо хряпнул водки, хотя терпеть ее не мог и если пил, то только коньяк, вино или пиво. Мне достался традиционный вишневый компот — по виду вполне так вино. Мама посмотрела в угол на портрет отца, перед которым горела свеча и стоял лафитничек, накрытый куском хлеба. Мне было хорошо известно, что будет дальше. Подробнейший рассказ о том, каким замечательным он был человеком. Шестой год подряд. Герман, по неосторожности попавший на первую годовщину, больше ни разу со мной в этот день к маме не приезжал. А мне деваться было некуда. Хотя речь эта из года в год не менялась.

Максим внимательно слушал, но я-то прекрасно знала, что с таким вот выражением глубочайшего внимания он запросто может думать о чем-то своем. В красках расписав личные качества и профессиональные успехи отца, о его семейном статусе мама умолчала. Хотя и намекнула прозрачно:

— К сожалению, мы с Львом Васильевичем так и не смогли пожениться. Но Ниночку он официально признал своей дочерью.

Я помалкивала, наворачивая мамины разносолы и попивая компот. Покончив с обязательной программой, она перешла к произвольной. Поначалу это выглядело как вполне невинный и естественный интерес к персоне нового кавалера дочери.

— Максим, вы как с Ниной в больнице познакомились, так и поддерживали… эээ… отношения?

— Мы с Ниной познакомились ровно год назад, когда она мне машину зацепила.

Я от души пнула его под столом, потому что маме о той аварии известно не было. Максим понял и не дал ей вставить ни слова:

— А после больницы я ей работу предложил. Я ее начальник.

Про начальника — это оказалось не самым разумным ходом. Потому что мой отец как раз был маминым начальником. Она начала накручивать витки по спирали, причем все с подковыркой, как говорила бабушка, изподвыподверта. То задавала вопросы о семье, то о работе, потом вдруг перескочила на военную службу:

— Максим, а вы вот в академии — это по контракту или вольнонаемным?

— По контракту. Ограниченному. Оговорено определенное количество часов в месяц. Плюс сборы, после которых очередное звание присваивают. В прошлом году в Сирии был. У меня военная специализация — минно-взрывная травма.

— И кто вы по званию?

— Капитан медслужбы.

— В тридцать пять лет всего капитан? — ехидно улыбнулась мама.

— Служил бы по полному контракту — было бы больше.

— А почему вы до сих пор не женились, если не секрет?

— А Нину ждал.

Это было похоже на пинг-понг. Мне все время приходилось себе напоминать, что обещала не вмешиваться.

— Как мило, — засмеялась мама. — А серьезно? Не в разводе? И — как это говорят? — гражданского брака не было? Нина вот с предыдущим молодым человеком шесть лет прожила. Три раза в загс ходили, но так и не расписались.

Я посмотрела на нее свирепо, но она сделала вид, что не заметила.

— Ну почему же, были… отношения, — спокойно ответил Максим, но я-то знала, что он тихо злится.

— Ну а с Ниной как вы намерены?

— С Ниной мы намерены пока жить вместе, а там видно будет. Мы с ней это обсудим и вам расскажем.

У меня возникло острое дежавю. Когда мы с Германом были у мамы перед аварией, она спросила, собираемся ли мы наконец расписаться. И он ответил, что сообщим, как только надумаем. Терпение мое лопнуло, и я со звоном бросила вилку на тарелку, но Максим наступил мне на ногу: молчи!

Я уже думала, что он решил игнорировать все ее подколы, но не прошло и пяти минут, как начался его бенефис. Мама поднялась из-за стола поставить чайник, и Максим сказал, словно между прочим:

— Марина Петровна, компрессионку вам врач подбирал?

Мамины уши чуть порозовели.

— Нет, — ответила она. — В салоне. По размерам.

— Вы неправильно сняли размеры, и эти чулки вам не подходят. Никакой пользы, скорее, вред. Компрессия, вижу, высокая, вы их зачем носите?

— У меня варикоз, — мама покраснела сильнее.

— Сомневаюсь, — отбил Максим.

— Глубоких вен. Его не видно.

— Диагноз врач поставил? Дуплекс вен делали?

— Нет, но… — отбивалась мама. — У меня ноги болят.

— Ясно.

Он достал телефон и набрал номер.

— Оля? Привет. Фокин… Как у тебя с узи на следующую неделю? Дуплекс вен ног… Хорошо. Бобровская Марина Петровна… Да, мама Нины. Спасибо, пока, целую. Короче, — он повернулся к маме. — В понедельник в десять утра пойдете в поликлинику в Осинке, сделаете дуплекс вен. Скажете в регистратуре, что записаны. Я сильно удивлюсь, если там будет хоть намек на варикоз. Ноги как болят? Тянет и ноет? От бедра до пятки? Не постоянно, а время от времени?

Мама вынуждена была признать, что именно так.

— Раздевайтесь, — потребовал Максим.

— Что?! — она вытаращила глаза так, что стала похожа на пекинеса.

— Чулки снимайте, юбку поднимете, посмотрю, что у вас с ногами. Вы всегда стесняетесь у врача раздеваться?

Я отвернулась, с трудом сдерживая дурной смех.

Мама, красная, как рак, скатала чулки и приподняла подол чуть выше колена. Максим подошел к ней и задрал юбку до самых трусов:

— Вот так держите.

Быстро прощупав все суставы и мышцы, он заставил ее сесть на стул и положить ногу на другой. Согнул в суставах по очереди, помял ступню. Потом то же самое проделал со второй ногой.

— Все понятно. Кофту снимайте.

— Да вы что, издеваетесь? — взорвалась мама.

— Ни капли. Давайте, давайте. И, кстати, можете ко мне на ты обращаться, я все-таки с вашей дочерью сплю.

Я чуть не зарыдала, зажимая рот. Мама, бормоча что-то себе под нос, расстегнула пуговицы и сняла кофту. Резким движением Максим распрямил ее плечи до упора, приложил ладонь к лопаткам, а вторую — к позвоночнику. Потом проделал еще несколько манипуляций и разрешил одеться.

— Плоскостопие у вас поперечное и искривление позвоночника в двух плоскостях. Все это дает такие вот боли в ноги, очень характерные. Идете в свой любимый салон, только не за чулками, а подбираете на компьютере стельки. И ортопедический корсет. Иначе лет через десять у вас будет вот здесь красивый горб, — он показал, где именно. — Нинка тоже за компом горбится, как кошка над колбасой, но ей-то я хотя бы могу по хребту треснуть, если дотянусь. Чтобы выпрямилась.

Мама была разбита на голову. Но Максим оставил за собой контрольный выстрел.

— Кстати, коробку мне вашу с лекарствами давайте сюда, — потребовал он, когда мама сняла с плиты закипевший чайник. — И пакетик какой-нибудь ненужный.

— Зачем? — прошептала она.

— Просрочку выброшу.

Он старательно перебрал содержимое аптечки и сложил все просроченное в пакет. А заодно и то, что, по его мнению, маме было совершенно ни к чему. Набралось прилично.

— Давайте… давай выброшу в ведро, — мама явно собиралась после нашего ухода вернуть все на место.

— Еще чего! — хмыкнул Максим. — С собой заберем и по дороге выбросим. 152e1bc

Засиживаться мы не стали. Выпили чаю и начали собираться. Мама больше не доставала Максима ядовитыми вопросами, только косилась на него с выражением почти священного ужаса.

— Приезжай еще, — сказала она ему на прощание.

— Непременно, — улыбнулся Максим самой мерзавской из своих улыбок.

Выбравшись за ворота, я отъехала метров на двадцать и прижалась к обочине. Поставила на паркинг и захохотала, всхлипывая и подвывая.

— Рыба моя, не плачь! Я же сказал, что все будет норм, — сам едва сдерживая смех, уговаривал меня Максим. Руки его при этом загадочным образом оказались под моей курткой.

— Фокин, убери лапы! — потребовала я, вытирая слезы. — Потому что я сразу начинаю тебя хотеть. А нафига оно мне сейчас?

— Не уберу! Наоборот, буду лапать тебя по-всякому. Чтобы ты потом была злющая и голодная.

— Да я ж тебя насмерть сожру, чучело! — пообещала я, выковыряв его ладони из-под куртки и включив драйв.