Глава 10

Ночью перед Королевским Советом поспать мне почти не довелось. Мне было необходимо присутствие на Совете церковных властей. В данный момент, со смертью короля и кардинала Ришона, церковь лишилась официальной верхушки. Остались в живых только вторые в иерархии лица.

– Ваше королевское величество, кардинал Годрик отказывается прибыть во дворец.

– Капитан Ханси, мне ли учить вас, как нужно действовать? Или вы считаете, что кардинал так уж сильно отличается от членов Королевского Совета?

Разумеется, я не злилась на капитана, он и так последние дни, по-моему, ни разу не спал досыта: вон какие круги под глазами, да и лицо осунулось. К тому же, в отличие от меня, капитан – дитя своего мира. И трепет перед церковью впитал с молоком матери. Но и позволить какому-то Эгберту Годрику разрушить мои планы я не могла.

– Ваше величество! Я пригрозил кардиналу взломать двери дома.

– И? Что помешало вам это сделать?

– Кардинал, ваше величество, укрылся в храме. Вы же знаете старинный обычай…

Разумеется, этот обычай я знала. Храм предоставляет защиту любому, укрывшемуся под его сенью. Другое дело, что давным-давно никто не пользовался этим законом. А если какому из преступников где-нибудь в провинции и приходило такое в голову, вытаскивали его из храма без особых церемоний. В прямом смысле этот закон законом не являлся. Скорее, очень старый обычай. Однако и смятение капитана я понимала: силком вытащить из храма кардинала совсем не то же самое, что вытащить убийцу.

Некоторое время я думала, как лучше поступить. А потом приказала:

– Велите закладывать мою карету, капитан. И обеспечьте охрану.

– Но, ваше величество, сейчас ночь и…

– Выполняйте.

Двери храма, разумеется, были заперты изнутри. Сам святой отец в храм попал не через улицу, а через примыкающий к церкви дом, где он и жил. Поэтому, решив, что ломать двери храма – дурное дело, я приказала вскрыть дом священника. Грохот стоял серьезный, и на свет факелов начали выползать любопытные. В окнах рядом стоящих домов замелькал свет, изнутри к стеклам прилипли любопытные.

Переполошенные слуги и низшие чины церкви, что встретили нас в доме, молча расступались перед процессией, сопровождавшей меня. В глубине храма, в самой апсиде, горело несколько десятков свечей, и кардинал Годрик молился со своими приспешниками. Один из них, раскинув руки, перегородил нам путь, воскликнув:

– Опомнитесь! Пределы храмов священны! Матерь Церковь не простит надругательства и насилия!

– Успокойтесь, святой отец, я вовсе не собираюсь нарушать старинные традиции. Я желаю поговорить с его преосвященством. Вы все можете при разговоре присутствовать, чтобы потом подтвердить, что это не я нарушила законы, закрыв двери для прихожан в храм Божий. И я не уведу кардинала Годрика силой. После беседы, ваше преосвященство, я спокойно уйду отсюда. И с вашей головы не упадет и волос.

Похоже, смерть Ришона и папского легата сильно повлияла на кардинала. Даже мне он не позволил приблизиться, испуганно замахав рукой.

– Стойте! Остановитесь, ваше величество! Я готов выслушать вас, но не надо приближаться.

– В отличие от вас, кардинал, я считаю, что Господь сохранит мне жизнь, так как я нужна своей стране. Но я не буду с вами спорить. Я пришла сообщить вам, что завтра состоится заседание Большого Королевского Совета. Я хочу знать, явитесь ли вы на него.

– Ваше величество, в городе холера и…

– Вам стоило бы больше доверять Господу. Холера там или нет, а государство не может существовать без управления. Я просто хочу напомнить вам, что в данный момент в стране нет ни одного архиепископа. Следующим Владыкой станет мой сын сразу после коронации. Но до той поры Луарону требуется мудрый пастырь, чтобы вести дела церкви и присутствовать далее на Королевских Советах. Выступая завтра от имени церкви, вы можете до коронации принять верховную власть над всеми слугами Господа. А можете остаться дома в безопасности, и на ваше место встанет более храбрый пастырь, – помолчала, давая Годрику оценить возможные перспективы, и добавила: – Решать только вам самому. Учтите только, что по сообщениям генерала Вильгельма де Кунца, войска Рамейского Папы покинули Луарон. Два дня назад они погрузились на уцелевшие корабли.

Я не дала кардиналу сказать больше ни единого слова. Просто развернулась и ушла, оставив его соображать, чего он больше боится – гнева Господа и болезни или лишиться даже надежды на власть.

***

После заседания Совета я вернулась в свои апартаменты. Платье от мэтра Хольстена уже доставили, и я, оглядев его шедевр, осталась довольна. Это именно то, что я хотела.

До полудня еще было время, и час я выделила себе на отдых. А потом церемониальная машинерия заработала: вокруг меня завертелись фрейлины.

Туалет. Выжать из себя все по максимуму. Раньше, чем закончится присяга, до туалета я не дойду. Еда. Кусок мяса с хлебом. Не самая здоровая пища, зато долго не будет чувства голода. Макияж. Хорошо, что все средства, изготовленные мадам Менуаш, я прихватила с собой. Немного сурьмина на брови и веки, каплю яркой помады на губы и, пожалуй, немного румян на скулы. Что-то я сегодня выгляжу слишком бледной. Я критически оглядела себя в зеркале, макнула палец в белую пудру и сделала два мазка под глазами: нужно слегка прикрыть синеву от усталости.

Горничная занялась прической, бережно и терпеливо разбирая пряди.

– Подожди, Тусси. Корону закрепим чуть позже, сперва вуаль.

– Как скажете, ваше величество.

Алое платье, шурша шелком, фрейлины надевали на меня максимально бережно, чтобы не испортить прическу и не дернуть за черную вуаль. По огненному шелку одеяния от горла и до пола струилась черная полоса траурного бархата. Полупрозрачная вуаль, частично скрывающая моё лицо и тянущаяся сзади до пола, приглушала буйство красок. Тяжелая золотая корона, которая обеспечит мне головную боль на весь остаток дня, сияла багряными каменьями. Повторяя рисунок короны, массивное золотое ожерелье с рисунком из дубовых листьев и вставших на дыбы львов леденило грудь. Завершающий штрих – черные перчатки и широкие браслеты на обе руки. Все драгоценности из коронационного набора: тяжеловесные, роскошные, истинно королевские.

Плотным грузом легла на плечи мантия. Фрейлины выстроились за спиной, подхватив края, и мы двинулись в тронный зал. Мажордом привычно прокричал: “Приветствуйте вашу королеву!”

На мгновение я застыла на пороге, окинув взглядом собравшихся. Все высшие чины королевства, самые родовитые придворные, гильдейские мастера. Пожалуй, сейчас в тронный зал набилось около двух сотен народу.

На верхней площадке постамента по-прежнему стоят два трона. Побольше – покойного короля, поменьше – мой. На королевском троне, на высокой черной подушке с золотыми кистями, слегка продавливая плотный пух набивки, лежала зубчатая корона Ангердо и скипетр в виде декоративного золотого меча. Державы в этом мире не использовались, но и без нее трон покойного короля выглядел достаточно величественно.

Я поднялась по ступенькам. Фрейлины занесли шлейф, и я устроилась на своем троне. Слева от меня, символом Божьего одобрения встал кардинал Эгберт Годрик. Черное шелковое облачение, алый кардинальский пояс. Вместе мы смотрелись контрастно.

Церемониймейстер объявил присутствующим, по какому поводу мы здесь собрались. Часть простолюдинов просто не знали об этом: слухи еще не успели распространиться по Сольгетто. Многие глазели на мое вызывающе алое платье неодобрительно: полутраур казался им вызовом. По сути, они были правы. Это платье – часть моего вызова. А еще рядом со мной стоит кардинал Годрик, одним своим присутствием одобряя все происходящее.

Затем был зачитан ордонанс о передаче мне всей полноты власти и оглашены подписи под ним с присовокуплением к титулам еще и должности. В конце зала, там, где стояли гильдейские мастера, возник легкий гул. Похоже, не все они изначально поверили в то, что королева будет регентом.

Я подняла левую руку ладонью к толпе, требуя внимания и тишины:

– Те из вас, кто не желает приносить присягу моему сыну, могут сейчас покинуть дворец.

Слова упали в почти мертвую тишину зала, сделав ее еще более оглушительной, почти жуткой. Думаю, с таким никто из местных еще не сталкивался. Я не грозила карами желающим отступить, не обещала после найти каждого из них, не кричала о том, что мой сын – законный наследник. Я дала им право выбора. И к этому люди были совершенно не готовы. Выждав пару минут в этой самой тишине, я кивнула церемониймейстеру, приказывая продолжать.

Текст присяги зачитывал герцог Роган де Сюзор. Он же и принес присягу первым, опустившись перед троном на одно колено. Для принятия клятвы мне пришлось величественно подняться с трона и спуститься на ступеньку ниже.

Дело сдвинулось с мертвой точки и потекло по установленным канонам. Церемониймейстер выкрикивал фамилии герцогов, и те, встав на колено, охотно или не очень, но достаточно громко, чтобы слышали все, один за другим произносили:

– … и клянусь жизнью своей и честью, именем своим и имуществом, быть верной опорой…

И слышали в ответ:

– …и как регент принимаю присягу вашу от имени дофина Алехандро Солиго и обещаю вам защиту и…

Каждому из присягнувших капитан Ханси, одетый в парадную форму и присутствующий в качестве моего личного охранника, подносил скипетр для целования и скрепления клятвы. На руках капитана были специальные церемониальные перчатки с вышитыми гербами: брать скипетр голой рукой мог только коронованный венценосец или тот, кто его замещал.

После десяти Великих герцогов присягу приносили остальные дворяне: графы, бароны и виконты. Этим уже не приходилось произносить слова клятвы, да и вызывали их не по одному, а по пять человек. Но каждый из них, оставаясь коленопреклоненным, целовал скипетр в знак своей покорности. Кстати, всего герцогских домов в Луароне существовало двенадцать. Один из герцогов, де Богерт, сейчас находился под арестом. А герцог Хантер из рода де Горзон был слишком стар и уже пару лет не появлялся при дворе. Думаю, присягу через месяц-два принесут его наследники: по последним сведениям, старик уже не поднимался с постели.

Гильдейских мастеров вызывали по десять человек. Присягу они приносили от имени всей гильдии. Когда я предлагала желающим покинуть зал, я была уверена, что никто не рискнет. Сработает стадный инстинкт. И я не прогадала – ни один из гильдейских мастеров зал не покинул.

Сама церемония требовала неторопливости и торжественности. Чтобы избежать суеты и толкотни, присягающим давалось время подойти к трону, выслушать в очередной раз вместе со всеми слова присяги и, пятясь, отойти от трона. Это затягивало и без того не короткий процесс.

Все это время я стояла на средней ступеньке постамента, возвышаясь над толпой, но не приближаясь к ней до конца. Этакий идол в королевской мантии. Той самой мантии, которая давила мне на плечи все сильнее и сильнее. Я не могла изменить позу, я не могла даже почесать ухо, которое нещадно щекотал вывалившийся из прически волосок. Я не могла себе позволить говорить или улыбаться и хоть как-то проявить эмоции: нельзя нарушать монументальность образа. Я королева, и я принимаю присягу.

Никого не беспокоит, как гудят у меня ноги. Не волнует, что от тяжести короны головная боль пока еще игриво постреливает виски. Но я знаю, чем эта игривость обернется для меня к вечеру. Подданным нет заботы о том, как я чувствую себя здесь, на вершине. В их глазах нет не только заботы, но нет и любви, преданности и просто честности.

Больше всего мне церемония напоминала эпизод королевской охоты, когда псарь выводил из помещения, одновременно держа на сворке десять-пятнадцать собак, рвущихся с поводка.

Вот таким псарём я себя и чувствовала в данный момент. Двенадцать герцогских семей, дай им волю, немедленно вспомнят прежние обиды и территориальные претензии. Очень скоро они начнут продавливать через меня всевозможные льготы и привилегии, рваться с государственной “сворки”, пытаясь отхватить что-то для себя лично.

В какой-то момент голоса присягающих слились в однородный гул, и я заметила, как темнеет у меня в глазах. Единственное, что я смогла сделать, это несколько медленных глубоких вдохов, чтобы провентилировать легкие. Ну и слегка напрягла мышцы рук и ног, стараясь оставаться неподвижной. При этом невольно вспомнилось мое бесконечное лежание, когда я вынашивала Алекса: “Я выдержала тогда, выдержу и теперь. Вы плохо понимаете, господа, с кем связались”.

Вся церемония продолжалась до первых легких сумерек. Когда присяга была принята, фрейлины подхватили мантию, и я на совершенно одеревеневших ногах медленно, аккуратно и очень торжественно сошла с последней ступени подиума и двинулась по ковровой дорожке к выходу. Вся толпа вновь преклонила колени, и видела я перед собой только склоненные головы – черные, белые, седые…