Глава 27

Служить юного барона определили в отряд замковой охраны. Только охранял этот отряд не внутренние покои. Капрал Кейн, в бригаду под начало которого отдали Вильгельма, занимался охраной окружающих территорий. Был капрал невысок и коренаст, изрядно кривоног и обладал басом редкой силы.

С дюжину таких бригад из десяти-пятнадцати человек неделями моталась между баронствами и городами герцогских земель, проверяя безопасность дорог. Не завелись ли где мародеры или бандиты, способные нанести урон снующим караванам купцов и торгашей? Работа эта была тяжелая, порой грязная и довольно разнообразная. Люди в команде периодически менялись. На место раненных в стычках вставали новые, а изредка бригаде приходилось и хоронить своих товарищей.

Много позже Вильгельм де Кунц понял, насколько оберегал его простоватый с виду капрал. А первое время он искренне ненавидел своего кривоногого начальника, и от побега удерживало его только одно: мечта дослужиться до офицера и посадить проклятого коротышку-капрала под замок, на гауптвахту.

Как бы ни была скудна жизнь в родительском замке, сколько бы ни приходилось работать, создавая запасы еды, но там, дома, Вильгельм чувствовал себя почти свободным. Конечно, нужно было уметь не попадаться на глаза отцу. Но этим искусством и оба брата, и прислуга владели в совершенстве.

Здесь же, в этом маленьком, чисто мужском коллективе, существовала очень четкая жесткая иерархия и железная дисциплина. Самым тяжелым для юного барона оказалось то, что ездить верхом он не умел. Совсем. Дома был только отцовский породистый Вихрь, к которому детям запрещено было подходить. А крестьяне и вовсе никогда не баловались верховой ездой.

Иногда, правда, деревенские приятели брали с собой Вильгельма в ночное. Но и там никто не устраивал скачек. Сидели кружком у костра, жарили в огне хлеб на ветках, рассказывали истории, страшные или смешные. Осенью к аромату хлеба и дымка добавлялся яркий дух печеных яблок… Хорошее было время: уютное и спокойное.

От дней, проведенных в седле, у подростка болело все, что только можно. Он раньше даже не подозревал, сколько в его теле существует мест, которые способны доставить неприятные ощущения. Это не эффект сбитых коленок, которые проходят через час-другой, оставляя жесткую, но уже не больную коросту на коже. Это тянущая и ноющая боль в мышцах рук, ног и спины. Это стертые до кровавых синяков ляжки. Это режущая боль в сведенных судорогой пальцах или та же судорога, крепко угнездившаяся в икрах.

Юный барон просыпался ночью со стоном, оттого, что в очередной раз ноги скручивало спазмом. И ненавидел капрала Кейна, который не давал переждать боль и уснуть дальше:

— Растирай больные места, вашсветлость. Растирай, кому сказал! Крепче! Чай не барышня, чтобы жалеть себя.

Проклятый коротышка не отставал и днем. Он учил Вильгельма правильно держать спину и разбирать поводья. То и дело слышались его хлесткие замечания и приказы. И Вильгельм искренне злился на въедливого мужика, про себя придумывал для того различные кары, даже не слишком замечая, что и спать последнее время он стал спокойнее, да и утром его собственное тело подчиняется ему все охотнее.

Со временем юный барон стал постигать и другую науку:

– Капрал Кейн, а почему вы селянина не послушали? Он же сказал, что те подозрительные к старой мельнице выдвинулись, а вы, наоборот, к утиному лугу нас ведете?

– А потому, вашсветлость, не послушался, что мужичок-то нам врет. Он, голубчик, только еще на торги едет. Видал: телега у него груженая? А если он на торги едет, а от него хмелем пахнет… Это что значит? Это значит, что какой-то добрый человек ему налил. А кто ему здесь посередь дороги нальет? А некому ему налить, кроме тех самых, кого мы и разыскиваем. Вот и весь сказ, вашсветлость..

***

К пятнадцати годам из тощеватого угрюмого подростка получился вполне справный парень, который рос не по дням, а по часам. Легко переносил длинные переезды и ночевки под открытым небом в любую погоду. Мог сутками сидеть в седле. И нож метал чуть ли не лучше всех в герцогском войске. Давным-давно стали привычными для юного барона де Кунца и мучительные часы тренировок, и въедливый, как комариный звон, голос капрала Кейна над ухом:

– Дыхание… Дыхание-то задержать надо, вашсветлость! И когда в цель метишься, ни об чем не думай. Пусть рука сама работает, без тебя. Взглядом нашел точку, задержал дыхание и-и-и -- р-р-раз!..

За эти годы, проведенные в замке, юный барон не только сильно окреп физически, но и успел многое узнать о том, как управляются герцогские земли. Почему сенешаль замка так часть находится в разъездах. Зачем герцог содержит свои войска и на какие средства. Почему тот же самый сенешаль не брезгует разобрать спор между какими-нибудь селянами, а не велит, допустим, как сделал однажды покойный отец Вильгельма, выпороть обоих и отобрать спорные мешки с урожаем в свою пользу.

Иногда барону удавалось увидеться со своим братом. Тот совсем зарылся в ведение счетов, но участью своей, кажется, был весьма доволен. В какие-то моменты он, очевидно, подражая сенешалю, даже слегка ворчал на брата:

– Все бы тебе на коне скакать да шашкой махать, а между прочим, этот год с крестьянского урожая почти половину долгов погасить удалось. Да не так погасить, чтобы смерды голодом сидели, а так, чтобы они до весны сытые были. Господин сенешаль сам мне отчет давал читать и даже подсказал, что еще можно для улучшения сделать.

Не то чтобы Вильгельм не понимал всей серьезности долгов баронства перед герцогом, но раз уж нашелся человек, который этим всем занимался, то и не стоит в управление лезть. Справляется же? Вот и отлично!

Иногда юноша с сожалением думал, что к семнадцати-восемнадцати годам ему придется вернуться в старый замок и заниматься тем, что так нравится Паулю: считать мешки с зерном, мотаться по селам и смотреть, чтобы крестьяне не натворили ерунды, переживать из-за погоды и выбирать, в какой год, что лучше сеять. Все это было важно и нужно, но, к сожалению, очень скучно.

В этом отношении, пожалуй, отъезд герцога казался ему очень мудрым: “Раз уж его светлость занят другими делами, то нанял он себе толкового сенешаля и горя не знает. Вот бы и мне так! Пусть бы за селянами кто-то другой следил, а я бы в бригаде остался…”.

Самого владетельного герцога Рогана де Сюзора барон видел за эти годы всего дважды: когда тот навещал собственные земли. Довольно высокий, но хмурый и не разговорчивый мужчина, который почти не устраивал пиров и балов, зато без конца обсуждал с сенешалем какие-то вопросы и даже не поленился самолично выехать и присмотреть место для какого-то моста.

Разумеется, с приездом герцога в замке все равно появлялось множество новых людей, в том числе и бесконечные просители. Принимать-то их герцог в отведенные часы принимал, но далеко не все из них уходили от него довольными. Вильгельм хорошо запомнил жалобы одного из посетителей. Тот после аудиенции, стоя на герцогском дворе, слезливо жаловался какому-то знакомому:

– И вот их светлость мне так заявил: дескать, вам, де Гольц, было предложено прошлый год мельню ставить на паях. А раз вы не захотели, то и помощи вам не будет. И на собственную нищету жаловаться не след!

Попыхивая от возмущения старым перегаром, жалобщик удерживал знакомца за рукав, не давая ему сбежать и заунывно продолжая свой рассказ:

– Сами посудите, почтенный соседушка, мыслимо ли дело, чтобы я мельницу держал?! На то у меня в деревнях смердов хватает. А что они ленивы да нерасторопны, так не моя то вина. А герцог не велит пороть их просто так. Сперва, мол, вину смерда найди и докажи, а потом уж можно и плетью приласкать…

В один из приездов герцога сенешаль отвел слегка оробевшего Вильгельма де Кунца в кабинет владельца земель. Во внутренних покоях замка юному барону толком еще не случалось бывать. Даже сенешаль его принимал в одной из башен, отданной частью под мастерские, а частью – под непонятные юноше бумажные дела. Так что сейчас, следуя за господином Эдлером по широкому коридору, устланному бесконечной ковровой дорожкой, Вильгельм с удивлением рассматривал прикрепленные к стенам позолоченные светильники. Там ровно, солидно и неторопливо горели свечи белого воска.

“В пустом коридоре, где только два гвардейца охраняют вход в кабинет. Этакое роскошество! Похоже, герцогу нашему деньги девать некуда. Вполне светильников с маслом хватило бы!”.

Впрочем, и без этого расточительства было на что посмотреть. Стены этого самого коридора и большой приемной до середины были выложены роскошными дубовыми панелями с богатой резьбой. А в приемной выше панелей шла не побелка, а какая-то удивительная ткань с ярким узором. Даже конторка секретаря в углу этой великолепно обставленной комнаты была из какого-то благородного дерева красноватого цвета и стоила, по мнению Вильгельма, не меньше, чем лучший жеребец в их бригаде.

Кабинет владельца всех этих несметных сокровищ смотрелся достаточно просто и скромно, хотя и здесь на полу лежал дорогой ковер. Но огромный письменный стол был так завален стопками различных документов, что больше походил на рабочее место простого писаря. Герцог же, внимательно пробегая глазами какой-то доклад, коротко взглянул на кланяющегося барона и буркнул:

– Садитесь, юноша.

Вопросы, которые он задавал Вильгельму, были довольно странными. Немного спрашивал о детстве и о том, как дети выжили при таком безалаберном отце. Поинтересовался у наследника, сколько стоит мешок пшеницы в этом году, на что вполне закономерно получил следующий ответ:

– Мешок?! – возникла неловкая пауза, во время которой герцог продолжал с интересом рассматривать смущенного юношу. – Каравай, ваша светлость, полтора медяка в этом году стоит, а мешок… Прошу прощения, но цен на пшеницу я не знаю.

Следующая серия вопросов касалась различных конских пород, потом немного обсудили седла всевозможных конструкций, а потом герцог неожиданно спросил:

– Скажите, барон де Кунц, желаете ли вы продолжать службу в армии? Или же через два года предпочтете вернуться и осесть у себя на земле?

Ни секунды не колеблясь, Вильгельм ответил:

– Конечно, я хотел бы остаться в армии.

Герцог на мгновение нахмурился, а потом спросил:

– А как же ваши земли?

От волнения Вильгельм даже поднялся со стула, встал по стойке “смирно” и ответил, глядя в глаза герцогу:

– Ваша светлость, я бы земли Паулю оставил. Жаль только, что сам он слишком мал пока. А только у него к хозяйствованию предрасположенность, Господом данная.

– Предрасположенность?! – герцог иронично заломил бровь, еще раз оглядел вытянувшегося в струнку барона и ответил: – Ступайте, барон, я подумаю.

Через три недели, когда герцог отбывал в Сольгетто, одним из сопровождающих его охранников был Вильгельм де Кунц.

Перед этим юный барон имел длительную беседу с сенешалем и точно знал одно: у него, у Вильгельма, есть около двух лет на то, чтобы решить свою судьбу. Через два года он может вернуться из столицы и начать управлять своими землями лично. Либо же, подписав доверенность на Пауля и оговорив доли с дохода, он сможет продолжать военную карьеру. Это было великолепное, замечательное, великодушнейшее предложение. Но даже тогда барон де Кунц совершенно точно знал: на земле он не осядет.

Впрочем, в столице не все и не сразу пошло гладко. Сперва герцог определил мальчишку-провинциала в королевскую гвардию, охраняющую дворец и парковую зону. Здесь в изобилии было юных баронетов и маркизов, вторых-третьих сыновей, пристроенных отцами.

Разумеется, в отличие от служивших уже гвардейцев, платили новичку сущие гроши. Но вовсе не это расстраивало Вильгельма. Первое время он с восторгом неофита надраивал пуговицы на парадной форме, точил и смазывал оружие, лично проверял на конюшне закрепленного за ним жеребца.

Однако довольно быстро выяснилось, что жизнь столичных гвардейцев – весьма скучная и неприятная штука. Дело не в том, что приходилось часами торчать на улице в любую погоду: как раз к этому юный барон был привычен. Дело было в том, что эти действия монотонно повторялись изо дня в день.

Проснулся, поел, надел парадную форму, отстоял вахту, снова поел и лег спать. Разумеется, у королевской гвардии бывали выходные дни, и несколько раз сослуживцы даже приглашали Вильгельма с собой в трактиры. Однако напиваться до беспамятства и потом скандалить ему не нравилось. Публичные девки вызывали какое-то странное чувство брезгливости, а конфликты и драки между сослуживцами по-пьяному делу добавляли скуки и раздражения.

К концу первого года службы, так и не рискнув напомнить герцогу о своем существовании лично, барон отправил письмо-прошение и с трепетом принялся ждать ответа. К его глубокому удовлетворению, похоже, герцог довольно быстро вспомнил, кто такой этот самый барон де Кунц. И уже через неделю юнец получил звание младшего капрала и новое место назначения для службы: крошечный приграничный городишко на границе с Шо-Син-Таем.

Торговля между странами тогда только-только зарождалась, но контрабандисты оценили новые возможности очень быстро, и маленькому гарнизону просто не хватало сил. Так что эта служба была совсем другой: частые бессонные дни и ночи, редкие погони. Зато тщательнейшее изучение не просто окрестностей, а расположения лесов-перелесков, горных троп, пещер и трещин, даже оврагов и канав – любых мест, где можно спрятать человека или товар.

Поток этих самых товаров, как легальных, так и контрабандных, рос достаточно быстро. Каждые несколько месяцев гарнизон приходилось увеличивать почти вдвое. И через четыре года, как раз при первых военных стычках Луарона с Сан-Меризо, барон де Кунц, отслужив полтора года старшим капралом и около двух лет лейтенантом, отправился по собственной его просьбе на границу с Сан-Меризо. Уже в звании капитана.

Для такой карьерной перестановки понадобилось несколько месяцев переписки и прошений о переводе. Но когда войска Сан-Меризо пересекли границу, разрешение было получено, и капитан Вильгельм де Кунц отбыл к новому месту службы.