Глава 23

Мерно гудели моторы нашего "комитетского" Дугласа DC-3. В кресле через проход похохатывал Седых, читая книжку сборник анекдотов карманного формата с названием на обожке " Похождения штандартенфюрера фон Штирлица (полковника КГБ Максима Максимовича Исаева) в тылу врага". Тоже мой откровенный стёб над историей. Благо знал много анекдотов про Штирлица и благодаря своим способностям смог вспомнить ещё. Всё записал и отдал в Политуправление, где их отпечатали. Книга уже стала бестселлером в Москве. И теперь мы попутным грузом везли большую партию на фронт. Бойцам в окопах будет над чем посмеяться, а смех это тоже оружие. А меня буквально грызло чувство тревоги. И всё из-за одного странного случая, о котором известно стало случайно.

В один из госпиталей в Москву на лечение был доставлен боец, который поведал другим бойцам в палате историю о том, как на позиции их батальона ночью вышли из-за линии фронта четверо подростков 12–14 лет. Трое мальчишек и девочка. Мальчишки такие все живые, шустрые, а девчонка какая-то заторможенная, будто бы сама не своя. Их сразу отправили в медсанбат, но они потребовали, чтобы их срочно проводили в штаб к самому главному начальнику. Ну их и привели в штаб полка, напоили горячим чаем с бутербродами, пока ждали начальство. Стоило появиться командиру полка вместе с начальником штаба и начальником разведки, как подростки выхватили откуда-то пистолеты и открыли огонь. В считанные секунды всё командование полка было уничтожено, а малолетние диверсанты, забрав у убитых автоматы, открыли из окон штаба ураганный огонь по всем, кого видели. Тогда то бойца и ранило. А вокруг началась паника. В конце концов поднятая по тревоге комендантская рота окружила здание штаба, а помещение забросали гранатами. Трое мальчишек были убиты, а девочка уцелела, спрятавшись за массивным сейфом. Её пытались допрашивать, но она лишь билась в истерике и кричала одну фразу; " Не смотрите на меня! Не смотрите на меня!". У неё так же обнаружили пистолет, но все патроны были на месте и из оружия не стреляли. Что было дальше, боец не видел. Его к тому времени унесли в медсанбат.

Эту историю услышал представитель особого отдела при госпитале и доложил об услышанном по инстанции, так как был приказ сообщать о всех странных случаях. Так эта информация дошла до меня. То, что дело тут не чисто я понял сразу. Тут же отправился к Сталину. Сталин очень неохотно отпустил меня на фронт, взяв обещание, что на рожон я не полезу.

В расположение штаба полка, где всё и произошло, приехали, в сопровождении БРДМ, БМП и взвода охраны на БТРе, уже под вечер. Охрана бдила во все глаза. Поздно, ребята, раньше надо было бдить. Недавно назначенный командир полка, майор Гуляев, доложил обо всём, что было ему известно.

— Странностей тут много, товарищ генерал-полковник. Из допросов уцелевшей девочки, её зовут Анна Пантелеева, ей 11 лет, стало известно, что они все воспитанники школы-интерната, расположенной в семидесяти километрах отсюда на той стороне фронта. Их не успели эвакуировать, а когда дали команду идти пешком, пришли немцы. С её слов, через несколько дней приехал какой-то человек в чёрном мундире. Его все слушались. Он отобрал несколько детей и по одному с ними беседовал. Она тоже попала в эту группу. Он заставлял смотреть ему в глаза и брал их за голову руками. Ей было очень страшно и у неё начался приступ. Она страдает эпилепсией. Потом она ничего не смогла вспомнить и пришла в себя уже когда её спутники начали стрелять. О них она сказала, что это были хорошие ребята, пионеры, хорошо учились. Почему они начали стрелять по красным командирам она не знает. Откуда у неё пистолет тоже ничего сказать не смогла.

— Мда. Всё страньше и страньше. А где находится этот интернат?

— Вот здесь, — Гуляев ткнул карандашом в карту.

— Почему их не вывезли до начала боевых действий? Ведь приказ об этом был разослан заблаговременно.

— Не могу знать, товарищ генерал-полковник, — Гуляев вытянулся передо мной.

— Ладно, с этим разберёмся. Девочка где?

— Мы её отправили в дивизию, а там пристроили в полевой госпиталь.

— Ясно. Дайте провожатого до штаба дивизии. Мы выезжаем немедленно.

— Может заночуете, товарищ генерал-полковник. Поздно уже. А утром пораньше выедете.

— Никак невозможно, майор. Каждая минута на счету.

До штаба дивизии доехали в кромешной темноте, поставив на уши всех. Доклад начальника особого отдела дивизии мало чем отличался от уже услышанного от майора Гуляева. Девочка находилась в рядом расположенном госпитале под присмотром врачей. Вела себя спокойно, как обычный подросток её возраста. Помогала санитаркам ухаживать за ранеными.

Переночевав в штабе, утром отправились в госпиталь. Седых, теперь уже майор госбезопасности и мой адъютант, выловил пробегавшую мимо молоденькую медсестричку и поинтересовался у ней, где привезённая девочка.

— Анютка, что-ли? Так она с утра всегда в перевязочной помогает.

— Она там что, раненых перевязывает? — удивился я.

— Да нет, что вы, — засмеялась девушка, — она там поёт и раненым не так больно.

— В каком смысле поёт? — переспросил Седых

— Ну как же! Она поёт песни, а раненые говорят, что когда она поёт им не так больно перевязки делать.

— Спасибо, девушка, — поблагодарил я, — сходим послушаем вашу певунью.

Искать долго не пришлось. Из одной из палаток доносился красивый голос, певший "Прекрасное далёко". Я жестом остановил Седых и один прошёл в палатку. Внутри было отгорожено ширмами несколько отсеков, и из одного из них доносилась песня. Перед входом в перевязочную сидели и стояли легкораненые бойцы. Увидев меня они было начали вставать, но я приложил палец к губам и жестом показал им, чтобы не обращали на меня внимания. Заглянув за ширму я увидел довольно симпатичную девочку, одетую в подшитый по её размеру белый халат с белой шапочкой на голове.

— Здравствуйте! — поздоровался я, — позвольте ненадолго украсть у вас эту юную особу.

Девочка испуганно вздрогнула и прекратила петь. В тот же миг сидевший на кушетке раненый громко застонал.

— Выйдите немедленно, — шикнула на меня делавшая перевязку медсестра. — вы нам мешаете и отвлекаете Аню. Пой, Анечка, — ласково обратилась она к девочке, — а вы ждите на улице окончания перевязок.

И только тут я посмотрел на девочку в ментальном зрении. Никакой чёрной паутины в области головы у неё не было, но были едва заметные потемнения. Зато аура сияла просто ослепительным светом, лаская своими лучами перевязываемого бойца. Девочка опять замолчала и внимательно посмотрела на меня, словно почувствовав мой ментальный взгляд. Аура слегка изменила цвет на менее яркий и раненый опять застонал.

— Да выйдите вы уже наконец, — прикрикнула на меня медсестра. Я поспешно вышел из палатки.

— Вот что, Олег, — обратился я к подошедшему адъютанту, — разыщи-ка мне конфет каких-нибуть или шоколада. И вообще чего-нибуть сладкого к чаю.

— Сделаем, командир, — удивлённо сказал Седых и умчался в сторону штаба.

Примерно через полтора часа перевязки закончились и из палатки вышла Аня в сопровождении выгнавшей меня медсестры. За это время она несколько раз перепела весь репертуар моей сестры. Медсестра, увидев кого она так грубо выгоняла из перевязочной, смутилась.

— Извините, товарищ генерал.

Я уже хотел было ответить, что, мол, не стоит извиняться и что она была в своём праве, как вмешалась Аня.

— Не бойтесь, тётя Катя. Это хороший человек, от него свет чистый идёт.

— Анечка, ну что ты такое говоришь. Какой ещё свет?

— Вы не беспокойтесь, — прервал я медсестру Катю, — нам с Аней надо поговорить.

Мы сидели в выделенной нам в штабе комнате и втроём пили чай. Седых где-то умудрился раздобыть горсть ирисок "Кис-кис" и десяток конфет "Гулливер". Кстати не дешёвые конфеты и достаточно редкие в эти годы. Аня с удовольствием хрустела вафельками из конфет и запивала сладким чаем.

— Анют, а ириски почему не берёшь? — спросил Олег.

— А их с чаем не вкусно. Их так вкуснее защёкать.

— Аня, расскажи, пожалуйста, ещё раз, что с вами произошло? — попросил я, когда девочка допила чай и доела конфеты.

Она вздохнула как-то по взрослому и начала свой рассказ.

Их интернат должны были вывезти ещё до начала войны, но машины забрал для своих нужд какой-то начальник. Директор долго куда-то звонил и ругался, но всё без толку. Когда началась война, то в первый же день на один из корпусов упал подбитый немецкий самолёт. К счастью никто не пострадал, так как корпус использовали в последнее время как склад. Все очень испугались, а директор опять кому-то звонил и требовал машины. Ему их пообещали, но так и не прислали. Немцы появились на территории интерната внезапно, когда директор уже распорядился готовиться идти пешком. Они опоздали буквально на пару часов. Директора и нескольких воспитателей-мужчин куда-то увели и вскоре с той стороны раздались выстрелы. Детей согнали в один корпус. Вскоре приехал какой-то важный господин в чёрной форме и к нему начали водить по одному воспитанников. Он выбрал четверых, в их число вошла и Аня, а остальных отправил обратно. Оставшихся он по одному брал руками за голову и долго пристально смотрел в глаза. Когда очередь дошла до Ани, то она очень испугалась и у неё начался приступ. В этот момент в голове у неё, по её словам, словно гром громыхнул и она упала на пол. Немец что-то пробормотал и ушёл, покачиваясь словно пьяный. Что было потом Аня не помнит. В себя пришла когда началась стрельба. Испугавшись забилась в угол за сейф, что её и спасло. Откуда у неё взялся пистолет за поясом она не помнит. Уже в госпитале раненые заметили, что когда она поёт, то становится легче. Она и стала им петь свои любимые песни.

— Анют, скажи, ты мне веришь? — спросил я.

— Конечно верю, — без какого-либо сомнения ответила она, — от вас свет добрый идёт.

— А ты от всех свет видишь?

— Нет, только от некоторых. Вот от него света не вижу, — она показала рукой на сидящего в сторонке Седых, — зато у него дракончик красивый.

Оп-па! Да она одарённая видящая. Да ещё, похоже, с даром целительства.

— Скажи, Анют, а у тебя уже здесь приступы были?

— Неа. Я вылечилась. Захотела чтобы их больше никогда не было и всё прошло. А ещё мне что-то в голове мешало. Я захотела чтобы это исчезло и оно исчезло. А ещё я видела у одного военного здесь какую-то чёрную блямбу в голове. Я хотела ему помочь, но он куда-то ушёл.

— Когда ты это видела? — вскинулся я.

— Утром когда шла в перевязочную.

— А как это военный выглядел? Может как-то отличался от других?

— У него на поясе ножик такой длинный красивый висел.

— Олег, срочно аккуратно и без шума выясни кто это такой, — мой адъютант выскочил за дверь.

— Аня, ты сказала, что мне веришь, — она кивнула, — ты не будешь против, если я тоже положу свои руки тебе на голову?

— Не буду. Я знаю, что вы ничего плохого мне не сделаете.

Я передвинул табурет к ней поближе и, положив ладони на её виски, прикрыл глаза.

" — Герр Штаубер, зачем вам вообще понадобились эти ублюдки? Вы действительно думаете что они будут послушны вашей воле?

— Вы напрасно сомневаетесь, господин майор. Эти, как вы выразились, ублюдки, лишь первые ласточки, первые вестники нашей будущей победы. Представьте что будет, когда мы заполоним тылы русских тысячами детей и подростков, каждый из которых является нашим послушным оружием. Не вызывающие никаких подозрений они проникнут повсюду и в назначенный час нанесут удар. Нашему доблестному Вермахту останется лишь загнать неуправляемые толпы этих русских унтерменшей в лагеря и утилизировать. В ведомстве рейхсфюрера Гиммлера этому эксперименту уделяется особое внимание и задача Абвера оказать нам полное содействие.

— За нас не беспокойтесь. Абвер никогда не подводил, не подведём мы и сейчас. Однако ваш спутник смог обработать лишь этих четверых и слёг. А вы говорите о тысячах. Или у вас есть ещё сотня-другая таких специалистов?

— Такие специалисты на вес даже не золота, а бриллиантов и сколько их имеется на самом деле не знает никто, кроме высших чинов. Из "Аненербе" меня заверили, что через пару недель он встанет на ноги и будет в полном порядке. Эти неполноценные расы черезвычайно сложный материал для работы.

— Ну, будем надеяться что он поправится. А ваших подопечных завтра же доставим к линии фронта и поможем попасть к русским. "

Я убрал руки с головы Ани и, встав с табурета, прошёлся взад-вперёд. Значит "Аненербе" тоже как и иллюминаты имеет возможность создавать марионеток. Или, может, само "Аненербе" было, своего рода, дочерней фирмой иллюминатов по производству марионеток на территории Германии? Вопросов больше чем ответов. И на большинство из них найти ответ можно лишь там, за линией фронта. А послать туда, кроме самого себя, мне некого. Никто кроме меня не сможет противостоять марионеткам ордена. Придётся связываться со Сталиным и отпрашиваться в рейд.

— Командир, я нашёл его, — в комнату ворвался Седых, — это командир роты связи старший лейтенант Шаповалов. Носит на поясе кортик.

— Пойдём, побеседуем с этим лихим комроты. Анюта, ты пойдёшь с нами.

Искомый нами человек нашёлся в курилке за штабом. Он весело смеялся чьей-то шутке и время от времени поглядывал по сторонам. В области головы у него было отчётливо видно знакомую уже чёрную паутину. Правда была она значительно тоньше чем те, что ставил ликвидированный мной "брат Юлиус".

— Товарищ старший лейтенант, подойдите, пожалуйста, — окликнул я его.

— Товарищ генерал-полковник, старший лейтенант Шаповалов по вашему приказанию прибыл, — отчеканил он, чётко бросив руку к козырьку фуражки.

— Пройдёмте со мной, старший лейтенант. У меня есть к вам пара вопросов, — не хотелось бы светить перед таким количеством свидетелей свои способности.

— Но, товарищ генерал-полковник, мне приказано ждать вызова к начальнику штаба.

— Ничего, с начштаба я договорюсь, — я поворачиваюсь к нему спиной и делаю пару шагов. Сзади раздаётся хэканье и глухой удар. Обернувшись я увидел лежащего на земле скрюченного старшего лейтенанта и стоящего над ним и потирающего кулак Седых.

— К ножу руку потянул, сука, — сплюнул Олег.

Дальше произошло то, что заставило меня замереть в изумлении. Аня подошла к лежащему на земле и, присев рядом с ним, положила свои ладони ему на виски. Голову окутало ослепительное сияние и когда оно немного потускнело в ментальном зрении хорошо стало видно как начала медленно истаивать чёрная паутина. Старший лейтенант вдруг забился в конвульсиях, его аура тревожно замерцала. Анюта едва успела отскочить в сторону. Кто-то закричал, — У него приступ! Доктора быстрее позовите!

Но услуги доктора не понадобились. Мужчина вытянулся и, расслабленно обмякнув, ровно задышал. Через минуту он открыл глаза и ничего не понимающим взглядом огляделся вокруг.

— Где это я? Что со мной было?

— Вы помните кто вы и что с вами произошло? — спросил я.

— Да. Я Шаповалов Арсений Сергеевич. Командир роты связи. Вы приказали идти следом за вами, я пошёл, а потом…,- старший лейтенант застонав схватился за голову и, до скрежета стиснув зубы, застонал, — Головааааа!!!

Аня опять подошла к нему и ладошкой погладила по голове.

— Сейчас пройдёт.

Шаповалов отпустил голову и благодарно кивнул девочке.

— Вы можете встать, старший лейтенант?

Он тяжело поднялся и встал, чуть покачиваясь.

— Олег, помоги ему дойти. Идёмте, товарищ Шаповалов, нам теперь действительно надо поговорить.

Сканирование памяти рассказало о многом. Инженер радиозавода Шаповалов в 1934 году был с группой товарищей отправлен в командировку в Германию для изучения достижений в области радиотехники. Там он отстал от группы и попал в лапы спецов из "Аненербе". Его быстро обработали и сделали марионеткой. Ему в сознание была внедрена программа на убийство высокопоставленных служащих и руководителей советского государства. Моё фото на трибуне Мавзолея он видел и когда увидел меня в живую, сработала закладка. К сожалению лица того, кто внедрял ему эту самую закладку он не видел.

— Так, — я побарабанил пальцами по столу, — Олег, найди начальника особого отдела. Пусть выделит пару надёжных человек для сопровождения товарища Шаповалова в Москву в Институт Экспериментальной медицины. Сопроводительное письмо туда я напишу. Не волнуйтесь, товарищ старший лейтенант, — остановил я уже готового возразить Шаповалова, — Это необходимо для более полного вашего обследования. У них хорошее оборудование и прекрасные специалисты, а с вашим провалом в памяти надо разобраться. Думаю что задержитесь вы там ненадолго. Да, Олег, особо подчеркни, что сопроводить это не отконвоировать. Дополнительно пусть выделят ещё одну сотрудницу-женщину для Ани. Её нужно отвезти ко мне домой. Жене тоже напишу письмо. Теперь с тобой, Анютка, — обратился я к сидящей тихо как мышка в углу девочке, — Ты знаешь кто исполняет песни, которые ты пела?

— Конечно знаю, — удивлённо ответила она, — это Настя Головина. Я смотрела все-все её киноконцерты, которые показывали у нас в клубе и слушала все-все её пластинки. Больше всего мне понравился фильм про новогоднюю ёлку в Кремле. Он был цветной и там всё так красиво.

— А хочешь познакомиться с Настей?

— Конечно хочу. А как?

— Настя моя родная сестра и я хотел бы, чтобы ты погостила у нас дома некоторое время, если ты не против.

— Ух ты! Я правда увижусь с Настей? — девочка аж подпрыгнула от восторга.

— Конечно увидишься. Думаю что вы с ней подружитесь. Но ты должна пообещать мне, что никому не скажешь о своих необычных способностях.

— Я обещаю. Никому-никому не скажу.

Шаповалова временно разместили в отдельном помещении, а Аню отправили в госпиталь попрощаться с медсёстрами и врачами под присмотром довольно миловидной сержанта госбезопасности, которой поручили заботу о девочке.

Сам я отправился в комнату ЗАС[54] и связался по ВЧ-связи[55] со Сталиным.

Разговор был очень тяжёлым. Сталин ни в какую не хотел отпускать меня в рейд за линию фронта. Убедить его удалось с огромным трудом.

— Товарищ Сталин, есть два решения вопроса. Первый это дать мне возможность разобраться на месте с этим интернатом и, по возможности, захватить либо уничтожить представителя "Аненербе". И второй; нанести массированный бомбовый удар и сжечь там всё и всех. Вы готовы отдать приказ авиации бомбить наших советских детей? У нас осталось слишком мало времени. Возможно их специалист по зомбированию уже очухался и сейчас обрабатывает очередную партию детей.

Сталин надолго замолчал. Через некоторое время он сказал глухим голосом.

— Один ты туда не полезешь.

— Я не самоубийца, товарищ Сталин. Подберу здесь людей и сегодня ночью организуем заброску.

— Людей тебе пришлём. Думаю что к вечеру они будут уже у тебя. Сам не рискуй понапрасну и в самое пекло не лезь. Это приказ, товарищ генерал-полковник. Вернись живым.

— Есть вернуться живым.

Сталин не прощаясь положил трубку.

Обещанные люди прибыли когда начало смеркаться. На поле возле штаба дивизии сели два вертолёта ЯК-40В и звено из пяти ударных Ми-28. Из яковлевских вертушек высыпали бойцы в камуфляже и один из них побежал в нашу сторону. Ба, знакомые всё лица. "Дядя Вася" собственной персоной. Я облапал не успевшего что-либо сказать Маргелова.

— Ну, здравствуй, Василий Филиппович! Рад тебя снова видеть. Не удивляйтесь, полковник, — обернулся я к стоящему рядом командиру дивизии, — мы с товарищем Маргеловым с самой финской не виделись.

Полковник понимающе с улыбкой кивнул.

— Товарищ генерал-полковник, — отрапортовал будущий, надеюсь, командующий ВДВ, — майор Маргелов с батальоном специального назначения прибыл в ваше распоряжение.

Высадка и последующий штурм интерната прошли успешно. С воздуха нас прикрыли, помимо звена "Ночных охотников", ещё и полк лёгких штурмовиков Та-3, нанёсший удары по близлежащим немецким частям. Ночные истребители барражировали в высоте на случай появления вражеской авиации. Всё прошло почти идеально. Детей смогли эвакуировать всех. К счастью больше ни кто из них не подвергался зомбированию. Большим минусом было то, что представителя "Аненербе" в интернате не оказалось. За несколько часов до нашего появления он выехал в Варшаву для дальнейшего восстановления. Видимо сильно его Анютка приложила.

Нас подловили на возвращении. В последний "летающий вагон" мы битком загрузили оставшихся детей, а сами заняли оборону в ожидании следующего борта. Места в этом для нас уже не было. За нами должен был прилететь транспортный Ми-4. Он и прилетел. Не успели мы отлететь от интерната подальше, как по борту вертолёта защёлкали пули. Откуда-то сверху явственно потянуло гарью. Вертушка резко пошла вниз. Приземление мягким назвать было никак нельзя. Едва мы успели выскочить из горящего вертолёта, как раздался взрыв. Меня подхватило взрывной волной и швырнуло на ближайшее дерево. Последнее, что я запомнил перед тем, как потерять сознание, был сильный удар в лицо.

Сознание включалось постепенно. Первым заработал слух и услышанное мне не понравилось. Говорили по-немецки.

— Господин обер-лейтенант, здесь ещё один выживший русский, но он в таком виде, что долго не протянет. Может пристрелим его, чтобы не таскать на себе эту грязную русскую свинью?

— Отставить, ефрейтор. Гауптман приказал тащить всех кто уцелел. Так что возьмите помощников и несите этого русского к машине.

Меня подхватили как мешок и куда-то понесли. Тело я совсем не чувствовал. Но хуже всего было то, что я не ощущал вообще ничего в ментальном зрении. Я и саму ментальную энергию не ощущал. Как будто её вообще не было. Пустота. Где-то внутри меня зародилась паника. Зародилась и сразу пропала, сменившись дикой болью во всём теле. Меня зашвырнули, видимо, в кузов автомобиля. От удара всё тело пронзило будто бы раскалённой иглой. Я едва не потерял сознание. Правая сторона, по ощущениям, была вся повреждена. Рука, нога, рёбра. Болело всё. И всё это при том, что глаз я не чувствовал. Есть ли они у меня вообще? Холодная волна прокатилась по телу. А что если я лишился глаз? Кому я такой нужен, слепой и без своих сверхспособностей? Уж лучше смерть. Как ни странно, но от этой холодной волны боль утихла. Мотор завёлся, в кузов запрыгнули несколько человек и машина тронулась с места.

Ехали не долго. Протащили куда-то по ступеням вниз, лязгнул засов и меня зашвырнули внутрь какого-то помещения. Не упал на пол я лишь потому, что меня подхватили чьи-то руки и бережно уложили на пол.

— Ты откуда, браток? — раздался шёпот. Я попытался ответить, но не смог разлепить губы.

— Ты погодь. Сейчас лицо протру. Ты весь в кровищи.

Лица коснулась мокрая холодная тряпка. Это принесло некоторое облегчение. До этого чувствовал на лице лишь жжение и зуд.

— Вот, так то лучше.

— Спасибо, — прохрипел я, — что у меня с глазами?

— А хрен его знает, что у тебя с глазами. Не видно глаз, заплыло всё. Сейчас холодный компресс сделаю, может гематома и сойдёт.

— Врач?

— Фельдшер. Перед самой войной мобилизовали на сборы. А до того в посёлке фельдшером работал. Ты как догадался?

— Словечки характерные.

— Ну вот, — на глаза легла холодная мокрая материя, — теперь полегче будет. Сам то откуда будешь?

— Оттуда. Десантник я, — характерный камуфлированный комбинезон, хоть и без знаков различия, всё равно не скроешь, — Детей мы вывозили. А вообще, где мы?

— Так это значит ваша работа? Молодцы. Слышал как фрицы об этом меж собой говорили. Я по ихнему понимаю хорошо. У нас в посёлке немцев много жило, от них и научился. Я под Саратовом жил. А где мы не скажу. Сам не знаю. Нас троих сюда из лагеря пару часов назад привезли. Ещё и отбирали тех, кто покрепче.

— Троих? А остальные где?

— Все здесь. Сидят слушают. Тихо! — шикнул фельдшер. — Вроде опять идут.

Опять лязгнул засов и в дверь забросили ещё одного "постояльца".

— Сучары! — донёсся до боли знакомый голос.

— Во, ещё один десантник, — удивлённо в пол голоса сказал фельдшер.

— Ещё один? — спросил новенький голосом Василия Маргелова, — а кто ещё?

— Василий? Живой? Это я, Виктор.

— Виктор? — вопросительно произнёс Маргелов и тут же бросился ко мне, — Това…

Я наощуп схватил его за комбинезон и притянул к себе.

— Без званий, — прошипел ему на ухо.

— Угу, понял, — я прямо явственно увидел как он кивнул, — я ж думал все погибли.

— Меня взрывом отбросило и вырубило, а немцы нашли и сюда приволокли. Не знаешь, где мы?

— Да там же, откуда и улетали. В интернате мы.

— Хреново, — я задумался. Похоже немцы решили использовать нас как подопытных кроликов. Об этом говорит и тот факт, что из лагеря привезли троих крепких пленных. Теперь дождутся возвращения специалиста по зомбированию и примутся за нас всерьёз. Остаётся надежда на то, что удастся сбежать. Без своих способностей и с неработающей правой половиной тела я ему противостоять не смогу. Так обдумывая наше незавидное положение я неудачно пошевелился. Тело пронзила острая боль. Я застонал. Ко мне тут же бросился Василий и фельдшер. Кстати, надо узнать его имя. Да и с другими двумя познакомиться.

— Тихо, тихо. Где болит?

— Вся правая сторона. Похоже руку сломал и рёбра. И ногу не чувствую.

— Ты полежи, а я посмотрю. Где сильно заболит скажешь.

Руки начали ощупывать мою правую сторону тела. Прикосновения я чувствовал как сквозь вату. Боли не было. Вернее она была, но тупая и ставшая уже привычной. Но стоило коснуться плеча, как меня словно молнией шарахнуло. Я аж дугой выгнулся. Компресс слетел с глаз и брызнули слёзы.

— Кхм! На самом деле не так всё и страшно. Наощупь переломов вроде нет. Ты просто отшиб всю правую сторону. Рука тоже не сломана. Вывихнул ты её из плеча. Надо вправлять, так что терпи. — с этими словами этот саратовский вивисектор с силой дёрнул мою руку, одновременно её слегка подкручивая. В глазах вспыхнули звёзды и я провалился в забытьё.

Без сознания я пробыл не долго. Придя в себя услышал как Василий Маргелов вполголоса переругивается с фельдшером.

— Василий, оставь этого садиста в покое. Живой я.

Маргелов тут же бросился ко мне.

— Виктор, ты как?

— Не дождётесь, — рука, как ни странно, почти не болела и пальцы на ней шевелились.

Так прошло десять дней. Нас с Маргеловым пару раз выводили на допрос. Немцев интересовало, кто отдал приказ о штурме интерната и откуда о нём стало известно. Мы, заранее договорившись, в один голос утверждали, что операцией командовали люди из КГБ, а нас в подробности не посвящали. Мне дали пару раз по морде, добавив колера на мою и без того разукрашенную физиономию. Как я понял из разговора немцев между собой, особо бить нас запретили. Мы были нужны относительно целыми.

С собратьями по несчастью тоже познакомились. Фельдшера звали Андреем Ивлиевым, ещё двое пехотинцев Фёдор Афанасьев и Павел Косец. Андрей попал в плен, когда немецкие танки неожиданно появились в расположении их медсанбата. Всех раненых, кто не мог ходить и кого не успели вывезти, перекололи штыками, а остальных согнали в колонну и погнали в тыл. Тех, кто падал и не мог идти тут же либо пристреливали, либо закалывали штыком. Фёдор с Павлом остались с заслоном прикрывать отход батальона. Немцев задержали, но их накрыли миномётным огнём и обоих контузило. Пришедшие немцы так же собрали уцелевших и отправили в лагерь. Я представился им как Виктор Гольцов, а Маргелов как Василий Марков.

Как-то зашёл разговор об их жизни в лагере, где я услышал упоминание о полицаях. Оказывается и такие появились уже. Мы хоть перед войной и постарались вывезти максимум населения из районов возможных боевых действий, но всех просто физически не смогли. Кроме того многие убегали и прятались от представителей Советской власти в лесах. Кто по неведению, а кто и сознательно, собираясь потом поживиться в оставленных домах. Вот из таких немцы и начали формировать вспомогательную полицию. Приезжали вербовщики и в лагерь. Обещали свободу, деньги, землю после победы Германии.

— И что, кто-то согласился? — спросил Василий.

— Со всего лагеря человек семь падлюк набралось, обиженных на Советскую власть, — эмоционально ответил Андрей.

— А остальные?

— А что остальные? Остальные от Советской власти ничего плохого не видели, только хорошее. Был один момент, когда силком погнали всех в колхозы, так потом исправились. Теперь в колхозы люди сами стремятся. А кто не хочет, так тем пожалуйста, создавай сельхозартель и работай сам. А тебе и льготы, и кредит на технику, семена, удобрения. У меня брательник семейную артель открыл. Землю взял, пару мотоблоков, трактор перед самой войной собирался в кредит брать. Так ему почёт и уважение. У него и бычки и птица лучшие в районе. За что же на Советскую власть обижаться?

— У нас в Белоруссии тоже самое, — вступил в разговор Павел Косец, — поначалу много народа раскулачили да в Сибирь оправили, а потом стали письма приходить от тех, кого увезли. Их почти всех освободили, оставили лишь мироедов, кто людской труд эксплуатировал, да ещё и подъёмные выдали, чтобы устроились на новом месте. А ещё, писали, от налога освободили на несколько лет и мотоблоки за счёт государства выдали. Так у нас кое-кто сам захотел переехать. А им и с переездом помогли и на месте устроили и землю дали. Я сам на Целину собирался, да война началась.

На десятый день в наш подвал вошли четверо эсэсовцев и с ними офицер. Он, брезгливо морщась, обвёл нас взглядом и ткнул пальцем в меня.

— Этого.

Меня вывели в коридор, скрутили руки за спиной и повели наверх.

— Вот, профессор, вам материал для обработки. Это один из тех, кто похитил и вывез всех наших подопытных. Вы как себя чувствуете? Восстановились после прошлого раза?

— Благодарю, герр Штаубер, я полностью восстановился. Поездка пошла мне на пользу. Вы не можете представить себе, какой заряд сил даёт таким как я посещение зала Грааля в замке Вавельсбург[56]. Я будто бы заново родился.

— Я рад за вас, профессор. Надеюсь всё у вас получится успешно. Мы слишком отстали от графика и из Берлина уже выразили недовольство.

— Я уверен, что всё будет идеально. Можете так и доложить вашим кураторам. А теперь подготовьте подопытного и, пожалуй, начнём. Не будем терять времени.

Меня буквально распяли на чём-то похожем на крест, крепко притянув специальными скобами руки и ноги, при этом наплевав на то, что правая рука у меня находилась на перевязи и была плотно примотана к телу. Плечо вновь пронзила острая боль, от которой я заскрипел зубами.

— О, фам польно? Через цвай минут вы сабывать о боль. Вы сабывать о всех проплем.

— Да пошёл ты, сука! — я попытался повернуть голову, чтобы плюнуть в этого профессора, но голова тоже была плотно зафиксирована. Самым хреновым было то, что мои ментальные способности не восстановились. Многочасовые медитации так и не помогли. Ментальной энергии во мне не было абсолютно.

— Не нато много эмоций. Нато спокой, — немец зашёл сзади и положил ладони мне на голову. Пару секунд ничего не происходило, а затем я почувствовал, как чёрное, холодное, мерзкое щупальце вползает в мой сознание и я никак не могу этому противостоять. Меня охватила паника и я заорал. Заорал от бессилия. Если из меня сделают марионетку, то немцы смогут получить всю ту информацию, которую я принёс с собой из другого мира. В попытке сделать хоть что-то, я собрал всю свою волю. Где-то в глубине сознания зажглась крохотная звёздочка. Уже погружаясь в пустоту безвременья я направил её навстречу тьме, заполняющей мою сущность.

Я уже не увидел, как упал, содрагаясь в конвульсиях, немецкий профессор из "Аненербе". Я не чувствовал, как меня волоком тащили обратно в подвал и моя голова билась о ступени. Я не видел и не слышал, как, спустя ещё два дня, наверху началась ожесточённая перестрелка. Я не видел Олега Седых, ворвавшегося с автоматом в руках в нашу камеру. Я ничего этого уже не видел и не слышал. Тьма окружала меня. Тьма и Пустота.