Глава 15

– Варвара Николаевна! – Из-за скудного освещения его улыбка показалась Воронцовой приторно-хищной, а вовсе не забавной, как случалось прежде. – А что же это вы делаете здесь в одиночестве? – Его взгляд забегал по ряду дверей, мимо которых он шёл. Вероятно, Зимницкий думал, что собеседник Вари сбежал через одну из них. – Кажется, я слышал мужчину?

– Вам почудилось, Павел Ильич, – бесстрастно ответила Варя, поднимаясь со скамьи, будто насиделась и уже собралась уходить. – Здесь везде слишком шумно и душно. Танцы в неудобных нарядах меня порядком утомили. Вот я и вышла из зала, чтобы немного прийти в чувства.

Зимницкий остановился в трёх шагах от неё. Ровно посреди коридора, словно намеренно преграждал путь. Поставил перед собой трость и упёрся в неё обеими руками.

Костюм на нём был зеленовато-серым, слегка старомодным, но великолепного качества, как всегда. Для него, человека невысокого и с нестандартной фигурой, вся одежда шилась исключительно на заказ и в лучших ателье Берлина. Наряды помогали ему создавать изысканный образ утончённого аристократа. Иначе Павел Ильич смотрелся бы просто милым, слегка круглым мужчиной в годах, с залысинами, кустистыми бровями и презабавными пушистыми бакенбардами.

– Вечно вы, сударыня, оказываетесь там, куда приличной девушке ходить не следует, – нарочито ласково пожурил он. – Ваша начальница знает о том, что вы покинули залу в непозволительном одиночестве?

– Почему вы без карнавального костюма, ваше превосходительство? – вопросом на вопрос ответила Варя, невозмутимо складывая листки со списками.

Каждый раз, когда она наклонялась, бусы-рясны мягко постукивали друг о друга.

Зимницкий проследил за её движениями. Нахмурился.

– Всё же развлечение с переодеваниями более подходит для молодёжи. А я слишком стар для подобного лицедейства потехи ради. – Он кивнул на бумаги в её руках. – Читали любовное послание тайком, смею предположить?

– Фи, как низко. Как дурно вы обо мне думаете, Павел Ильич. – Воронцова осуждающе поджала губы. А затем нахмурилась и спросила: – А почему вы никогда не надеваете форму и награды на светские мероприятия? Вы ведь воевали в Русско-турецкую и дослужились до генерал-майора. Папенька много мне рассказывал о вашей отваге. Все ваши награды оправданны. К чему же ненужная скромность?

Зимницкий досадливо покачал головой. Он продолжал улыбаться, но взгляд сделался жёстче.

– К тому, что война – это прежде всего кровь, жестокость и страдания. И некоторые награды лишний раз напоминают о том, что хочется позабыть навсегда, – сухо признался Павел Ильич.

Он поиграл пальцами на рукояти трости, поудобнее перехватывая её, но с места не сдвинулся.

Варя же, напротив, неспешно прошлась от скамьи к противоположной стене и обратно.

– Где же вы служили?

– Под Плевной.

– Занятно, – протянула она и остановилась напротив Зимницкого, который не сводил с неё взгляда, точно кот с мыши. Даже голову чуть пригнул, когда Варя напрямую спросила: – Значит, при Шипке вас не было? Но когда же вы, в таком случае, успели познакомиться и, более того, не поладить с Борисом Ивановичем Обуховым?

Лицо Зимницкого помрачнело.

– Не возьму в толк, о чём вы, mon ange. Вы, вероятно, и вправду перетанцевали. Позвольте проводить вас в зал к вашей начальнице, покуда вам не сделалось хуже.

Он шагнул к ней и протянул руку, но Варя отпрянула.

– Не приближайтесь ко мне, иначе закричу, – сердито предупредила она. – Вам не кажется, Павел Ильич, что пришла пора открывать карты?

Он засмеялся натянутым, старческим смехом, похожим на кашель.

– Для чего вы меня искали на самом деле? – громче спросила Воронцова таким тоном, словно вовсе не испытывала страха, но на деле чувствовала, как каждая жилка внутри дрожит натянутой струной.

– Я заметил ваш уход и решил выяснить, куда вы направились, чтобы уберечь вас от неизбежных ошибок молодости, – без запинки ответил Зимницкий. – Вижу, я переживал не зря. Вы слишком склонны к необдуманным поступкам. Ходите где ни попадя. Не стесняетесь дерзить старшим. Не выказываете должного уважения. Вижу, папенька вас чересчур распустил, да и в институте к подобным выходкам относятся с невероятной небрежностью. Следует подать жалобу. Возмутительно.

Последнее слово он почти выплюнул, кривя полные губы в брезгливо-недовольном выражении. Но Варя сохранила спокойствие.

– Мне всё известно, Павел Ильич.

Зимницкий изобразил недоумение. Даже причмокнул совершенно по-рыбьи. Он по-прежнему перекрывал путь к лестнице, и единственный источник света в коридоре оставался за его спиной. Из-за этого пушистые бакенбарды Зимницкого просвечивали ореолом, а округлившиеся глаза казались выпученными. Вид он имел больше комичный, нежели угрожающий, но Варя отлично понимала теперь, сколь лжива бывает безобидная внешность.

– Не возьму в толк, о чём вы. – Павел Ильич тряхнул головой, и его обвисшие щёки, напоминающие бульдожьи, колыхнулись вместе с ним.

Он шагнул было к ней, но Воронцова отступила, давая понять, что приблизиться не позволит.

– А я объясню вам. – Она подняла сжатые в руке бумаги. – Здесь сказано, что вы состоите в одном дворянском клубе, который имеют удовольствие посещать и другие важные люди. Например, Александр Петрович Куракин, Борис Иванович Обухов и Карл Эдуардович Драйер.

Зимницкий насмешливо фыркнул.

– Посещал, посещаю и буду посещать – то ни для кого не секрет, – невозмутимо парировал он, а затем насмешливо прищурился. – Ваш папенька, к слову, тоже там временами появляется, когда не загружен делами и желает поиграть в карты или шахматы.

Но Варя проигнорировала замечание о её собственном отце и продолжила:

– А вот здесь – иной список. В нём указано, что делами вашей фабрики и складов заведует некто Давыдов Самуил Христофорович.

– Так и то не тайна, – улыбка Зимницкого сделалась шире. – Самуил Христофорыч – человек исполнительный и опытный. Он много чьи дела ведёт.

– Это так, – Варя кивнула. – Перечень фамилий довольно длинный. Но только, если сравнивать два этих списка, в клуб вхожи лишь вы да ещё пара человек. А значит, историю про дуэль между Обуховым и Куракиным, а ещё про брошь «Красный кардинал» вы вполне могли услышать там. Это вы стоите за её кражей. Вы, Павел Ильич, – тот самый кукловод, привыкший делать грязную работу чужими руками.

Лицо Зимницкого вмиг сделалось чернее тучи.

– Вздор! Что за нелепые обвинения я слышу? Какая-то брошь! Кража! Чем вообще вы занимаетесь в вашем институте? Мы столько лет знакомы! Вы выросли на моих глазах! И смеете обвинять меня в низости, смысла которой я вовсе не понимаю!

Под конец он почти кричал. Но Варя оставалась невозмутимой. Отчего-то чем сильнее выходил из себя собеседник, тем увереннее она себя ощущала.

– Я тоже сомневалась. Более того, даже в расчёт вас не брала. – Она медленно пошла от стены к стене, на ходу размышляя вслух: – Поначалу я подозревала Баранова, у которого был серьёзный повод ненавидеть графа Обухова. – Она скользнула взглядом по шторе, за которой по-прежнему тихо стоял Герман, слушая их разговор. Варя очень надеялась, что младший Обухов не сорвётся и ей не помешает. – Но затем всё, что я выяснила, сложилось в единую картину.

Варя глянула на Зимницкого, который брезгливо скривился, словно она сошла с ума и бредила.

– Прекратите позориться, Варвара Николаевна, – отчеканил Зимницкий. – Придите в чувства, и давайте уже вернёмся в зал, покуда вас не хватились и не случился скандал.

Вот только Воронцова и не думала останавливаться.

– Вы использовали слабости жадного и азартного Давыдова, чтобы привлечь его к делу и заручиться помощью человека, который водит совершенно разнообразные знакомства по долгу службы и личным увлечениям. – Она принялась загибать пальцы. – Далее. Вы надавили на бедную Эмилию Драйер, потому что знали о долгах её отца, ведь наверняка он занимал и у вас, но отдавать, увы, привычки не имеет. А вот робкая Эмили, напротив, оказалась готова на всё, чтобы спасти отца. Уверена, если спросить самого Драйера, он признается, что либо занимал у вас, либо имел неосторожность пожаловаться на своё незавидное положение. Теперь третье. – Варя резко развернулась к нему и принялась обмахиваться листками. – Вы бывали на подпольных кулачных боях, раз знакомы с «Бочкой». Оно неудивительно. Бои проводят совсем рядом с вашим складом. Наверняка вы были наслышаны от Давыдова о них, а потом и сами втянулись. И смотрели не из зала, а с балкона из-за шторки в числе особых гостей, чтобы остаться неузнанным. Могу поклясться, что в минувшее воскресенье вы возвращались именно из «Бочки», а вовсе не ходили на склад, где якобы случилась попытка взлома. Будь эта попытка реальна, вы не были бы столь спокойны, да и не ходили бы в одиночестве.

– Я всё ещё ничего не понимаю.

Зимницкий покачал головой и нетерпеливо стукнул тростью об пол, но ковёр смягчил звук.

– Стряпчий сам нашёл для вас исполнителя? – продолжала Варя. – Или это вы во время боёв приметили ловкого Яшку, который, я уверена, проникнет куда угодно? – Странное ликование, граничащее с гордостью, поднялось в её груди, когда она с удовольствием похвалила нечистого на руку мошенника. – Яков, смею заметить, превосходный актёр и весьма искусный аферист. Вот только с похожими голубыми веерами промашка вышла. Из-за них он нас с Эмилией и перепутал. И вместо того, чтобы вручить злосчастную брошку Эмилии, отдал её мне. А вы к тому времени уже донесли в полицию. Наверняка анонимно. Что, мол, ищи́те пропажу у Обухова. Только до графского дома «Красный кардинал» так и не долетел, а остался у меня.

– Сударыня, вы что, пьяны? – процедил Зимницкий. – Я немедля позову вашу классную даму.

Даже в темноте Варя заметила, как краснеет от злости его лицо.

– Нет уж, дослушайте, Павел Ильич. Иначе мне придётся рассказывать мою версию случившегося уже полицейскому приставу. – Варя остановилась напротив него и снова принялась демонстративно обмахиваться листами. – Итак. Веер. Из-за него Яков перепутал меня с Эмилей. И по вееру же вы догадались, что брошь оказалась у меня. Помните нашу встречу в Мариинском театре? Вы ещё так долго и удивлённо глядели на меня, будто не признали. Но на самом деле вы приметили мой веер и догадались обо всём. Неприятно вышло, правда? – Воронцова нахмурилась. – И вот тогда вы наняли Штыка, которого Давыдов встречал в той же «Бочке». Хотели меня припугнуть и забрать брошь, но снова не сложилось. Всё зашло слишком далеко. Вы встретили меня недалеко от конторы стряпчего. Следили за мной от самой «Бочки», где заметили случайно, верно? Поэтому пришлось написать Давыдову записку, что от меня пора избавиться.

Зимницкий шумно вдохнул и схватился за сердце.

– Вы сошли с ума, – вытаращив глаза, прошипел он. – Сыпать подобными обвинениями – безумие!

– Я бы с вами согласилась, если бы у меня не было доказательств. – Варя медленно вытянула из рукава ту самую записку, которую сегодня получила от Якова. – Вот ваше послание Давыдову с приказом отделаться от «несносной проблемы, которая не поддаётся контролю», как вы меня назвали. Представьте себе моё изумление, когда я узнала в этом бессердечном указании ваш почерк, который знаю с детства, любезный Павел Ильич. – Лицо девушки вдруг стало печальным. – Вы же подписывали для меня книги. Оставляли такие чудесные душевные пожелания, которые я обожала перечитывать. Вы и вправду видели, как я расту. Вы были дружны с моим отцом. Я любила вас, как доброго дядюшку. Как… – Она сглотнула подступивший к горлу ком. – Как вы могли приказать убить меня из-за какой-то бестолковой брошки?

– Варвара Николаевна, – голос Зимницкого будто треснул, подскочив неестественно высоко. – Что вы такое говорите?

У неё более не было ни одного убедительного доказательства. Лишь домыслы и выводы. Поэтому она мысленно попросила у Господа прощения и решилась на крайнюю меру. Блеф.

– Победителей не судят[45], Павел Ильич. И вас бы никто не осудил, если бы всё прошло гладко. Если бы не узнал никто. Вы ведь поэтому всё спланировали тщательно. Вы всё сделали чужими руками. Но моего появления в этой истории никак не ожидали. – Она подняла выше свёрнутую записку. – Как не ожидали, что на этом же листке, вместо того чтобы уничтожить его, Давыдов запишет срочные расчёты, чтобы не забыть. Вероятно, он внезапно вспомнил о ваших с ним делах сразу, как получил послание и понял, что шутки с вами плохи. Здесь записан подсчёт метров сукна для какой-то поставки от вашей фабрики Министерству путей сообщения. Здесь же указаны ваше имя и адрес склада.

Ни имён, ни адреса не было. На самом деле мало что в этой записке намекало на Зимницкого, кроме почерка, который Воронцовой удалось вспомнить.

Варя развернула бумажку и лишь мельком показала её Зимницкому, чтобы в сумраке коридора он заметил только карандашные записи.

Павел Ильич побледнел. Пошатнулся. Дёрнулся было к Варе, чтобы вырвать из её руки листок, но она отпрянула.

– Отдайте, – только и смог выдавить он.

Зимницкий глядел на девушку затравленно. Со смесью отчаяния, презрения и злости. Этот взгляд обидел Воронцову ничуть не меньше, чем приказ избавиться от неё.

– Расскажите мне, что заставило вас возжелать мести настолько, чтобы подставить Обухова, – мягче попросила она. – Я заслуживаю знать ваш мотив, и тогда, быть может, мы поймём друг друга и разойдёмся, как будто ничего не произошло.

Она снова блефовала. И всей душой надеялась на то, что у Германа Борисовича хватит терпения выслушать фарс до конца. Без признания Зимницкого выводы оставались пустыми домыслами.

Павел Ильич молчал.

– Вы затеяли сложное, опасное преступление ради того, чтобы уничтожить чужое доброе имя. Вы даже готовы были пожертвовать дочерью друга, чтобы выйти сухим из воды. – Варя позволила себе грустный вздох и печальный взгляд, хоть и желала на самом деле высказать Зимницкому всё, что было на сердце. – Я имею право узнать причину, потому как хочу вас понять.

Зимницкий вынул из нагрудного кармана платок и вытер испарину со лба. Доковылял до скамьи и грузно опустился на неё.

– Вы никогда не поймёте.

Краем глаза она заметила, как шевельнулась штора у эркера. К счастью, Зимницкий глядел в другую сторону.

– И всё же, – торопливо заговорила она. – Облегчите душу, Павел Ильич. Я не столь глупа, как вы можете судить.

Зимницкий поднял на неё задумчивый взгляд. Он устроил трость промеж коленей и возложил сверху рукояти ладони. Его пальцы дрожали.

– Не глупа вовсе, – Зимницкий хмыкнул. – Признаю.

А потом, когда Варя уже решила, что ничего не добьётся, он заговорил с печалью в голосе:

– С Борисом Обуховым мы крепко дружили с детства ровно до одной страшной трагедии перед самой войной с турками. Моя старшая сестра тогда была замужем за болгарином. У них родился сын. Она написала мне, что мужа убили во время антитурецкого восстания. Всё складывалось очень плохо. Она просила помощи. Сказала, в Батак идут башибузуки. И я испугался за неё. Телеграфировал тогда Борису Обухову, который по службе находился в Софии. Я умолял его забрать мою сестру с сыном из Батака. Русскому дворянину со связями вроде него ничего не стоило сделать это быстро. Я же находился в Петербурге. Мне требовалось больше времени. Но Борис возвратился один. Сказал, что смалодушничал. Испугался за собственную жизнь и спешно покинул Болгарию. Я поехал за сестрой. Клял себя, что не сделал этого сразу, понадеялся на кого-то. И опоздал. Башибузуки ворвались в Батак. Они вырезали почти всех. Ни детей, ни женщин, ни стариков – никого не пощадили. Я потерял сестру и племянника. Пошёл воевать. Мы все тогда пошли. И пока одни убивали турок за свободу братьев-славян, я убивал за сестру, которую некому оказалось защитить. Наша дружба с Обуховым прекратилась обоюдно и без всяких объяснений. Но я до сих помню то ощущение, которое возникло у меня, когда я увидел его, сошедшего с поезда в одиночестве. Утрата, Варвара Николаевна, – это то чувство, которое не имеет срока давности.

Голос Зимницкого сорвался. Он поморщился, силясь скрыть горькую боль, что завладела им, возвратив мысленно в те страшные дни. Стиснул левой рукой лацкан пиджака, словно тот мешал ему дышать. Перевёл дыхание.

Варе во внезапном приступе острой жалости захотелось сесть с ним рядом, но она сдержалась, не посмев шевельнуться.

Воронцова помнила всё: от его визитов в их дом, когда она была совсем маленькой, до записки, в которой он хладнокровно велел устранить её, как «назойливую проблему».

Она бы ни за что прежде не подумала, что этот забавный, невысокий мужчина с добрыми глазами, смешными бакенбардами и круглым животом, который весело смеялся и дарил детям очаровательные подарки, хранил в душе боль, что отравила всю его жизнь, обратив благочестивые помыслы в примитивную жажду мести.

Где-то за стеною продолжался пёстрый бал. Доносились звуки музыки и гул голосов. Но для Вари не было ничего, кроме этого крошечного сумрачного пятачка в коридоре, на котором она выслушала исповедь Зимницкого. Голова кружилась от переживаний.

– Вы оба были молоды, а молодость – пора ошибок и сожалений, – сочла нужным сказать она. – Ни к чему искать виноватых. Столько лет миновало. Вы уже давно другие люди. Зачем же…

– Оставьте эти ваши институтские нравоучения, – отмахнулся Зимницкий, скривившись. – Уверен, Борис не позабыл то своё решение. Совесть бы ему не позволила. Однако же я смиренно позволил ему прожить жизнь в покое и счастье. Теперь пришла пора заплатить. – Павел Ильич поднялся с места, тяжело опираясь на трость. – В прошлом году в клубе я случайно услышал от них с Куракиным эту глупую историю про дуэль и брошь и решил, что это знак. Господь предоставил великолепный повод рассчитаться спустя годы. У меня в планах не было убивать его, разумеется. Только сломить дух на закате лет.

– Вы знали про его проблемы с сердцем? – Варя вскинула брови. – Он едва пережил обыск и допрос. Столь крупный скандал мог свести его в могилу.

– Это было бы справедливо, думаю. Я пронёс чувство вины сквозь всю мою жизнь, а Борису бы досталось под занавес. – Зимницкий протянул руку. – Я всё вам рассказал, как вы просили. Лучше возвратиться в зал поскорее, пока вас не хватились. Отдайте записку и брошь. Вы тут ни при чём, да и отца вашего я искренне уважаю. Ни к чему чернить доброе имя Воронцовых.

Он говорил терпеливо, но Варя уловила напряжение в голосе, равно как и во всей позе.

Она отступила на два шага и покачала головой, зазвенев ряснами. Кокошник теперь жутко давил и вызывал головную боль, сапожки натирали ноги, а в сарафане сделалось жарко. Но если бы пришлось, она бы побежала со всех ног, чтобы позвать на помощь.

«Интересно, услышит ли кто-нибудь мои крики сквозь громкую музыку?»

– Нет? – Зимницкий раздражённо усмехнулся.

– Записку я вам не отдам, а броши при мне нет вовсе. Вы втянули столько людей. Угрожали, подкупали, использовали чужие слабости в своих интересах. И ради чего? Ради мести человеку, который мог погибнуть там же, в Батаке. Да, он сбежал. Но вы сами сказали, не может такого быть, чтобы Борис Иванович о том не сожалел. Да вы и меня были готовы убить, в конце концов! Лишь бы не открылась ваша личность!

Варя попятилась, и Павел Ильич двинулся за нею, поудобнее перехватив трость. Этот жест не остался незамеченным.

– С вами ничего бы не случилось. – Зимницкий поник головой. – Вас бы просто припугнули как следует, только и всего. Моя цель – Обухов. А вам вредить мне без надобности, поэтому не вынуждайте меня идти на крайние меры.

– Крайние… что? – Варя не поверила ушам.

Они удалились глубже в темноту коридора, поэтому она не сразу сообразила, что за щелчок услышала.

В левой руке Зимницкий по-прежнему держал трость, а в правой – маленький револьвер, который скрывал под пиджаком. Её брат Роман подобное оружие в шутку прозвал дамской хлопушкой, но Варя не видела ничего смешного в этой «хлопушке» сейчас, когда дуло поднялось на один уровень с её лицом. Быть может, и не убьёт, но искалечит.

– Не делайте глупостей, Павел Ильич. – Варя замерла на месте.

Остановился и Зимницкий.

– Отдайте записку немедля, – холодно велел он.