Глава 14

Maman[40] – так институтки звали промеж собой начальницу – поехала на бал с ними в сопровождении трёх классных дам.

Светлейшая княжна Ливен, разумеется, карнавального костюма не надела. Подобное ей не пристало. Однако строгое платье из тяжёлого тёмно-вишнёвого шевиота и матового шёлка смотрелось на этой внушительной даме весьма презентабельно.

Елена Александровна была женщиной крупной, высокой и слегка склонной к полноте. Лицо её удивительным образом сочетало доброту и строгость, и, хоть не отличалось привычной привлекательностью, все находили светлейшую княжну приятной и обаятельной. Елену Александровну, особу культурную и весьма образованную, почитали в высшем свете. Вот и сегодня перед ней открывали двери, мужчины кланялись с почтением и стремились поцеловать округлую руку в белой лайковой перчатке, а женщины приседали в реверан-сах и пускались в любезности на французском или немецком.

Группа старших смолянок в пёстрых карнавальных костюмах чинно шла за нею следом. Несмотря на разнообразие нарядов, всё равно угадывалась их принадлежность к общему институту.

Замыкали шествие классные дамы в синих платьях. Все три имели при себе ажурные серебряные полумаски на тонких ручках. Подобным можно было лишь подчеркнуть официальную роль на празднике, но никак не выделиться.

Каких только нарядов здесь на празднике не было! От расшитых национальных костюмов до сложных платьев образа маркизы де Помпадур – все они пестрели богатством и изысканностью, стремясь перещеголять друг друга и вернее запомниться. Разумеется, воспитанникам и воспитанницам казённых учебных заведений наряжаться чересчур вызывающе не разрешили, но и в незамысловатых на первый взгляд нарядах имелись изюминки.

Кроме того, мода на русский национальный костюм никуда не делась. Впечатления от костюмированного бала 1903 года, который состоялся в Зимнем дворце, не истёрлись ничуть. На нём вся знать веселилась в великолепных нарядах допетровских дней. Кафтаны из золотой и серебряной парчи, сарафаны, усыпанные жемчугами кокошники, одеяния стрельцов, сокольничих и бояр – все они придали и без того яркому светскому развлечению особое незабываемое настроение, которое после стремились скопировать многие в последующие годы.

На празднике в Михайловском замке бриллиантов и мехов, конечно, было значительно меньше. Да и фамильные драгоценности молодёжи никто надевать не разрешил. Но старшее поколение позволило себе чуть больше роскоши в костюмах, а младшее обошлось бисером и яркими тканями. Об этом маскараде было известно ещё в июле, и многие девушки не без удовольствия потратили летние каникулы на собственноручный пошив нарядов.

Переливались шелка и парча. Мягко шуршали многослойные юбки. Позвякивали бусы-рясны на кокошниках и повойниках. Атмосфера сказки царила в залах Михайловского замка. Она смешивалась с лёгкой музыкой и сладкими ароматами духов, вызывая волнующее покалывание в ладонях и стопах.

Нарядная молодёжь потихоньку заполняла просторные, богато украшенные помещения. Чинные светские расшаркивания, низкие поклоны и глубокие реверансы удивительным образом сочетались с неофициальными весёлыми приветствиями промеж родственниками. Кто-то обнялся. Кто-то расцеловал дочь в обе щёки со всей присущей родительской радостью.

Воронцовы на балу не ожидались, но Варя нисколько не тосковала. Напротив, она была рада, что не придётся объясняться с матушкой или развлекать сестру или братьев, раз ей нужно отыскать Германа Обухова для разговора. К счастью, не все люди были в масках. Почти никто не скрывал лиц. Да и её саму узнать было бы несложно.

Варя пришла на праздник в наряде, который Марина Быстрова восторженно окрестила Царевной Лебедь. Это был русский народный костюм: поверх белой шёлковой рубахи с высоким воротом-стойкой и с широкими у плеча и зауженными на запястьях рукавами надевался приталенный сарафан из изумительной перламутровой парчи. Сарафан сбегал до самого пола к сапожкам из белёной кожи с загнутыми мысами. Вышивка искусственным жемчугом украшала подол, манжеты и ворот. А три нити из такого же фальшивого жемчуга свисали от кокошника под подбородком. Головной убор был небольшим, но весьма искусно оформленным серебряной канителью и более мелкими жемчужинами. Свои карамельно-рыжие волосы Варя заплела в косу и украсила белой лентой. Воронцова душой не кривила: она себе в этом наряде нравилась. Чувствовала себя если не сказочной царевной, то настоящей княжной. А ещё Варя платьем очень гордилась, потому что сама трудилась над ним и мало кому из домашних позволила помогать ей.

Шедшая подле неё в паре Марина Быстрова выглядела не менее восхитительно. Её платье с расшитым лифом напоминало один из нарядов Екатерины Великой. Мариночка даже озаботилась накидкой со шлейфом, правда, небольшим, чтобы не мешать никому.

Следом шли сёстры Шагаровы, выглядящие слегка опечаленно, поскольку узнать в их костюмах балетные пачки можно было лишь с большим трудом. К и без того удлинённым юбкам пришили плотные кружева в несколько слоёв. Они полностью скрывали обувь. Длинные белые перчатки обтягивали руки до локтей, а на плечах лежали ажурные пелерины с одинаковыми камеями. Ничего общего с балетом.

Позади шла Эмилия Драйер в довольно простом розовом платье, пошитом на венецианский манер. К платью прилагалась полумаска, которая скрывала часть лица девушки и немного скрадывала её неизменно взволнованный вид.

Парой для Эмилии была Заревич. Сияющая от восторга София Владимировна нарядилась в пёстрый татарский национальный костюм из пурпурного бархата, просто потому что ей уж очень нравилось заплетать волосы в косы и украшать себя необычными головными уборами. Каждый год Заревич выбирала самые броские. Однажды на Крещение даже изобразила египетское платье и раздобыла в театре клафт, как у фараона. Остановить Софию было сложно. Вот и теперь она, кажется, радовалась празднику более всех, а сдерживалась лишь благодаря присутствию maman.

Прочие девушки были не менее прелестны и нежны. Яркими украшениями смотрелись они. И заметнее всех выделялась княжна Голицына в русском костюме, более вычурном, чем у Вари. На ней прочие гости задерживали взгляды дольше всех. Если Воронцова выглядела очаровательной Царевной Лебедь, то утончённая Венера Михайловна казалась настоящей гордой царицей – Хозяйкой Медной горы в своём малахитовом сарафане и высоком кокошнике. Впрочем, Воронцову это вполне устраивало. Она была бы рада даже поменяться платьями с одной из Шагаровых, чтобы выглядеть ещё неприметнее.

– Ах, какое всё красивое! – горячо прошептала Заревич, когда они прошли в бальную залу.

Здесь в свете хрустальных люстр уже собирались к танцу первые пары.

– И угощения носят, – заметила Наденька, проводив взглядом лакея с подносом.

Угощений действительно было много: как на столах у стен, так и у слуг, которые предлагали небольшие лакомства гостям на блюдах и подносах. Во фруктовницах красовался крупный виноград с ягодами такими спелыми, что на свет можно было увидеть семена сквозь тонкую кожицу и янтарную, сочную мякоть. На многоярусных фарфоровых тарелках произведениями искусства лежали пирожные с кремом и ягодами. Большинство из них были такими маленькими и аккуратными, что запросто поместились бы в рот на один укус для удобства робких барышень. Всё выглядело крайне аппетитным.

– Не объедайтесь сладким, – негромко сказала Ирецкая, словно прочитав мысли воспитанниц. – Soyez prudent[41].

При этом сама она бросила изучающий взгляд на столик с эклерами, словно выбирая глазами, что бы при случае попробовать самой.

После прибытия в зал последовала привычная череда скучных официальных приветствий и реверансов с хозяевами бала, меценатами, покровителями, инспекторами и начальством прочих институтов. Затем старшие заняли места на специально расставленных для них креслах, откуда можно было созерцать весь зал. Воспитанницам же разрешили пройтись, полюбоваться костюмами и интерьерами. А ещё потанцевать, но не более одного танца с каждым кавалером. Подобное полагалось считать небывалой поблажкой, если бы не пристальное внимание: классные дамы зорко приглядывали за воспитанницами.

Мариночка как бы невзначай потянула Варю за собой.

– Хочешь пирожное? – шепнула подруге Воронцова.

– Хочу получше рассмотреть костюмы и людей. – Быстрова хитро улыбнулась и тише добавила: – До меня дошёл слух, что сегодня можно встретить кого-то из великих княжон. Если так, то любопытно, кем они нарядятся.

Варя только снисходительно улыбнулась. В возможность встречи с настоящими царевнами вот так, среди праздника для институток и студентов, она верила слабо. Однако же разочаровывать Марину не спешила. В конце концов, среди гостей она замечала многих знакомых. Приметила друзей старшего брата и одну пожилую баронессу – подругу матушки, которая не скупилась на пожертвования в пользу монастырей и сиротских приютов. Подобные ей люди масок не носили, а молодёжи улыбались со всей отеческой искренностью. Как люди, которым нравилось видеть плоды своих трудов и счастливые юные лица. Благодаря их протекции и состоялся этот праздник в начале учебного года в столь красивом месте. Благодаря им же подавали угощения и звучала музыка.

Вот только Германа Обухова нигде не было видно, но Варя не теряла надежды, что он обязательно объявится до завершения бала. Если только ему удалось достать приглашение.

Воронцова не исключала и другой возможности: Яков мог не доставить послание вовсе. Или же Герман ничего толком не разузнал. Что делать в последнем случае, Варя не представляла. В одном Яков был прав: история опасная, ей нужно выпутываться, несмотря на мнимое затишье. Ничего хорошего оно не сулило. Поэтому она и поглядывала на гостей как бы невзначай, а сама искала среди них младшего Обухова.

Варе пришлось поприветствовать баронессу со всем подобающим почтением и терпеливо выслушать приветы и пожелания, которые та просила передать Капитолине Аркадьевне. Баронесса сокрушалась, что графиня Воронцова пропустила подобной красоты мероприятие. Затем, к счастью, она отвлеклась на своих протеже, и Воронцовой удалось ускользнуть, воспользовавшись моментом.

Вместе с Мариной Быстровой они пообщались с её тёткой, затем поприветствовали начальницу Екатерининского института в компании незнакомых классных дам и Павла Ильича Зимницкого. Последнего они застали в обществе юнкеров, которым он рассказывал о своей службе в Русско-турецкую войну и о том, как презирал турок с их жестоким отношением к христианам. На Варю Зимницкий едва взглянул, ограничившись дежурными любезностями. К счастью, про их встречу в минувшее воскресенье он не вспомнил. И Воронцова с облегчением перевела дух.

– Ах, до чего же досадно лицезреть этих напыщенных лицемеров, – убеждённо произнесла Марина, когда они под ручку отошли подальше. – Всегда устраивают подобные балы, чтобы якобы развлечь молодёжь, которую опекают, но на деле просто желают лишний раз покрасоваться и напомнить о себе. Подчеркнуть, как много они для нас делают. Неправедно, не находишь? Не по Писанию.

Варя слегка повела плечом, выражая сомнения.

– Думаю, дело не в том, что все меценаты и покровители в этой зале поголовно ожидают похвалы.

– Так в чём же тогда? – Быстрова часто заморгала, в недоумении глядя на Варю.

Девушки остановились недалеко от столика с пирожными. Мимо них прошёл молодой лакей с подносом.

– Народ, который поёт и пляшет, зла не думает[42], – шепнула Варя, продолжая вежливо улыбаться. – Довольной молодёжи недосуг забивать головы крамолой. Но об одном они забывают: это не тот народ, который выходит на площади или устраивает теракты во имя революционных идей. Тот народ порядком беднее одевается и ест пореже.

– Ну тебя с твоими умозаключениями, душенька, – фыркнула Быстрова. – Не желаю предаваться дурным мыслям. Желаю развлекаться.

– Кто же мешает? – Варя с укором покачала головой. – Ещё немного, и кавалеры потянутся к тебе, как гуси в тёплые края.

– Клином? – Марина озорно прищурилась.

– Непременно клином, – заверила Воронцова, похлопывая её по руке.

Девушки засмеялись. Их смех привлёк внимание слуги, который кондитерскими щипцами перекладывал пирожные с подноса на блюдо на столе. Он глянул на шумных смолянок с укором, и те тотчас уняли веселье, возвратив себе чинный вид. Но глаза их по-прежнему блестели радостью.

– Волнительно, – шепнула Быстрова. – Вдруг не пригласит никто? Это же форменный позор.

– Ты каждый раз так говоришь. А на следующий день жалуешься, что оттанцевала ноги, – возразила Варя.

Они с Мариночкой подошли к столику, покрытому белоснежной скатертью с красивой юбкой, которая свисала до пола волнистыми складками. Девушки хотели пригубить безе, но тут к ним подошёл молодой человек в костюме стрельца и пригласил Быстрову на танец, галантно назвав царицей и поклонившись ей в пояс.

Марина, разумеется, пришла в восторг. На приглашение она согласилась весьма сдержанно, но на Варю бросила такой красноречивый взгляд, словно шла танцевать с кем-то из Романовых.

Воронцова же выразительно приподняла брови, будто говоря: «Я же тебе говорила».

Она проводила взглядом Марину и её кавалера, а затем отвернулась к столу с угощениями. Не столько хотелось сладостей, сколько изобразить занятость, чтобы не пригласили её саму. Тогда у неё появится больше времени, чтобы поискать Германа Борисовича.

Пирожные на многоярусных фарфоровых блюдах были красивыми до неприличия. Корзиночки с ягодами красной смородины и клубники блестели, словно усыпанные рубинами. Замысловатая горка профитролей, политых шоколадом, выглядела крайне аппетитной. Аккуратными рядами лежали эклеры в белой глазури. Подле них расположились трубочки с кремом. Но более всего Варю привлекли воздушные розовые безе, похожие на маленькие облака с хрустящей корочкой.

Воронцова не успела пригубить ни одного.

– Барышня, попробуйте лучше мороженое. Его только начали разносить.

При звуках весёлого мужского голоса сердце в груди замерло. Варя признала его сразу, на первом же слове, и ей стоило больших усилий сохранить невозмутимый вид, когда она медленно обернулась к говорящему.

Яков предстал перед ней в лилейной лакейской ливрее из тяжёлого сукна, обшитой по бортам золотыми галунами и застёгнутой на крупные золочёные пуговицы с двуглавыми орлами. На безупречных прямых брюках лосинного[43] цвета красовались чёткие стрелки. Чёрные ботинки были начищены до блеска. Непослушные кудри зачёсаны назад и напомажены так крепко, что облегали голову, а лицо было идеально выбрито. Яков стоял, приосанившись, с серебряным подносом в руке, а другую держал за спиною. Он украдкой улыбался. Уголки его губ едва поднимались, а тёплые карие глаза лучились искристым озорством.

– Вы, – только и смогла прошептать Варя.

Она мельком огляделась, чтобы убедиться, что никто на них не смотрит.

Яков подошёл ближе и как бы невзначай забрал пустую десертную тарелку, чтобы поставить её на поднос, а сам тихо произнёс, не поворачивая головы:

– За большим вазоном справа дверь на служебную лестницу. Там почти никто не ходит. Ступайте. Я догоню.

И пока он возился подле стола, Варя без возражений проследовала в указанную сторону. Она шла чинно, будто просто прогуливалась по залу и любовалась костюмами. Сама же она следила за тем, чтобы не привлекать внимания.

Воронцова остановилась у вазона с хризантемами. Справа от него действительно обнаружилась неплотно прикрытая штора из светло-синего бархата с кистями, а за ней – приоткрытая дверь. Эта дверь была расположена и укрыта от глаз столь искусно, что человек не знающий вряд ли вообще заметил бы.

Варя бросила короткий взгляд в ту сторону, где в своих креслах восседала maman с другими начальницами и классными дамами. Но тех более занимали танцующие пары, коих в бальной зале сложилось превеликое множество. Музыка играла громко и торжественно, скрывая прочие звуки. Воспользовавшись моментом, Воронцова выскользнула за штору.

Она очутилась на белой каменной лестнице с широкими перилами, которая вела как вверх, так и вниз. Один служебный коридор, убранный тёмно-красной ковровой дорожкой, убегал влево, другой уходил правее и оканчивался тупиком с большим окном в эркере. Там на широком подоконнике кто-то позабыл табакерку. Её можно было заметить не сразу из-за тяжёлых бархатных штор, которые почти полностью скрывали эркер от потолка и до самого пола. Весьма укромное место, учитывая слабое освещение: снаружи уже совсем стемнело, а в коридоре и на лестнице горела лишь пара бра на стенах. Только чтобы слуги не споткнулись впотьмах. Противоположный конец коридора и вовсе утопал в полумраке. Вероятно, свет там не зажгли, чтобы в ту часть замка никто посторонний не ходил.

Варя подошла к окну и сделала вид, что рассматривает табакерку, на случай, если за ней кто-то последовал.

Но когда дверь снова приоткрылась, из неё вышел лишь Яков с подносом и направился прямо к ней.

– Какими судьбами вы здесь? – Варя сделала шаг навстречу, но в волнении остановилась, оглядывая его с головы до ног. – Да ещё в таком виде.

– Увы, все юнкерские формы на сей раз разобрали, поэтому пришлось наняться лакеем, чтобы попасть на праздник. – Он подмигнул и демонстративно поклонился, после чего поставил поднос на подоконник рядом с табакеркой, чтобы освободить руки.

– Невероятно. – Воронцова широко распахнула глаза и покачала головой. – Поверить не могу, что вы здесь. – Она вдруг нахмурилась и отступила на шаг. – Вы меня преследуете?

Яков расстегнул верхние пуговицы на ливрее и полез во внутренний карман.

– В некотором роде, – торопливо заговорил он. Юноша пытался шутить, но по напряжённому выражению его лица Варя поняла, что дела складываются дурно. – Выслушайте меня, Варвара Николаевна. У нас может быть совсем немного времени. Боюсь, что вы в куда более серьёзной опасности, чем мы предполагали.

Он наконец выудил из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок.

– Что это? – севшим голосом спросила Варя. По коже пробежал мороз.

Яков заговорил снова. На сей раз вовсе без тени улыбки, отчего его правильные черты лица показались девушке резкими и даже несколько пугающими.

– Я выполнил ваше поручение и в тот же день передал записку Герману Обухову. Он никаких объяснений мне не дал, но пообещал во всём разобраться. Держался в разговоре весьма холодно. С явным недоверием. – Яков облизал губы. – Я не смог сидеть без дела. Подумал, а что, если вдруг он сам решил избавиться от отца, чтобы поскорее заполучить титул и наследство?

– Глупости, – вспыхнула Варя. – Убеждена, что вы ошибаетесь. Герман Борисович – честный человек…

Яков досадливо закатил глаза. Это заставило Воронцову умолкнуть.

– Оставьте, прошу. – Он оглянулся, чтобы убедиться, что лестница по-прежнему пуста, а затем продолжил ещё тише: – Той же ночью мне удалось влезть в дом стряпчего Давыдова и немного порыться в его документации.

– Что? – Воронцова отступила к окну, чтобы упереться в подоконник бедром, потому что кровь внезапно прилила к вискам, вызвав лёгкое головокружение.

Она живо представила себе Якова, влезающего под покровом ночи через окно, крадущегося ощупью в темноте и совсем по-воровски рыщущего в чужом кабинете так, чтобы все бумаги после были разбросаны по помещению в полнейшем беспорядке. Но отчего-то ей вдруг сделалось не гадко узнать о подобном вторжении, а, напротив, страшно за Якова.

– Как вам это удалось? – Она едва сдержалась, чтобы не схватить его за руку в белой перчатке.

– Взломал замок с чёрного хода. Не беспокойтесь, – невозмутимо ответил он. – Уходя, я запер его снова. А в кабинете искал крайне осторожно, чтобы оставить поменьше следов.

– Вас ведь могли поймать.

– Господь милостивый, это не важно. – Он развернул перед ней записку. – Вот что важно.

Варвара забрала из его рук бумагу. Она взглянула на размашистые буквы в послании и не сразу поняла его смысл. Почерк показался ей до странности знакомым, но она никак не могла припомнить, где прежде встречала подобное старомодное начертание букв.

– Несносная проблема вовсе не поддаётся контролю. Суёт нос куда не следует. Даже в «Бочку». Если не сговоришься, убери вовсе. Но пусть будет несчастный случай, – прочла вслух Варя.

Земля под ногами вдруг утратила твёрдость.

Яков оказался подле неё и придержал за талию, но Варя отстранила его строгим жестом.

– Всё хорошо, – прошептала она побледневшими губами.

Её взгляд заскользил дальше по листу. Чернильная запись была одна. Прочие были карандашными. Всё сплошь математические расчёты в столбик. Кажется, какие-то деловые сметы для клиента.

– Давыдов взял первый попавшийся листок, чтобы выполнить срочные подсчёты, оттого и схватился за эту записку. Иначе наверняка бы уничтожил её, – пробормотала она, пытаясь вникнуть в смысл цифр. Но, помимо математических действий, разобрала лишь букву «м» в нескольких местах. – Эм? Метры?

Она нахмурилась.

– Да я вас умоляю, – не выдержал Яков. – Здесь явная угроза. Даже я со своим никчёмным образованием сельской школы это понял. А вы про какие-то метры! – Он подался к ней. – Вы в опасности, Варвара Николаевна.

Но Воронцова сохранила остатки хладнокровия и ответила, глядя на него снизу вверх:

– Это просто записка. Это не улика. Речь может идти о ком угодно.

Яков поморщился.

– «Бочкой» называют для секретности тот подвал под фабрикой, где проводятся кулачные бои, – он ткнул пальцем в записку. – Я уверен, речь идёт про вас.

– Ох, – только и смогла выдохнуть она.

Варя свернула листок и спрятала его в рукав.

– Подписи нет, – Воронцова старалась рассуждать здраво и не поддаваться панике. – А не попался ли вам под руку пустой конверт с обратным адресом или иные улики?

Яков покачал головой. Он глядел на неё как-то странно, с непривычным вниманием. Будто в карнавальном костюме со всеми этими фальшивыми жемчужинами и кокошником она сделалась другим человеком, в котором признать прежнюю Варю юноша не может.

– Только документы. Сплошь счета, гроссбухи, накладные, договора, – перечислил он. – Почерк Давыдова, кстати, очень похож на тот, которым была написана записка для вас в тот день, когда Штык вас выманил на встречу к реке, – припомнил юноша, а затем добавил: – В камине я нашёл обрывки жжёной бумаги, но ничего толкового. В основном, просто пепел. Полагаю, Давыдов не только вёл законные дела, но и стряпал для клиентов «чёрную бухгалтерию».

– Фамилии Драйер, Куракин, Нелидов, Баранов или Обухов вам не попадались? – с надеждой спросила Варя.

Но Яков снова покачал головой.

– Не припоминаю таких, простите. Я слишком торопился, – он виновато нахмурился. – Записку эту нашёл на столе в стопке среди прочих похожих бумажек с арифметикой, потому и заметил её. Но когда заметил, сразу про вас подумал. Хотел предупредить, но никак не мог до вас добраться. Вы в своём институте – что в неприступной крепости. Оттого я и решил наняться сюда на праздник, чтоб уж наверняка с вами увидеться и лично всё сказать.

Он умолк. Его тёплый, участливый взгляд показался Варе вполне искренним.

– Вам нужно что-то предпринять, и срочно, – продолжал Яков, стоя к ней так близко, что она видела каждое светлое пятнышко в его карих глазах. А затем он, будто исподволь, добавил: – Молодой граф Обухов здесь. Я заметил его в зале среди гостей. Отыщите его как можно скорее. Быть может, проку вам от него будет больше, чем от меня. И всяко больше дворянской протекции.

А потом он решительно отступил от неё, потому что на лестнице раздались отчётливые шаги. Кто-то поднимался.

Яков быстро застегнул пуговицы на ливрее и подхватил с подоконника поднос, а потом, ни слова не говоря, поспешил к лестнице. Варя же заторопилась к дверям в зал. И уже проходя сквозь них, она услышала, как другой слуга с раздражением в голосе распекает Якова за то, что тот отлынивает от работы.

Ей сделалось ужасно совестно. Из-за неё ему приходится терпеть несправедливый выговор. Он нанялся, чтобы увидеть её и предупредить. Даже нашёл её вперёд Германа. А теперь Варя вынуждена оставить его, чтобы отыскать Обухова. Ему следовало взглянуть за записку, которую раздобыл Яков. Быть может, почерк окажется знакомым. Сама же Воронцова не могла отделаться от ощущения, что прежде где-то видела подобное начертание букв – округлое и широкое, не щадящее места вовсе.

За несколько минут её отсутствия гостей прибавилось, а музыка стала веселее и торжественнее. Водоворот блестящих платьев и ярких костюмов царил на паркете, где уже танцевало множество пар. Сквозь распахнутые широкие двери открывался вид на анфиладу просторных залов. Гости прогуливались и общались. Некоторые пробовали угощения, но весьма сдержанно, чтобы не нарушать приличий и не показаться чересчур голодным. Старшее поколение любовалось воспитанниками и рассказывало им истории о собственной молодости, без которых просто не могло обойтись. Начальство институтов и классные дамы зорко приглядывали за порядком. Им хватало одного лишь строгого взгляда, как бы невзначай брошенного на танцующую пару и слишком громко говорящих молодых людей, чтобы они немедля прекратили и разошлись. Веселье весельем, но правил хорошего тона никто не отменял.

Все подруги танцевали. Даже равнодушная к светским развлечениям Малавина не стала исключением. Кавалер у Додо был ещё более долговяз, чем она. Его уши топорщились, а кадык выделялся над воротником острым гребнем, но лицо он имел вполне приятное. Кажется, Додо радовалась его компании.

Танцевали и сёстры Шагаровы. Наденька веселилась при этом особенно. Анна же сохраняла чинный и благородный вид. Впрочем, их молодых людей, высоких и широкоплечих юношей, это нисколько не смущало.

В кавалере Эмилии Драйер отчётливо угадывался студент. Не столько из-за круглых очков в золотой оправе, сколько из-за телосложения вообще. Юноша выглядел изящным и холёным.

А вот новый партнёр по танцу у Быстровой своими чернявыми усами, озорно подкрученными вверх, напоминал гусарского поручика. Костюм стрельца на нём только усиливал ассоциацию.

Княжна Голицына кружилась в центре зала, как настоящая царевна. Её кавалера Варя узнала сразу. Это был один из её кузенов по матери. Он частенько приглашал Венеру Михайловну во время балов, чтобы как бы невзначай обсудить важные семейные новости.

Но Воронцову привлёк молодой человек в боярском наряде, которого из-за меховой шапки с парчовым верхом она признала, лишь когда он обернулся. На нём был расшитый изумрудно-зелёный кафтан с высоким воротником-козырем и полами до колен, подпоясанный широким кушаком из рубинового бархата с золочёными кистями. А ещё остроносые сафьяновые сапоги, в которые были заправлены широкие тёмно-серые шаровары. В таком одеянии статный, аристократичный Герман Обухов со слегка утомлённым взором и жёсткой линией губ выглядел не просто боярином, а настоящим королевичем.

Впрочем, всякая усталость стёрлась с его лица, едва их с Варей взгляды встретились.

Герман Борисович что-то сказал своим собеседникам, попрощался коротким наклоном головы и направился прямо к Воронцовой.

– Варвара Николаевна, моё почтение, – он поклонился, после чего подал руку. – Вы позволите?

– Герман Борисович, рада встрече, – борясь со вскипевшим волнением, как можно сдержаннее, ответила Варя.

Обухов запечатлел вежливый поцелуй на её руке. Поднял глаза, серо-зелёные и проницательные. Но руку не отпустил.

– Вы превзошли всех, не побоюсь признаться. – Его губы тронула улыбка, которая могла бы оказаться шире, если бы не толпа свидетелей вокруг. – Кто шил ваш восхитительный костюм?

– Я сама.

Брови Германа приподнялись.

– В таком случае моей похвалы недостаточно, потому как подобное мастерство стоит оценить втройне высоко, – он улыбнулся отчётливее.

– Благодарю вас. – Варя присела в реверансе, продолжая держать Обухова за руку.

– Смею я надеяться, что вы подарите мне танец?

– После столь лестной оценки моих скромных навыков – разумеется. – Выражение лица Воронцовой было благопристойным настолько, что от напряжения у неё свело скулы. Ни тени кокетства, дабы избежать ненужного внимания.

Они отошли в сторону и дождались следующего танца. Им оказался вальс-гавот – не самая удобная обстановка для беседы и перешёптываний, но выбирать не пришлось.

Едва Герман Борисович вывел её на паркет, Варя чуть слышно произнесла:

– Я боялась, что вы не придёте.

– Как я мог?

Мимо замелькали прочие пары, разгорячённые танцами и опьянённые музыкой, совершенно очарованные друг другом и этим вечером. Негромкий гул голосов и смех смешивались с весёлыми звуками быстрого вальса. Из-за карнавальных костюмов атмосфера бала становилась всё сказочнее и прелестнее с каждой минутой. Но только сейчас, рядом с серьёзным Обуховым, Варя вдруг почувствовала себя уверенно. Будто оказалась подле надёжного защитника – именно такое впечатление производил молодой граф.

Герман Борисович деликатно увлёк её подальше к окнам, где их не могли услышать сидящие на стульях классные дамы или чересчур охочие до сплетен девицы. Обухов вёл в танце уверенно, с превосходным мастерством, как человек, станцевавший не один десяток гавотов. Его безукоризненные движения чётко совпадали с каждым жестом Воронцовой.

– Как поживает ваш папенька? – шепнула Варя.

– Чувствует себя гораздо лучше, благодарю, – Герман слегка наклонил голову.

– Вам удалось что-нибудь узнать? – От нетерпения и волнения её щёки пылали.

Ей почудилось, что в танце они летят, а не ступают по паркету. Вокруг мелькали прочие пары. Но Варя не смотрела ни на кого, кроме Германа. Она была уверена: Ирецкая заметит и сделает выговор. Но Воронцовой это вдруг показалось безразличным.

– Да, у меня при себе два списка, – Герман говорил быстро и очень осторожно, делая паузы, когда поблизости оказывалась иная, не занятая собственной беседой пара. – В одном – знакомые отца по клубу. В другом – краткий перечень тех, кто водит дела с этим Давыдовым. Увы, я смог выяснить имена далеко не всех его клиентов. Пришлось действовать осторожно через знакомых юристов. Не уверен, что мои расспросы остались незамеченными. – Он снова выждал паузу, покуда они двигались мимо компании седовласых господ в парадных мундирах, а затем продолжил таким тоном, будто пытался сделать ей выговор: – Но вы, Варвара Николаевна, признаюсь, меня убили наповал, когда я получил от вас записку. Как вы вообще узнали об этом стряпчем?

Варя, глубоко оскорблённая попыткой бранить её за помощь, гордо вздёрнула нос и с вызовом сообщила:

– Встретила его во время подпольных кулачных боёв, где искала мальчиков-посыльных, которые разносили от него указания при подготовке к… делу. Один из мальчиков указал на Давыдова.

– Вы посещали подпольные кулачные бои? – лицо Германа вытянулось. – Но это ведь не просто опасно. Это могло вас погубить. Буквально. Для чего такой риск? Почему же хотя бы меня не позвали?

– Наследника графа Обухова? – Варя с сомнением прищурилась, окидывая его беззастенчивым взглядом. – Простите, но вы слишком приметны для подобных мест.

– А дочь тайного советника, значит, внимания не привлечёт? – искренне возмутился он.

Это возмущение придавало его обыкновенно сдержанному лицу особое обаяние, оживляя холодные черты и невольно раскрывая пылкий темперамент, который Герман тщательно скрывал.

– Я замаскировалась, – спокойнее возразила Варя. – Нам лучше пообщаться tête-à-tête[44]. Хочу взглянуть на ваши списки и поделиться собственными мыслями. А ещё показать вам одну записку, в которой, кажется, просят от меня избавиться. Быть может, она наведёт вас на некие мысли. – Она часто заморгала, заметив, как нахмурился Герман Борисович, и поэтому выпалила без раздумий: – Ах, не глядите так, будто вы моя инспектриса в институте. Я просто желаю поскорее добиться правды, только и всего. Издержки меня не пугают.

Герман коротко кашлянул в сторону, словно у него сбилось дыхание. А когда вновь повернулся к ней, на его строгих губах блуждала озадаченная улыбка. Воронцова ожидала, что он снова начнёт осуждать её за безрассудство, но вместо этого Обухов удивил её.

– Если бы в Божье воинство набирали самые справедливые и бесстрашные души, ваше место назначили бы подле Господа, Варвара Николаевна.

Варя зарделась.

– Mon Dieu! Оставьте эти глупости. Не до них вовсе, – пряча улыбку, смущённо произнесла она. – Лучше взгляните на тот вазон с цветами, возле которого висит синяя драпировка. Она скрывает запасную лестницу для прислуги. Ступайте туда. Я приду через один танец.

Обухов выразил согласие едва заметным наклоном головы.

Они завершили вальс в молчании. Последние фигуры дались им на загляденье изящно, и Варя мысленно призналась себе, что рядом с Германом ей легко, а возникающее то и дело смущение ей даже нравится. В конце концов, их связывал общий интерес поскорее отыскать истинного зачинщика кражи, а не одно лишь желание произвести друг на друга положительное впечатление. Они могли общаться свободнее, чем если бы их знакомство было простой светской формальностью, преисполненной официальными правилами хорошего тона. Их отношения даже походили на дружеские. А ещё Варе не терпелось поскорее взглянуть на те списки, которые удалось собрать младшему Обухову.

После окончания гавота они чинно раскланялись и разошлись. Воронцова даже не взглянула вслед уходящему Герману, чтобы ничем их не выдать.

Ей пришлось вежливо отказать новому кавалеру, сославшись на усталость после вальса.

Варя отошла в сторону и встала возле вазона. С огромным трудом она дождалась завершения следующего танца, и, пока пары обменивались любезностями, она улизнула в заветную дверь за драпировкой.

Герман Борисович обнаружился в сумраке коридора, за поворотом в той его части, где бра были выключены, а единственный свет был светом, проникавшим с лестницы. Обухов стоял возле ещё одного эркера, за которым наверняка было окно, но тяжёлые синие шторы были плотно задёрнуты. Здесь же стояла узкая мягкая скамья, обтянутая розовым шёлком с набивным рисунком, но Герман предпочитал дожидаться стоя. Вероятно, тоже места себе не находил.

Варя прошла к нему мимо ряда закрытых дверей по одну сторону и наглухо зашторенных окон по другую. Ковровая дорожка скрадывала звук её торопливых шагов.

Завидев её, Обухов молча вытянул из рукава свёрнутые листы.

– Взгляните, – он передал их Воронцовой. – Вот здесь полный список гостей клуба. А здесь имена тех, с кем работает Давыдов, если мои знакомые ничего не перепутали… Что с вами?

Воронцова медленно опустилась на скамью. Если бы её не было, Варя наверняка села бы прямо на пол. Она переводила взгляд с одного списка на другой и не верила своим глазам. Ей захотелось застонать от досады, когда внезапная догадка болью пронзила сердце.

– Варвара Николаевна, что с вами? – встревоженно переспросил Герман, наклоняясь к ней. – Вы меня пугаете. На вас лица нет. Скажите хоть слово.

Ей не хотелось говорить. Ей хотелось заплакать от отчаяния.

В списках совпадали три фамилии, но лишь одна имела смысл. И она расплывалась, потому что на глазах навернулись слёзы – от злости и обиды. Варя чувствовала себя обманутой. Преданной. Записка в её собственном рукаве с приказом избавиться от назойливой девицы обжигала кожу.

– Варвара Николаевна, умоляю, – Герман опустился перед ней на колено. В полумраке коридора его растерянные глаза казались изумрудными. – Не будьте жестоки. Скажите же, что вас столь остро взволновало. Клянусь вам, я найду способ разобраться…

– Я знаю, кто за всем стоит, – севшим голосом перебила Варя, но более не успела сказать ни слова.

Скрипнула дверь, впуская звуки весёлой музыки на несколько мгновений. Затем послышались голоса. Кто-то покинул зал и теперь разговаривал с лакеем, которого встретил на лестнице. Прямо за поворотом.

Варя вспорхнула с места. Её взгляд заметался в поисках укрытия для Обухова.

– Быстрее. За штору, – шёпотом скомандовала она, наспех утирая непролитые слёзы.

– Но…

– Герман, прошу вас. Быстрее.

Он встал к окну в эркере, и Варя прикрыла его шторой, после чего снова присела на лавку и сделала вид, что занята изучением двух записок. Почерк Германа Борисовича был резким, чуть угловатым, но при этом аккуратным, как у всех людей, одинаково требовательных к себе и окружающим. Он писал разборчиво и даже красиво, но Воронцова не могла сосредоточиться. Она просто бегала взглядом по строчкам, когда краем глаза заметила мужской силуэт, появившийся из-за угла.

Кокошник мешал. Неудобное карнавальное платье стесняло движения. Ноги в неразношенных сапожках ужасно устали. Ладони покрылись ледяным потом. Но Варя сидела так, словно ничто её не интересовало, кроме записок в руках. Она узнала шедшего к ней мужчину по голосу, ещё когда он спрашивал у лакея на лестнице, не видел ли тот рыжую барышню в белом русском наряде.

Варя не была готова к разговору, но понимала, что его не избежать. Поэтому Воронцова бесстрашно взглянула в глаза тому, кто приближался к ней нарочито ленивой походкой человека, которому спешить некуда. Сейчас он виделся ей плывущей на запах крови акулой.

Зимницкий.