Глава 13

Варя сдержала данное Якову слово. Она сидела ниже травы и тише воды всю неделю. Вела себя кротко и послушно. Внимания лишнего не привлекала. Ждала, что получит посреди недели от маменьки записку о своей вылазке в город, но её всё не было. Выходит, либо Зимницкий не счёл нужным доносить на неё родителям, либо матушка желала отругать её при личной встрече. Но если бы узнал отец, он уже примчался бы самолично выяснять причину, по которой институт подобное вовсе допустил. Оставалось надеяться на лучшее.

Воронцова ждала бала в пятницу в надежде встретить там Германа Борисовича и узнать новости. А пока посвятила дни учёбе, что особого труда не составило. Забот хватало.

Всякого рода праздность в Смольном осуждалась. Будто бы даже считалась за непростительный грех. Варя давно привыкла и к распорядку дня, и ко всем требованиям внутри института.

Любое время воспринималось как подходящее для труда и обучения. К примеру, чтобы лучше усвоить иностранные языки, смолянки с самого поступления один день говорили по-французски, а другой – по-немецки. Лишь к старшим классам, когда практики хватало с лихвой, девушкам давали поблажки для работы над их повседневной светской речью на всех языках, включая родной. А на занятиях рукоделием одна из девушек всегда читала вслух книгу на французском или немецком, пока её подруги трудились.

К самому же рукоделию относились не как к приличествующему дамам досугу, но как к получению навыков, необходимых для ухода за собой и обладания некоторыми умениями для заработка. К выпуску девушки были способны пристойно шить, штопать, владели разными видами вышивки, умели изготавливать искусственные цветы и даже приобщались к более изящным искусствам, вроде шитья золотой нитью и плетения кружева. Приглашённые портнихи учили девушек шить не хуже себя самих, и к последнему году в институте смолянки имели небольшое приданое, набор собственных выкроек, а ещё деньги, вырученные с продаж их рукоделий и прочих художеств. Для некоторых подобные умения играли важную роль для выживания и поиска работы, особенно среди мещанок.

Сама же Варя более всего любила вязать чулки, находя это занятие не только успокаивающим, но и полезным. Чулки можно было носить самой, дарить, отправлять в приюты, продавать. А к частым шуткам подруг о том, что Воронцова завела сороконожку и тайно прячет её под кроватью, Варя относилась снисходительно.

Вставали девушки рано, в шесть утра каждый день. Нагрузки хватало. Усиленный умственный труд в старших классах доходил порой до десяти часов в сутки. Но Воронцова справлялась. Оттого начальство и давало ей небольшие поблажки в виде возможности осваивать японский вне институтских стен, пока она успевала по остальным дисциплинам.

При хорошей погоде много гуляли и занимались гимнастикой на воздухе. Учителя твердили, что это исключительно полезно для растущих юных организмов, а об их здоровье они радеют всей душой. Из-за повышенных нагрузок, умственных и физических, меню составляли особенно питательное. Стол в Смольном готовили из свежих продуктов. Он был относительно разнообразен, но прост и грубоват, как считали большинство смолянок. Находились и избалованные девицы, которые жаловались по каждому поводу: от ранних подъёмов и казённых платьев до пирогов с рыбой и супов со свежей петрушкой в них. Одних удавалось приструнить классным дамам, к другим приходилось проявлять терпение и снисхождение, потому что те легко впадали в нервозность.

Варя охотно ела почти всё, кроме разве что квашеной капусты, от которой у неё всегда неприятно урчало в животе. Порой покупала пироги в платном буфете, а иногда вместе с подругами посылала служанок тайком в лавку за лакомствами. «Кусочками», как звали их девушки. Служанки приносили для них медовые пряники, леденцы, пирожные, колбасу, а зимой – замороженные яблочки, которые особенно вкусны были с горячим чаем. Младшие девочки и вовсе любили утащить из столовой хлеб, тайком подсушить на печке и съесть с солью. Варя и сама так частенько делала в детстве. Не столько от голода, сколько от желания сделать нечто непозволительное.

Теперь ей чудилось, что из этого мелкого неповиновения и выросло у неё желание поступать наперекор, руководствуясь лишь собственными умозаключениями, но при этом оставаться гармоничной частью институтской среды. Своего маленького мира, границы которого ей в одночасье показались тесными.

Дни после посещения подпольного кулачного боя виделись Воронцовой неправдоподобно тихими. Где-то совсем рядом за деньги дрались и умирали люди, голодали дети и совершались преступления разного рода, а она, как и прежде, пила чай с булкой, завтракала, обедала, а в восемь снова пила чай с булкой за ужином. Но теперь и режим, и весь её внутренний маленький бунт казались Варе не более чем глупой блажью. Привычный ход вещей вдруг сделался тесным, а прежние желания – бессмысленными.

Центром мира стала маленькая брошка в виде красной птички. Она пугала, очаровывала и вызывала отвращение одновременно.

Всё больше времени Варя проводила подле Эмилии Драйер, которая оставалась расстроенной из-за долгов отца. Она даже ввела девушку в их дружеский кружок так, чтобы Марина Быстрова перестала ревновать. В маленькой компании Мариночка охотно оставалась ярким, шумным центром. Сёстры Шагаровы поддерживали их общую сестринскую атмосферу. Варя старалась держаться непринуждённо. И постепенно Эмилия обвыклась и начала улыбаться чаще. Даже сама подсаживалась к ним во время выполнения домашних заданий или работы над рукоделиями.

Её прежние подружки, Малавина, Заревич и Голицына, кажется, мало обращали внимание на пропажу из их общества Эмилии. Теперь им не приходилось терпеть её нервозность и печальный вид, а на уроках всё равно все собирались вместе. Так что особой разницы для них не случилось.

Перед сном в дортуарах разговаривать не полагалось, однако же это правило мало кого останавливало. Особенно сейчас, когда близился бал-маскарад. Подобные развлечения дозволялись разве что на Крещение или Рождество, но в этом году осень оказалась яркой на светские события.

Каждый вечер девушки обсуждали наряды и взволнованно предвкушали пятничный выезд. Они шептались в темноте, пока не уснут. Или пока не заглянет с проверкой классная дама. Но в среду разговоры свернули в неожиданное русло.

– Жаль, что Лиза Бельская не сможет к нам присоединиться, – с грустью заметила Венера Голицына. Княжна тихо сидела на постели и почти не принимала участия в беседе, но вдруг вспомнила об однокласснице, которая отсутствовала в институте с лета. – Она бы блистала на балу, без сомнений. – Венера Михайловна печально вздохнула и принялась меланхолично накручивать на пальчик блестящий русый локон. – И Оленька Сумарокова тоже. И остальные наши девочки, земля им пухом.

В дортуаре воцарилась тишина. Такая пронзительная, что стало слышно, как кашляет во дворе под окнами сторож во время обхода.

Заревич торопливо осенила себя крестным знамением и пылко прошептала, округлив и без того большие карие глаза навыкате:

– Господь с вами, душенька. Вы так говорите, словно Лизонька тоже преставилась.

– Может, и так, – княжна Голицына жеманно повела плечиком. – Кто же нам правду скажет? Вы посмотрите, сколько ужасов случилось летом[36]. На месте Елизаветы любая бы либо сбежала, либо в реку с обрыва кинулась.

По тёмной спальне прошлись перешёптывания. Этот шёпот, как холодный ветерок на погосте, заставил волосы на голых руках шевелиться. Свет давно погасили, полагалось спать, а не говорить о погибших подругах и прочих кошмарах. Любые скандальные истории старались замять как можно скорее, дабы не чернить доброе имя института и его покровителей. Недавняя трагедия исключением не была.

– Мы вообще их не вспоминаем. – Венера Михайловна обняла подушку. – Живём дальше, словно их и не было. Думаете, это справедливо?

– Не принято тревожить покойников напрасно, – проворчала Евдокия Аркадьевна. – Так батюшка у нас в имении говорит.

Кто-то согласился. Кто-то запричитал в ответ, что, мол, всякие трагедии случались. И самоубийства бывали. И побеги. Зачем же о дурном говорить, когда такое настроение хорошее перед балом?

– Бельская-то не покойница вовсе, – возразила Варя, принимая сторону княжны Голицыной.

– Просто от нас её забрали, – согласилась Наденька Шагарова.

– И нас заберут, если не перестанем, – сердито шикнула её старшая сестра. – Лизе после пережитого покой нужен, а в этих стенах она, бедняжка, чего доброго, рассудка лишится. Всякое будет мерещиться.

– Или не померещится, а взаправду явится к ней одна из подруг.

Все девушки одновременно воззрились на Мариночку Быстрову.

– Пустое говоришь, – отмахнулась Малавина.

– Вовсе нет, – возмутилась Марина Ивановна и села в кровати повыше. – Все знают, что в казённых домах привидений более всего и водится. А тут если и умирали, то сплошь девочки да женщины.

Наденька ойкнула и мышкой юркнула на постель к сестре, да так быстро, что босые ноги едва коснулись пола. Эмилия Карловна же, сидевшая тише всех, повыше натянула одеяло. Так, что одни перепуганные глаза и виднелись.

Варе и самой сделалось не по себе. В привидений она верила не особо, но и не отрицала их существования, поскольку считала, что разум человеческий ещё слишком многого не постиг о мире.

– Незачем нашим новопреставленным подругам привидениями бродить по институту и являться в кошмарах другим девушкам и учителям, – заметила вслух Воронцова, стараясь говорить как можно увереннее.

– Ну не скажите, голубушка. – Марина Быстрова вдруг заметно развеселилась, словно разговоры о потусторонних вещах до страсти развлекали её. – Будь я покойницей, первым делом направилась бы тёмной ноченькой, как эта, к Ермолаеву в гости и кошмарила бы до первых петухов за все наши страдания над его предметом.

Некоторые девочки захихикали, пряча лица в подушках, чтоб не было слышно в коридоре.

– Зря смеётесь над подобными вещами, Марина Ивановна. – София Заревич вновь суеверно перекрестилась. – Между прочим, бабка моя всякое рассказывала.

– К примеру что? – Быстрова наморщила носик.

– Что призраки женщин обычно самые мстительные и наиболее привязанные к месту, где умерли, или к вещам, какие им дороги были, – со знанием дела сообщила Заревич. – Про даму в белом все слышали наверняка? Так ею любая покойница может стать. Та, что сама детей своих убила, а потом утопилась. Что убита была во сне. Или над которой надругались до смерти.

Комната вновь наполнилась охами и причитаниями.

– Полно вам, девочки, – поморщилась Додо, демонстративно ложась на бок и отворачиваясь к стене. – Лучше темы для разговоров не нашли? Спать давайте, пока не наказали.

Но впечатлительных, склонных к мистическим фантазиям девиц было уже не унять. Они оживились, раззадоренные собственными страхами перед темнотой и неизведанным. Дортуар наполнился шепотками, которые звучали страшнее самих историй.

– Няня рассказывала про то, как один муж по пьяни жену топором зарубил, а она ему каждую ночь потом являлась. Просто стояла и глядела на него. А поутру подле себя он находил топор, куда бы ни положил его. Где бы ни закрыл на замок. Даже с моста в реку выбросил, а на следующий день топор подле него опять очутился, мокрый и в тине. Тот мужик не выдержал, и на ленте жены своей и повесился.

– А у нас на дачах на Купалу никто к реке не ходит. Говорят, там утопленницы гуляют.

– В Петербурге много привидений. Слышала, есть медиумы, которые с ними знакомят людей за деньги. Некоторые призраки сами таких медиумов ищут, чтоб помощи попросить.

– На Мойке часто видят девицу в белом платье по ночам. Только она ни с кем не говорит. Просто по набережной прогуливается в одном и том же месте.

– Дядюшка рассказывал, как перед самой Русско-турецкой войной он с другими волонтёрами в Болгарию поехал. И будто привязалась к ним одна женщина по пути. По ночам приходила и всё воды для сына просила. Они её поили и с собой давали. А однажды она их разбудила, потому что башибузуки совсем близко подошли. Так их и спасла, а сама пропала. Наутро они к разорённой деревне вышли. Там турки никого не пощадили. Дома какие пожгли, а какие заколотили намертво. Волонтёры стали искать, может, выжил кто. И в одном заколоченном доме нашли замурованную женщину с ребёнком. Они от жажды и голода умерли. Дядя сказал, это та женщина и была, что к ним являлась.

Последнюю историю тонким голоском поведала Эмилия Драйер. А потом беззвучно заплакала, как плачет утомлённый, отчаявшийся человек. Все решили, она это от чувств. Некоторые тоже пустили слезу от жалости. Но Варя знала, что дело вовсе не в мученической смерти невинных людей, а в личных терзаниях. В страхе, который не находил выхода.

Воронцова молча встала и пошла к Эмилии, чтобы сесть на краешек её кровати и обнять подругу. Та прижалась к её плечу. Задрожала.

Варя погладила её по спине, зашептала успокаивающие слова. Она хотела бы помочь Драйер поскорее разобраться со всеми её тяготами, но не могла.

– Все знают о том, какие зверства творили турки против христиан. Сколько жестокости было. Сколько крови пролито и невинных жизней загублено из одной лишь религиозной неприязни, – наконец сказала она. – Я вас умоляю, дамы, закроем уже эту чудовищную тему и ляжем спать, покуда нас не замучили кошмары о привидениях и башибузуках. Ça suffit pour aujourd’hui[37].

– Уж лучше бы про наряды говорили, – пробормотала со своего места Малавина. Она дёрнула ногой, и бледная, нескладно большая ступня, как у мужчины, на миг показалась из-под одеяла, которое та старалась расправить поудобнее. – Головы глупостями забиты. Сами не спят и другим мешают. Только настроение испортили.

Спорить с ней никто не стал. Притихшие девушки разбрелись по кроватям.

Варя и сама возвратилась на своё далеко не царское ложе. Улеглась. Закрыла глаза.

Но сон никак не шёл. Его вытесняли разрозненные, неуютные мысли. Воронцова поймала себя на том, что ей снова передалась нервозность Эмилии. Будь она менее крепкой духом, сама бы наверняка расплакалась. Болезненное предчувствие неминуемой беды теснило грудь. Были тому виной страшные разговоры о покойницах и привидениях или же поиски виновника в истории с брошью, Варя понять не могла. Состояние смятения не давало уснуть.

Прочие воспитанницы завозились в постелях, укладываясь. Заскрипели кровати. Кто-то тихонько высморкался. Затем наступила тишина. Дортуар погрузился в оцепенение, и совсем скоро раздалось негромкое сопение. Но Воронцова по-прежнему лежала без сна, даже когда в дортуар заглянула Ирецкая, чтобы проведать воспитанниц перед тем, как самой пойти отдыхать.

Марья Андреевна едва слышно прошла до середины комнаты, а затем столь же бесшумно удалилась. Дверь в дортуар она закрыла неплотно. Оставила небольшую щель. Быть может, чтобы в спальню был приток воздуха. Но вскоре и её лёгкие шаги затихли в коридоре.

Варя украдкой вздохнула. Перевернулась на спину. Подняла глаза к потолку, утопавшему в сером сумраке.

Чтобы чем-то занять голову, она представила себе бал у князя Куракина и всех, кого смогла припомнить на нём, включая Якова. Затем принялась мысленно перечислять тех состоятельных господ, кто имел хоть какой-то мотив для того, чтобы подставить Обухова и очернить его доброе имя. Конечно, в деле мог быть замешан и некто небогатый, вроде стряпчего Давыдова или не получившего достаточные средства студента на грани голодной смерти. Но Варя сильно сомневалась в том, что старший Обухов мог показать себя столь уж скупым меценатом, а его протеже продемонстрировать подобную неблагодарность.

Первым подозреваемым в её списке оставался сам князь Куракин, который вдруг вспомнил старые обиды. К примеру, ту историю с дуэлью. А быть может, и вовсе Обухов и Куракин не сошлись в политических взглядах на публике, и князь решил сыграть на памятной броши как на причине, с которой был хорошо знаком. Но подобное казалось Воронцовой поводом слишком уж мелочным. Куракин не стал донимать расспросами ни дочь, ни прочих смолянок, но, будь он замешан самолично, должен был понять, что «Красный кардинал» у кого-то из них.

– Не он, – беззвучно шевельнула губами Варя и легла на левый бок.

Отец Эмилии. Драйер Карл Эдуардович. Отставной коллежский асессор и большой любитель жить не по средствам. Он сильно в долгах. Занимал у Обухова, а привычки отдавать не имел.

Мог ли он затеять столь сложную аферу ради того, чтобы устранить крупного кредитора?

Вряд ли. Во-первых, Карл Драйер не настолько дальновиден, судя по всему, чтобы организовывать нечто подобное. Он не может разобраться с займами, что уж говорить о чём-то более сложном. Во-вторых, он не посмел бы втягивать в преступление Эмилию. Дочь Карл Эдуардович любил столь сильно, что её достойное образование стало одной из причин, почему он влез в долги. Рисковать Эмилией он бы не стал. И в-третьих, Обухов не похож на лютого зверя, способного довести человека до преступления, чтобы только тот расплатился. Борис Иванович помогал институтам безвозмездно. Не слишком уж нуждался, насколько понимала Варя. К чему тогда было давить на Драйера? Ни к чему.

– Не он. – Воронцова скрипнула постелью и перевернулась на правый бок. Закусила губу в задумчивости.

Стряпчий Давыдов. Человек мелкий и явно скользкий. Любитель подпольных кулачных боёв. Знакомый с преступниками, вроде Штыка или Якова. Возможно, видевший их в деле. Но оплачивать такое количество вовлечённых лиц – это вряд ли. Да и откуда ему знать про долги Драйера? Если только отец Эмилии не пользуется его услугами. Это нужно выяснить.

Варя положила руку под жёсткую подушку. Подтянула ноги к животу, чтобы стало поуютнее. Но сон по-прежнему не шёл.

Кто ещё?

Тот разорённый промышленник Баранов? Неужели он мог до сих пор желать отомстить, даже после ухода в совсем иную отрасль производства? Баранов объявился на боях, но Варю не узнал. Хотя должен был хоть чем-то себя выдать, если подсылал к ней Штыка. Или просто он умелый актёр, а нападки на Германа Борисовича в театре – попытка отвести подозрения. Брехливая собака не кусает. Но всё же стоит уточнить, занят ли он общими делами с Давыдовым. Это важная ниточка.

– Mon Dieu, – устало шепнула она и вновь перевернулась на спину. Легла повыше, чтобы дать затёкшей шее отдохнуть. Со своего места на кровати она видела почти весь дортуар и приоткрытую дверь в тёмный коридор.

Был ещё некто Нелидов, которого упомянул Герман. Но для Вари этот человек оставался фигурой неизвестной и фантомной. Нелидов обращался к старшему Обухову с просьбой определить сына на приличное место, но вместо продвижения по службе юноша погиб на войне. Нелидов с потерей так и не смирился. Более того, имел привычку публично обвинять в том Бориса Обухова. Нужно будет поподробнее расспросить о нём Германа. Очередное воспоминание о скорой встрече с ним отчего-то вызвало приятное волнение в области солнечного сплетения. Воронцова подавила сей несвоевременный всплеск эмоций и возвратилась к рассуждениям про Нелидова. Мог ли страдающий отец…

Варя потеряла мысль.

Потому как в приоткрытой двери мелькнуло что-то белое. Отчётливый девичий силуэт в некоем подобии савана.

Впору бы поверить в призраков, как сказали бы её подруги. Но секундный испуг сменился любопытством. Воронцова легко вспорхнула с постели и, как была босиком, на цыпочках заспешила к двери.

Варя осторожно выглянула в коридор.

Белый силуэт никуда не исчез. Лишь проследовал по коридору. На фоне окна в его дальнем конце этот силуэт выделялся особенно отчётливым голубоватым контуром.

Воронцова затаила дыхание, лишившись дара речи. Она глядела во все глаза в спину призрака, который двигался короткими перебежками.

«Призрак» прошлёпал босыми ножками по полу и жалобно шмыгнул носом.

Варя вздохнула и закатила глаза. Вспышка суеверного страха обернулась облегчением, и девушка вышла в коридор, чтобы догнать девочку в белой сорочке и позвать её шёпотом по имени:

– Юленька, это вы? Душа моя, отчего не спите? Не гуляйте ночью. Вас непременно накажут.

Одна из младших «кофейных» девочек, Юлия Рубинштейн, обернулась. На заплаканном личике застыл испуг.

Юля успела заслужить репутацию маленькой проказницы, и Варя бы не удивилась, если бы узнала, что девочка затеяла очередное озорство, но что-то насторожило Воронцову в том, как Юля выглядела. Худенькая, растрёпанная девочка показалась Варе измученной.

– Qu’avez-vous, mon ange?[38] – Воронцова заспешила к ней.

Юля виновато опустила глаза.

– Ничего, – пролепетала она едва слышно. – Я просто шла в уборную. – Она зябко поджала пальчики ног. – Вот уже шестой раз за вечер. – На глазах вскипели слёзы стыда. – Умоляю. Никому не говорите, Варвара Николаевна. – И добавила ещё тише: – Засмеют ведь.

Она переступила с ноги на ногу. Воронцова проследила взглядом за её движением.

– Жжётся? – деликатно предположила она.

– Горит, – Рубинштейн жалобно захныкала. – Ужасно горит.

– Душа моя, – Варя ласково погладила её по голове. – Вы, вероятно, застудились. Босиком нельзя ходить. И сидеть на холодном.

– Вы тоже босиком, – Юленька неловко вытерла ладошкой слёзы.

– И мне нельзя, – согласилась Воронцова. Она обняла девочку одной рукой за плечи и повлекла в другую сторону. – Пойдёмте разбудим вашу классную даму и отведём вас в лазарет. Со мною тоже подобное случалось. Ужасно мучительный недуг. И весьма стыдный, соглашусь с вами. Но, к счастью, лечению поддаётся.

– А… – протянула Юленька, но завершить вопрос не решилась.

– Никому не скажу, обещаю, – заверила её Варя.

Ей сделалось невыразимо жаль несчастного ребёнка. Уж лучше бы Рубинштейн затеяла новую безобидную шалость, нежели страдала от расстройства мочевого пузыря.

Воронцова отвела девочку к её классной даме и всё ей объяснила, а когда Юля с наставницей ушли в лазарет будить доктора, возвратилась к себе и наконец уснула.

Но снился полнейший сумбур. На карнавальном балу все гости были в одинаковых масках красного кардинала, и Варя никак не могла отыскать среди них Германа Обухова. Ей постоянно попадались какие-то безобразные старики. А потом она вдруг увидела Якова в юнкерской форме. Он стоял посреди зала в луже крови и словно не мог понять, откуда она взялась. Когда же Варя приблизилась к нему, чтобы узнать, не ранен ли он, Яков превратился в красную птицу и улетел в раскрытое окно, не сказав ни слова.

Наутро она проснулась совершенно разбитой. Пыталась восстановить в памяти подробности сна, но они напрочь истёрлись. Истаяли вместе с промозглым перловым[39] туманом, который разлился по саду от самой Невы.