Глава 17

К утру всё лишь усугубилось.

На ночь Варю оставили в лазарете под присмотром дежурной сестры милосердия, но к завтраку уже отпустили, убедившись, что девушка здорова, а шок перенесла весьма легко. Воронцова направилась в столовую в сопровождении как никогда молчаливой Ирецкой.

Классная дама не изрекла ни единого нравоучения о том, что с благовоспитанными девицами не случается ничего подобного. Марья Андреевна выглядела особенно хмурой. А когда в столовой Варю обступили взволнованные подруги и начали расспрашивать наперебой, ведь накануне узнать подробности происшествия им так и не позволили: из кабинета maman Воронцову отправили прямиком в лазарет. Ирецкая все допросы пресекла парой кратких строгих замечаний, после чего велела воспитанницам вести себя прилично и приступать к трапезе.

Варя ловила на себе любопытные взгляды. Глаза Марины Быстровой так и блестели от предвкушения интересной истории, которую она пропустила. А вот Эмилия Драйер, напротив, выглядела ужасно напуганной и бледной. Воронцова предпочла бы первым делом переговорить именно с ней, раскрыть правду и успокоить, что самое страшное осталось позади. Однако с этим пришлось повременить.

В конце завтрака, когда девушки уже допивали чай с булкой, в столовую чинно вошла одна из инспектрис. Она что-то шепнула на ухо Ирецкой, и та обратилась к Варе:

– Варвара Николаевна, прибыла ваша матушка. Она ожидает в кабинете у её светлости.

Сказано это было сдержанно и официально, но Воронцовой почудилась жалость во взгляде классной дамы. Поэтому к матушке она шла, точно на страшный суд.

Но Капитолина Аркадьевна Воронцова вовсе не походила на взбалмошную мамочку, заламывающую руки в слезах, едва узнав о том потрясении, что настигло её дочь. Напротив, она хранила спокойствие со всем присущим ей достоинством.

Варя застала их с Еленой Александровной распивающими чай с мятными пряниками. Обе дамы сидели друг напротив друга за маленьким круглым столиком у окна с видом чинным, но вполне дружелюбно настроенным друг к другу.

– Bonjour, mesdames, – Варя остановилась, едва переступив порог, и присела в почтительном реверансе.

Капитолина Аркадьевна, облачённая в строгое платье густого сливового цвета, скользнула по дочери цепким взглядом, от которого вряд ли что-либо могло укрыться. Этот взгляд заставил Варю выпрямиться так, словно она была солдатом на плацу в ожидании государя императора.

– Ma chère enfant[47], – матушка послала ей ласковую улыбку, а после вновь обратилась к её светлости: – Елена Александровна, погода сегодня чудесная. Вы не станете возражать, если мы с Варварой немного прогуляемся в институтском саду? Я бы хотела пообщаться с дочерью приватно.

– Понимаю, – Елена Александровна ответила одобрительным наклоном головы. – Наденьте пальто, Варвара Николаевна. У реки прохладно.

Варя использовала время переодевания как краткую отсрочку для размышлений, но к тому моменту, как они вышли в сад, все доводы улетучились, стоило маменьке взять её под руку.

Неспешным прогулочным шагом они двинулись по тропинке меж облысевших клумб. С них убрали омертвелую растительность, освободив место для новых посадок на будущий год. Зимой здесь будет место для их игр на свежем воздухе. Возможно, даже зальют небольшой каток или позволят построить снежную крепость. Но до первых настоящих морозов было ещё далеко.

Утреннее небо, лишённое цвета, нависало над Петербургом низкой пеленой. Приглушённые краски природы навевали тоску своей серо-бурой палитрой. Даже матушкины волосы, видневшиеся из-под аккуратной коричневой шляпки, наводили на мысли об унылой осенней поре.

Прежде они цветом были такими же карамельно-рыжими, как у Вари, но с возрастом приобрели оттенок палой листвы. Первые серебряные нити блестели в них, будто первые заморозки в межсезонье. Капитолина Аркадьевна старела медленно и благородно. Её талия по-прежнему оставалась осиной, а походка – изящной. Не лишённая красоты, с годами маменька будто становилась горделивее и строже. Но вся её строгость немедля оборачивалась ласковой мягкостью, стоило ей улыбнуться, демонстрируя прелестные ямочки на щеках. Графиню Воронцову в высшем свете любовно прозвали Дианой Петербурга – в честь римской богини женственности, плодородия и охоты.

Едва они немного удалились от института, Капитолина Аркадьевна замедлила шаг, словно давала понять, что спешка нежелательна до тех пор, пока она не узнает у дочери всё, что нужно. Варя отчасти её понимала. Наверняка маменька уже в курсе происшествия в Михайловском замке. Загадкой оставалось лишь то, как ей удавалось сохранять столь завидное хладнокровие. Но она нашла, чем удивить дочь без применения прямых упрёков.

– Вы все такие разные у нас с отцом. – Матушка вздохнула мечтательно и протяжно. – Рома – упрямый и нетерпимый до невозможности. Живая озорница Настенька, которая теперь стала всецело заботой мужа, дай ему Господь терпения. Непоседливый, задиристый Костя. И наш тихий, робкий ангелочек Мишенька, которому всегда нужно особое внимание, иначе он чахнет. Но ты, моя душа… – Мама с пристальным прищуром глянула на неё искоса. – Ты – сложнее всех.

– Отчего же, маменька? – весело возмутилась Варя.

– Ты – хитрая лиса, – без всякого укора сообщила Капитолина Аркадьевна. – Про тебя – каждая вторая народная сказка, Варюша.

– Разве же так дурно быть немножко лисой?

– Лиса в сказках всегда сурово расплачивается за все свои хитрости. Порой даже идёт на воротник простому мужику.

Какое-то время Варя непонимающе смотрела на мать, затем моргнула несколько раз, словно разгоняя морок, и прямо спросила:

– Ты сердишься на меня?

Капитолина Аркадьевна подарила ей короткий саркастический смешок.

– Сержусь? Помилуйте, барыня моя любезная! Разве похоже на то, чтобы я сердилась? – Маменькин голос наконец пошёл вверх, голубые глаза раскрылись шире, а на непроницаемом лице вспыхнул румянец. Это немного успокоило Варю. – Я лишь в ужасе пребываю с самого утра. Счастье, что твой отец ещё не вернулся. Вообрази, что с ним сделается, когда и до него дойдут известия?

Но Варя представила себе изумлённого отца и отчего-то тихо засмеялась.

– Веселишься, значит? – Капитолина Аркадьевна часто заморгала в недоумении. – Совсем я тебя распустила. Думала, твой живой ум в институте направят в нужное русло, а на непокорный норов найдут управу, а ты…

Последнее она протянула, укоризненно качая головой.

– Разве не забавно, мамуленька моя золотая? – заворковала Варя, нарочито ласково приникая к плечу матери. – Ты только вдумайся: прямо уморительный анекдот выйдет. Зайдут к папеньке в кабинет и скажут: «Вообразите, ваше превосходительство Николай Михайлович! Встречаются как-то на маскарадном балу дочь некоего тайного советника, служащего в Министерстве путей сообщения, его старый друг, хозяин крупных ткацких фабрик, что обеспечивают сукном это самое министерство, а также сын хозяина металлургических заводов на Урале, производителя паровозов. И вот друг стреляет в сына…»

– Варвара! – оборвала её мать, пылая возмущением.

Они остановились посреди тропинки, глядя друг другу в глаза.

Варя залилась смехом первой, едва заметила обозначившиеся ямочки на матушкиных щеках. Капитолина Аркадьевна позволила себе тихо засмеяться в ответ.

– Ты несносная девица, Варвара. И ещё потешаешься? – Тон матушки немного смягчился, когда они пошли дальше под ручку. – Нормальной воспитанной девушке полагается сейчас лежать в бреду в лазарете. Ты хоть понимаешь, как сильно рисковала?

– Разумеется. И ещё прекрасно осознаю, в каком гневе ты и как рассердится отец.

– Je vais devenir folle[48], – заявила Капитолина Аркадьевна, на сей раз серьёзнее.

– Не сойдёшь, – заверила Варя. – Всё это нелепая случайность. Мелочи, твоего внимания не стоящие. Павел Ильич Зимницкий, как я поняла, собирался мстить Обухову, а Герман Борисович подвернулся под руку. Я услышала их голоса и лишь полюбопытствовала, что происходит.

– Говорю же, несносная лиса, – мать вскинула брови.

Варя невинно взмахнула ресницами.

– Ну а Герман Обухов? Откуда ты его знаешь? – наседала Капитолина Аркадьевна, как заправский пристав. Без жалости.

Отвечать надо было быстро. И не сомневаясь, иначе почует подвох.

– Познакомились в театре случайно. Он услышал мою фамилию и спросил, не дочь ли я Николая Воронцова. Мы обменялись любезностями. Он довольно мил. Вот и всё.

– А твои побеги на уроки японского, до настоящего начала которых ещё недели две? – мать прищурилась. – Уж не к нему ли бегала?

– Нет.

– А к кому?

– В книжный магазин и в кафе за трубочками с кремом.

– Ты прогуливала?

– Нет. Ездила после занятий.

– Как ваша классная дама допустила?

– Она отравляла со мной пепиньерку.

– И что же пепиньерка?

– Я её подкупила. Сделала соучастницей своего греховного бегства в кондитерскую.

– Чем именно подкупила?

– Обещала протекцию.

– Какого рода? – брови матушки взлетели вверх.

– Сказала, что Настенькин Андрей Львович сможет дать пару рекомендаций в посольстве. – Варя повисла у матери на руке и затараторила: – Маменька, пожалуйста, не ругайтесь! Моя Нина Адамовна – настоящее сокровище! Умница и красавица!

– И соучастница, – сухо вставила мать.

– Она достойна куда большего, чем скромное учительствование! И она добрая! Премилейшая! Тебе понравится, слово даю! Прошу, маменька, мой ангел, не ругайся! Позволь мне написать Насте, попросить похлопотать за мою Ниночку Адамовну!

– Варвара…

– Она сирота. За неё больше некому. И она слишком скромная, чтобы просить помощи самой.

По взгляду матери Варя поняла, что та сдалась на «сироте», но на всякий случай добавила:

– Пусть она попробует. Помогать ближнему – богоугодное дело. Не ругай её, что на мои уговоры поддалась. Мы ничего ужасного не совершили. За пирожные и книжки девиц бранить бесполезно, знаешь ведь.

Капитолина Аркадьевна вновь покачала головой.

– На твои уговоры, Варвара-лиса, не поддастся разве что камень. Ты всегда знаешь, куда надавить, чтоб ларчик отворился. Ладно уж. Напиши Настеньке записку, а там пусть Андрюша сам разбирается, что можно сделать для этой твоей пепиньерки.

От радости Варя запрыгала на месте и звонко поцеловала мать в щёку.

– Маменька, мой ангел! Благодарю!

Мать осадила её строгим взглядом.

– Но чтобы с этим Обуховым и прочими мужчинами мимо меня общаться не смела! – Она слегка встряхнула развеселившуюся дочь. – Обещай мне, Варвара.

– Обещаю.

Ей было совестно за каждую свою ложь так искренне, что пылали пятки в тонких осенних башмаках. Но Варя продолжала счастливо улыбаться, потому что знала – так лучше и спокойнее для всех. Для родителей особенно. А значит, удалось обойтись малыми потерями. Со всем прочим она разберётся позднее, когда приведёт мысли в порядок.

– Мне следует подумать, как деликатнее преподнести твои приключения отцу, – утомлённым голосом произнесла Капитолина Аркадьевна.

Они свернули на ведущую к монастырю аллею.

Матушка продолжила расспросы, но уже не столь напористо. Всё больше она уговаривала Варю вести себя прилично в преддверии выпуска, проявить должное прилежание в учёбе и не попадать в скандальные ситуации. Варя охотно давала обещания, а сама с содроганием размышляла о Зимницком. Павел Ильич мог выдать её причастность, сказав, что «Красного кардинала» из дома Куракиных вынесла именно она. Мильчина может подтвердить это. Да и бедняжка Эмилия наверняка тоже, если на неё надавят. Даже если младший Обухов ничего не скажет про брошь, а ограничится историей с покушением и выстрелом из мести, её могут привлечь к делу как соучастницу. И Якова тоже наверняка не составит труда поймать. Что тогда? Маменькиного доверия она лишится навсегда. Не говоря уже о том, что разобьёт отцу сердце.

Матушка незаметно сменила тему, заговорив об учёбе. Затем поведала новости из дома. Они беседовали и гуляли целый час, покуда не озябли. Варя держалась беззаботно, но не слишком уж весело, чтобы Капитолина Аркадьевна не заподозрила ничего дурного. Но, кажется, маменька поверила в Варины обещания, пусть и неохотно, и немного успокоилась. Они уже направлялись обратно к институту, как вдруг что-то заставило Воронцову оглянуться.

В конце тропинки, засунув руки в карманы, стоял Яков. Казалось, он только что явился со стороны монастыря, но двинуться дальше не посмел, завидев Варю в компании другой дамы. Головного убора на нём не было, и ветер с реки шевелил его чёрные кудри.

Сердце забилось часто: от неожиданности, испуга и радости. Заметалось в груди, глупое. Так, что смущённая улыбка на губах расцвела первее здравых мыслей.

Его не арестовали. До него не добрались. Господь пока миловал.

– Маменька, душа моя, – заворковала Варя. – Мои mesdames сейчас, должно быть, все на рукоделии. Занимаются выкройками и обсуждают костюмы вчерашнего бала. А что, если нам пойти в институт и написать письмо Настеньке и Андрею, пока все заняты? Чтобы ты сама передала его, минуя инспекцию института. Мне подумалось, им вовсе не обязательно знать о нашем с Ниной Адамовной уговоре, чтобы к ней не приставали с ненужными расспросами.

– Пожалуй, соглашусь с тобой. О твоей протекции лучше вообще никому не знать. А этой девушке и вовсе пока не следует озвучивать свои планы об уходе, покуда она зависит от казённого содержания.

Варя знала, что маменька поймёт.

Они пошли чуть быстрее.

Когда Воронцова оглянулась снова, Якова на дорожке уже не было.

Ушёл? Зачем же вовсе приходил? Убедиться, что она здорова? Потребовать обговорённое вознаграждение? Или же отправился на их место у реки, чтобы дождаться встречи с ней? Быть может, даже надеялся на эту встречу.

Варя отогнала ненужные рассуждения и вновь увлеклась беседой с матушкой. Вместе они возвратились в институт, где в пустом классе составили послание для старшей сестры и её мужа с просьбой похлопотать за милую пепиньерку. Затем Варя проводила маменьку до швейцарской, где они обнялись на прощание.

– Ты обещала мне. Не забудь, – строго шепнула Капитолина Аркадьевна, хмуря идеальные брови.

– Да, мой добрый ангел, – весело ответила Варвара и поцеловала мать в щёку.

Но едва матушка покинула институт, Варя развернулась и пошла к дверям во внутренний сад.

В коридорах Смольного, как и всегда в субботу, царила благородная тишина. Некоторых девочек забрали на выходные домой. Оставшиеся были заняты дополнительными занятиями, выполнением домашних заданий или рукоделием. Пасмурная погода, которую матушка окрестила чудесной, чтобы побыть с дочерью наедине, никак не способствовала скорому выходу на прогулку. Ко всему прочему заморосил мелкий дождик. Но даже он не помешал Варе на пути к цели. Она твёрдо решила: если никто её не остановит, улизнёт на десять минут только ради краткого разговора с Яковом, а потом сразу обратно.

Ей встретилась лишь уборщица, которая натирала полы в одном из классов. На Варю она не взглянула, поглощённая собственной незамысловатой работой. Поэтому Воронцова покинула институт незамеченной и сразу поспешила уйти подальше от окон.

Холодная морось, словно пропущенная через сито, сыпала с небес. Сквозь водяную взвесь очертания далёких предметов размывались, становясь нечёткими. Промокнуть под таким дождём было сложно, но и долго находиться в промозглой сырости желания не возникало, оттого Варя и ускорила шаг, едва оказалась в алее под сенью облетающих деревьев. Мокрые, скользкие листья скрипели под башмаками. Зонт Воронцова не взяла, боясь быть пойманной в момент побега, а осенняя шляпка едва скрывала голову, что делало погоду ещё более неприятной для прогулки.

Оглянувшись на бегу несколько раз, она убедилась, что следом никто не идёт. К счастью, впереди дорожка также пустовала.

У кустов живой изгороди, почти уже совсем голых и колючих, Варя спешно свернула на тропинку к реке. Она слишком торопилась, чтобы как следует оглядеться по сторонам, поэтому и не сразу заметила, как стоявший за толстым дубом силуэт метнулся к ней.

Краем глаза Воронцова уловила какое-то движение, чересчур порывистое для дружелюбной встречи с человеком, которого с нетерпением ожидал. Инстинктивно Варя отшатнулась как раз в тот момент, когда рука нападавшего уже почти схватила её за плечо. Одного взгляда хватило, чтобы горло сдавило от испуга.

В подкараулившем её мужчине Воронцова признала Штыка.

В мгновение ока он обогнал девушку, и его рябое лицо, изуродованное кривым шрамом и заросшее бурой щетиной, оказалось прямо перед ней. Он сузил водянистые глаза и ощерился.

– Здрасьте, барышня, – с этими словами он схватил Варю и дёрнул на себя, лишая опоры.

Она попыталась закричать, но успела лишь сдавленно пискнуть, когда мозолистая, пахнущая кислой капустой и табаком рука зажала ей рот и нос, не давая дышать. Другой рукой Штык развернул девушку и прижал к себе спиной, больно стиснув. Что-то упёрлось под рёбра.

– Ни звука. Дёрнешься – зарежу, – пригрозил он.

Варя замерла, подняв руки, будто сдавалась. Тогда Штык ослабил хватку, чтобы она могла дышать, а нож развернул удобнее. По блеснувшему чуть ниже груди лезвию побежали дождевые капли.

Страх вытеснил все прочие здравые мысли. Воронцовой даже подумалось, что она вовсе ошиблась и это Штыка она увидела на тропинке, но издали приняла за Якова. А то и вовсе Яков выманил её. Это оказалось бы досадной оплошностью. Лучше бы оставалась в институте и более не высовывалась, как и обещала маменьке. Бедная её родительница! С ней сделается удар, если она узнает!

– Мне уплочено тебя убить, барышня. – Его горячее смрадное дыхание касалось щеки, и Варя зажмурилась в попытке хоть немного отвернуться из-за острого отвращения, с которым не могла совладать. – Ну-ну. Не нужно меня бояться, – он сипло засмеялся ей в ухо. – Того, кому ты дорогу перешла, сегодня поутру фараоны загребли прямиком из конторы. – Воронцова сообразила, что говорит он про стряпчего, а вовсе не про Зимницкого, фамилии которого, скорее всего, не знал. – Так я и подумал: чего такую красивую барышню губить почём зря?

Его влажные губы впились в челюсть под ухом в коротком звонком поцелуе.

Варю передёрнуло, и она повела плечом, чтобы прекратить это.

Но Штык будто не заметил и также негромко произнёс:

– Говорят, у тебя есть брошь, которая всем нужна? Отдай мне её. Я тебя и отпущу. И жизнь сохранишь, и от заботы избавишься.

Не сохранит. Это он от неё избавится, едва заполучит «Красного кардинала».

– Я не убивец. – Штык поднял нож и медленно провёл ледяным лезвием по щеке Вари, заставляя её зажмуриться и затаить дыхание. – Да и ты всяко не воровка. Потому…

На том фраза оборвалась, а Штык вдруг дёрнулся и осел назад, вмиг обмякнув, как набивная кукла.

Ножик со звоном выпал из его руки на дорожку.

Варя же вырвалась и отпрянула, готовая бежать прочь без оглядки. Лишь бы не поскользнуться на мокрой листве.

– Варвара Николаевна! – окрик Якова заставил её остановиться и оглянуться.

Юноша возвышался над распростёртым на земле Штыком, лишённым всяких признаков жизни. В руках он держал увесистую ветку, надломившуюся в месте удара о голову Штыка. Яков дышал тяжело и надрывно, с присвистом, будто мчался к ним со всех ног. Его кудри растрепались, а глаза горели каким-то безумным, безудержным блеском.

– Вы целы? – выдохнул он, с трудом переводя дух.

Воронцова отрывисто закивала. На всякий случай провела рукой в перчатке по щеке в том месте, которого касалось лезвие, но крови не обнаружила.

Яков выдохнул долгим, протяжным вздохом и уронил ветку.

Варя накрепко обхватила руками плечи, чтобы побороть мелкую дрожь. Она кивнула на бездыханного Штыка.

– Умер?

– Оглушён. – Юноша коснулся его носком грязноватого ботинка. – Скоро очухается. Вам лучше уйти.

– И бросить его тут? Он тогда опять может вернуться за мной. – Варя нахмурилась, проследив взглядом, куда повернул голову Яков в растерянности. – В Неву тоже нельзя. Утопим.

– Он хотел вас убить, – напомнил юноша.

– Счастье, что вы оказались неподалёку. – Варя на безопасном расстоянии обогнула Штыка и приблизилась к Якову. Прищурилась. – Вы следили за ним? Или за мною?

В ответ Яков покачал головой и слегка сконфуженно вымолвил:

– Скорее уж он следил за мной. Или вовсе явился ещё раньше. Я понятия не имел, что он поблизости. Гулял внизу у воды и размышлял о том, удастся ли вам улизнуть из института одной, когда вдруг услышал ваш крик. Сразу вспомнил про ту записку из конторы Давыдова. Думал, опоздаю.

Он переступил с ноги на ногу, глядя куда-то в сторону. В пространство промеж унылыми, осенними деревьями.

Варя склонилась над Штыком. Она заметила выступившую на голове кровь, которая стекала тонкой струйкой на землю. Но негодяй по-прежнему дышал.

– Он мне угрожал, – Воронцова показала на валяющийся тут же нож. – Требовал отдать брошь в обмен на мою жизнь. Но смею предположить, что он бы убил меня сразу, едва получил её, чтобы я не рассказала никому о нём самом. – Варя удивилась тому, сколь легко подобные ужасы слетели с её губ, а дрожь прошла почти полностью. – Штык упомянул арест Давыдова сегодня утром. Это правда?

– Не могу сказать. Я со вчерашнего бала сбежал сразу, как вас забрали, и направился к себе. – Он кашлянул в кулак, чтобы не уточнять подробностей. – А утром немного выждал, прежде чем прийти, потому новостями не располагаю. Простите. Однако мне известно про вчерашний выстрел. Я был в кухне, когда это случилось. Там шумно, оттого мы не сразу поняли, что стряслось, когда прибежавший лакей начал размахивать руками и рассказывать о происшествии. – Яков наконец повернулся к ней и досадливо свёл вместе брови. – Вы для чего так собой рисковали, Варвара Николаевна?

Губы Воронцовой приоткрылись от изумления быстрее, чем она успела с собою совладать. Догадка, поразившая её в самое сердце, оказалась скорой и бесконечно приятной.

– Так это что же, вы сегодня явились потому, что беспокоились обо мне? – Она почувствовала, как запылали щёки. – Вы ведь страшно рисковали, придя сюда. До сих пор рискуете.

Юноша пригладил кудри рассеянным жестом и, слегка насупившись, нехотя возразил:

– Конечно, я беспокоился. – Он придал лицу нарочито надменный вид и горделиво вскинул подбородок. – Вы мне заплатить обещались за помощь. Если с вами что-то случится, кто со мной рассчитается?

Сдержать тёплую, озорную улыбку Воронцовой не удалось. Да она не очень-то и старалась.

– Я вам заплачу, раз дело в одних лишь деньгах, – ответила она с лукавым прищуром.

Яков дёрнулся. Подался к ней и уже руку протянул, чтобы коснуться её ладони. Приоткрыл губы для очередного возражения…

Но тут в саду неподалёку раздались женские голоса. Слов было не разобрать. Быть может, это её искали под моросящим дождём, обнаружив пропажу. Или же кто-то попросту шёл через сад по своим делам.

Варя вздрогнула. Её взгляд заметался в поисках всех возможных вариантов развития событий.

– Господи, спаси и сохрани! – пробормотала она, крутанувшись на месте. Приметила нож. Потом сломанную палку, которой Яков оглушил Штыка. Затем развернулась к самому юноше. – Вам нужно уходить. Немедля.

Она подхватила палку. Та оказалась тяжёлой, но не настолько, чтобы девица не смогла её поднять.

– Яков! – горячо зашептала она. – Не стойте же столбом! Уходите! По набережной к монастырю, а оттуда в город! Да поскорее!

– А вы…

– Я сама тут разберусь. Не переживайте. – Она поудобнее перехватила палку. Ей вдруг вспомнилась их первая встреча со Штыком, когда тот угрожал ей ножом, а она отыскала взглядом подходящее орудие для самозащиты. Уж не та ли это палка, что попалась ей на глаза тогда? Забавно, если так. – Торопитесь же. Кто-то идёт.

Юноша развернулся и сделал пару шагов прочь, но затем вдруг остановился и вновь вернулся к девушке.

– Нет, так не годится. Я ведь поговорить с вами хотел. – Он нервно сжал губы в линию.

– Ах, умоляю! – Варя застонала. – После поговорим обязательно. Вас не должны увидеть.

Но Яков не двинулся с места. Он навис над Воронцовой, непреклонный в своём решении озвучить то, что мучило его. Его не беспокоили ни морось на лице, ни Штык, ни факт того, что их могли вот-вот застать над бесчувственным телом.

– Помните тот обрывок объявления, из-за которого вы меня отыскали? – торопливо заговорил Яков, перебивая сам себя. – Про обувной магазин Апраксина? Так вот, тот магазин принадлежал моему отцу. Он продал дом в деревне, когда мама умерла от чахотки, забрал меня и перебрался в Петербург. Решил открыть своё дело в большом городе, но быстро прогорел. Был вынужден продать всё другу, Ивану Синелину, а тот его обманул. Отец спился и умер прямо в одной из комнат «Рюмочной», а меня взяла на воспитание хозяйка. Пожалела сопляка. Под самой крышей там комната. Она полна старых вещей, оставшихся от отца, в том числе тех листовок, никому уж ненужных. Я там живу. И каждое утро в чердачное окно смотрю, как Синелин открывает отцовский магазин. Я…

Он запнулся, потому что голоса теперь звучали ближе и громче. Яков мельком глянул в сторону аллеи, словно был готов в любой миг сорваться с места, как почуявший лису заяц. Облизал губы, подался вперёд и с жаром заключил:

– Я не хочу, чтобы вы считали меня последним лгуном, Варвара Николаевна. Это всё правда. Вам стоит знать обо мне хоть что-то настоящее.

– Помилуйте! Я вам верю, Яша. – Она выронила ветку и порывисто схватила его за рукав, но лишь чтобы поскорее подтолкнуть в противоположную сторону. – Я вас умоляю, поспешите! Уходите немедля, пока вас не заметили! Потом поговорим, даю вам слово!

Ей пришлось толкнуть его ещё раз сильнее, чтобы Яков, наконец опомнился и бросился прочь, вниз по тропе к реке.

– Mon Dieu, – обессиленно выдохнула девушка, глядя ему вслед.

Воронцова дала Якову несколько мгновений, пока он не скрылся из виду, и лишь тогда начала действовать. Она сосредоточилась, взяла палку поудобнее и встала так, словно это она ударила Штыка. И лишь после этого набрала в грудь побольше воздуха и пронзительно закричала.

Тут ей бы самой упасть в обморок, но, как нарочно, сознание её не покинуло.

Варя запомнила всё: прибежавших на её крики монахинь и сторожа, дорогу в институт, суматоху и мельтешение лиц вокруг. Её светлость, Ирецкая, девочки, инспектрисы, доктор, сёстры милосердия – все что-то спрашивали. Варя отвечала механически. Она рассказывала, как проводила маменьку и как потом возвратилась, чтобы подобрать оброненную перчатку, потому как испугалась, что дождик её замочит и испортит. Как напал на неё неизвестный с ножом и требовал денег, расспрашивал, какие ценности хранятся в институте, а когда отвлёкся на шум, она ударила его по голове веткой. Брошь она не упоминала вовсе. Связь Штыка с Зимницким – тоже. Варя надеялась на чудо. А ещё на то, что маменьке ещё не сообщили.

Явились приставы. Они приехали так быстро, будто дежурили прямо у ворот. Один из них, самый возрастной и усатый, по фамилии Шаврин, сказал, что Варю надлежит опросить. Воронцова ожидала беседу при княжне Ливен или Марье Андреевне, но вместо этого её усадили в закрытый экипаж и увезли прочь из Смольного, пообещав возвратить сразу после допроса.

Никто Шаврина не остановил.

Никто не позволил ей возразить.

Никто не поехал в качестве сопровождения.

Более того, Ирецкая едва взглянула на её, когда провожала Воронцову до экипажа. Выражение лица классной дамы осталось нечитаемым и полностью бесстрастным.