Глава 10

Петр не успел достать до Конищева, в сухощавом Арсении оказалось на удивление много сил. А потом автоматчики и в самом деле увели Конищева и его подругу, и Петр с Арсением остались в разгромленной после обыска и отогревания Эли гостиной вдвоем.

Тишина наступила оглушительная. Петр слышал только свое тяжелое надсадное дыхание.

– Все-все-все… – хрипло и тихо проговорил Арсений, в нарушение всякой субординации похлопав Петра по плечу. – Ну, правда же, все.

Петр шумно выдохнул – и тоже хлопнул Арсения по спине, от чего тот охнул.

– Извини.

– Тяжеловата у вас рука, Петр Тихонович.

– Слушай, а что ты меня все по имени-отчеству и на вы? Всегда? – после адреналиновой встряски голову вело куда-то на пустяки.

– Из уважения.

– А у тебя какое отчество, Арсений? – Петр вдруг понял, что не знает отчества Кораблева. Когда-то наверняка его видел в каких-нибудь документах, но сейчас не мог вспомнить вообще.

– У меня отчество забавное, – вдруг неловко улыбнулся Кораблев. – Милославович я. Меня все детство Жоржем Милославским дразнили. И даже в Академии тоже, представляете?

Петр неожиданно улыбнулся.

– А я не буду. Оставайся Арсением. Без отчества.

– Вот спасибо!

Петр еще раз вздохнул, обводя взглядом гостиную.

– Поехали, что ли, Арсений.

– Поехали, – легко согласился Кораблев. – Только знаете, что, Петр Тихонович?

– Что, Арсений Милославович?

– Вы же обещали!

– Ладно-ладно, – Петр чувствовал, что адреналин упал совсем, и его ведет. Как бы глупостей не натворить. – Я в больницу поеду.

– Вот то же самое вам хотел предложить! Вы в больницу, а я по горячим следам допрошу. Без вас. А вы, глядишь, остынете… – Арсений осекся, кашлянул. – В общем, мы поехали, а вы своим ходом, да?

– Так и сделаем.

Они вышли из дома. Петр заметил, что Слава с Иртышом только-только собираются сесть в машину.

– Слава, погоди!

Петр подошёл к кинологу, доставая на ходу из кармана портмоне. Слава смотрел на Петра слегка ошарашенно, Иртыш – заинтересованно. А потом с охотой подставил голову под большую мужскую ладонь.

В портмоне нашлись наличные, и Петр выгреб их все.

– Держи. Купи Иртышу самого вкусного, что он любит.

После паузы Слава деньги взял.

– Хорошо, Петр Тихонович. Иртыш сегодня и в самом деле заработал положительное закрепление.

– Заработал – не то слово.

Еще раз потрепав Иртыша по бархатным ушам и пожав руку кинологу, Петр пошел к своей машине.

***

Врач, который занимался Элей в стационаре, оказалась женщиной. Невысокой, хрупкой, деловитой.

– Ни о каком допросе не может быть и речи, – отрезала она. – Девушка без сознания.

– Я здесь не как официальное лицо, – Петр убрал удостоверение в карман.

– А как какое?

– Как муж, – проговорил Петр спокойно и без запинки. – Будущий.

– Вот как… – протянула врач задумчиво. На ее лице явно отразилось изумление. Выдохнула, словно приняв решение. – Ладно. Что вы хотите знать?

– Угроза для жизни есть? – Петр старался сохранять спокойствие, но все, что было еще несколько часов назад выкручено на минимум – теперь рвалось наружу, и вопрос он выпалил.

Пауза в ответе врача была мучительной. А потом женщина покачала головой.

– В данный момент – нет.

– Что значит – в данный момент?

– Неизвестно, как такое сочетание факторов: переохлаждение, истощение, обезвоживание и стресс скажется на организме. Я так поняла, что девушку держали в подвале несколько дней?

– Три, – словно сквозь силу ответил Петр.

– Пневмония – очень вероятный сценарий.

– Но ведь пневмония лечится. Антибиотики там… и так далее.

– Антибиотики антибиотиками, но многое зависит от ресурса организма. А организм очень ослаблен. Мы, конечно, приложим все усилия, девушка молодая… – доктор помолчала. – Должна справиться. Но никаких гарантий я вам дать не могу, – докончила она ровно.

Нет-нет-нет. Что значит – гарантий я дать не могу?! Теперь… теперь точно с Элей не должно случиться ничего плохого. Когда Петр рядом – с ней ничего плохого не случится. И точка. Он – ее гарантия. Надо – мир перевернет.

– Я могу ее видеть?

– Она без сознания.

– Я могу ее видеть? – повторил с нажимом.

Врач вздохнула.

– Пойдёмте.

***

На него косились немногочисленные попадающиеся им на пути по светлому просторному коридору сотрудники отделения реанимации. Петр едва поспевал за быстро идущей женщиной-доктором, поправляя на плечах то и дело сползающий белый халат.

– Сюда, – перед ним открыли стеклянную матовую дверь.

Он подсознательно ожидал худшего. Да, какие-то приборы попискивают. Да, игла капельницы в руке. Но лицо же совершенно нормального цвета, даже румянец на щеках. Кажется, что Эля спит.

– Она спит? – Петр обернулся к врачу. Она, судя по всему, уходить не собиралась. Как и медсестра в углу палаты.

– Она без сознания, – с легким раздражением отозвалась врач. Обернулась к медсестре: – Не приходила в сознание?

Та отрицательно покачала головой.

Петр в общих чертах знал правила поведения в палатах реанимации. Но сейчас он не мог поступить иначе. Он слишком отчетливо помнил ледяной холод ее тела. Поэтому подошел к кровати и легко коснулся пальцами ее руки.

– Теплая, – он обернулся к недовольно нахмурившему брови врачу.

– Я бы не обольщалась. Вполне возможно, это начинается жар. Будем наблюдать. А сейчас прошу покинуть палату.

Это даже хорошо, что у Эли такой строгий лечащий врач. Строгий – значит, ответственный.

– Доктор, можно вас на два слова?

– Тамара Александровна! – звонко окликнули ее из другого конца коридора

– Иду! – отозвалась так же громко она. А потом обернулась к Петру: – Только на два. Мне надо работать.

Петр кивнул.

– Вы сегодня будете с Элей?

– Я дежурю. Буду здесь всю ночь.

– Хорошо, – Петр полез в карман, вытащил ручку, блокнот, вырвал листок. – Вот мой номер, имя, фамилия, должность. Звоните в любое время, если что-то случится. Звоните мне по всем вопросам, связанным с пребыванием Эли в больнице. В том числе, и по финансовым. Вы меня понимаете?

– Я вас понимаю, уважаемый будущий муж, – доктор вытянула бумажку из пальцев Петра и сунула ее в карман. – Всего хорошего.

И она быстро пошла по коридору – работать. А Петр, проводив взглядом ее фигуру, пошел к дверям отделения, на ходу поправляя сползающий с плеч халат.

У него тоже сегодня вряд ли получится ночью поспать.

***

– Пап, привет.

– Что случилось?

Петр вздохнул. Обмануть отца у них с братом никогда не получилось – ни в детстве, ни теперь.

– Ты прав. Случилось.

– Ты где?

– Я в порядке! – Петр еще раз вздохнул, давя раздражение в голосе. Он же просить собирается. Смири-ка гордыню, Петр Тихонович. Отец за тебя волнуется, и это нормально. Ты же за Элю волнуешься – еще как, тут и слово-то надо подобрать другое, но таких слов Петр не знал. Волнуешься, хотя она и взрослая. Это нормально – волноваться и переживать за тех, кого любишь. Поэтому продолжил Петр спокойнее. – Ситуация следующая. Сейчас в больнице находится… находится очень важный для меня человек. Возможно, понадобится… понадобится то, на что у меня не хватит… ресурсов. Я имею в виду дорогостоящее лечение, лекарства. Пока не знаю, но, на всякий случай…

– Что с Элей?

– Ну откуда ты все знаешь?! – не выдержал Петр.

– Работа у меня такая – все знать. А еще вокруг меня исключительно умные женщины, они меня в курсе держат. Что сейчас надо?

– Пока ничего. Эля пока без сознания.

– Ты как так за девочкой не доглядел?! А еще мент!

– Пап, не начинай!

– Не папкай! И держи нас в курсе, – на заднем фоне послышался голос матери, и отец добавил: – Все решим. Я пошел на доклад к высокому начальству. – А потом добавил совсем тихо: – Не бойся. Мы рядом.

Вот в такие минуты ты понимаешь, для чего человеку семья. Чтобы в трудный момент тебе сказали: «Мы рядом».

***

– Петр Тихонович, я написал заявление на самоотвод, – такими словами встретил Петра Арсений. – Чего и вам советую.

Петр молча сел, уперся в стол локтями, растер лицо. Потом словно через силу кивнул.

– Ну что там? Допросил?

– Да что там… – буквально прошипел Арсений. Потер рукой плечо, шею. – Даже я не удержался – один раз схватил за грудки и приложил его о стену. А что уж говорить о вас… Нельзя вам с ним разговаривать, Петр Тихонович. И…. А давайте, чайку забабашим?

– Давай, я сегодня буду истребителем чаек? – Петр тяжело встал. – А ты рассказывай.

– Я с простого начну, хорошо? – Арсений устроился в кресле, поерзал. – Про алиби. Я и сам допер уже – нет, не хвастаюсь, там просто. Мы и правда, идиоты. Это было так очевидно.

– Что очевидно?

– Что телефон и человек – это не одно и то же. А то мы так привыкли, что человек без телефона – это и не бывает даже так. Раньше говорили, без бумажки ты букашка, а теперь без телефона ты вроде как и не человек вовсе.

– Точно! – Петр хлопнул ладонью по столу. – В данных ведь значится телефон. Это телефон был в аквапарке! А не сам Конищев!

– Все так, Петр Тихонович. Но в совокупности – данные от сотовиков, билеты в аквапарк, показания подруги – все выглядело убедительно.

– А на самом деле она его покрывала. И обеспечивала алиби.

– Конечно. Она была в аквапарке одна, с его телефоном. Нет, он туда зашел, представляете? На тот случай, если мы это как-то будем проверять. А потом сразу вышел. Браслет сдавать не стал, ей оставил – тоже на всякий, чтобы она им потом пикнула на выходе.

– Какой браслет?

– Ну, там браслеты выдают для контроля времени. Говорит, что сказал, будто потерял браслет, штраф даже заплатил за утерю. Вот так вот, Петр Тихонович.

– Ловко придумано. А мы и в самом деле идиоты.

– Идиоты, – согласился Арсений. – Вцепились в плакающего мальчика, такой он был весь из себя соблазнительный подозреваемый, и словно ослепли. Дальше рассказывать?

– Рассказывай.

– В общем, иконы он еще за год до убийства подменил. Знал, где лежал запасной комплект ключей от квартиры, код от сейфа подглядел. Он же любимый племянник, профессор от него мало что скрывал, думаю, не особо прятался, когда сейф открывал и иконы показывал. Операцию Конищев-младший долго планировал: как попасть в квартиру, как подменить иконы в отсутствие хозяев. Подделка такая грубая, потому что ляпали по описанию. Ну а потом профессору приспичило передать иконы в музей. Он в очередной раз полез сейф и…

– И увидел, что иконы подменили.

– Точно.

– Вызвал племянника на разговор, слово за слово, вышла ссора, этот говнюк испугался – и хватанул дядю бюстом по башке.

– А офорты он в припадке беспамятства прихватил?

– Утверждает, что да.

– Пытается выкрутить себе убийство в состоянии аффекта, гаденыш, – Петр устало прижался затылком к стене.

– Пытается, – согласился Арсений, прихлебывая чай. – Да только хрен у него это выйдет. Все указывает, что он уже, когда к дяде на разговор ехал, понимал, что дело пахнет керосином и все просчитывал. Одно алиби чего стоит. Так что предумышленное. И это доказуемо. Ну да это уже не наша головная боль, Пётр Тихонович.

– Не наша, – Петр выпрямился. – Что, значит, пошел на сотрудничество со следствием добровольно?

– А то. Он вообще подготовленный приехал. Тут целая спектакля была – и про адвоката, и про досудебное соглашение.

– Шиш ему досудебное.

– Ему шиш. А девушке да.

– Есть за что?

– Есть. Она, во-первых, ничего не юлила и выложила все, как было. Утверждает, что не знала, во что именно он ее втянул с этим подставным алиби. О подмене икон тоже ничего не знала. Как и об убийстве профессора. Ей, собственно, инкриминировать можно, по большому счету, только пособничество в незаконном лишении свободы. А, во-вторых, она сказала, что тайком от Конищева приходила в… в погреб. Пить давала. И немного есть.

– Какое душевное благородство, просто в голове не укладывается, – процедил Петр. – Да и вообще – теперь говорить можно все, что угодно. И обелять себя. Тебе ли не знать, какие они все, когда их арестовывают, на допросах сразу становятся белые и пушистые. Не был, не был, не был, не был, даже рядом не стоял.

– Зря вы так, Петр Тихонович. По-моему, она говорит правду. Да и Элина Константиновна подтвердить сможет. Сможет… сможет же?

Петр прикрыл глаза.

– Вы ее видели? Говорили с ней?

– Видел. Но не говорил. Она по-прежнему без сознания.

– Скот! Ну, скот же! Вот… – Арсений, не найдя других слов, шарахнул кулаком по столу, так, что ложка в кружке звякнула.

Петр открыл глаза, покосился на кружку – и, встав, долил им еще чаю.

– Ну а Элину-то он зачем в… погреб? Объяснил?

– Объяснил. Тут вот какая ситуация, Петр Тихонович. Когда Элина Константиновна позвонила Конищеву, чтобы сообщить о том, что иконы подделаны, он уже был на взводе. Дело в том, что… Вы чай пейте, пейте… Там, как я понял, тетушка ваша справки наводила, так? – Петр кивнул. – Ну вот. И эта информация до Конищева-младшего дошла – что кто-то этими иконами интересуется. Он так толком и не смог объяснить, зачем пригласил Элину Константиновну к себе и… Ну и все остальное. Говорит, просто испугался.

– Просто испугался. Конечно. Так просто. Это… – Петр шумно выдохнул. – Это по-другому называется. Снова на смягчающие обстоятельства рассчитывает, гад. Он ее – что, чем-то опоил, ударил, как так вышло?

– Обыкновенно вышло, – невесело вздохнул Арсений. – Если человек не ждет подвоха и полностью доверяет собеседнику, то завалить и связать – плевое дело. Особенно если, так сказать, «собеседник» к этому готовился. Тем более, мужчине – женщину. Так что тут… Мразь он, конечно. Как говорят: хозяин так любил свою собаку, что отрезал ей хвост по частям, – Арсений снова сердито звякнул ложечкой. – Он же все выводил, если вдруг что, на убийство по неосторожности. То есть, он точно знал, что она должна умереть. Но не его руками. Мразь!

Петр молча вытянул из подставки лист бумаги и принялся размашисто писать.

– Заявление на самоотвод пишите?

Петр молча дописал, поставил подпись и отбросил ручку.

– Его. Если с Элей… если… – он шумно выдохнул. – Руки у меня будут развязаны. И я его убью.

– Эх, Петр Тихонович… – только и вздохнул Кораблев.

– Осуждаешь меня? – зачем-то спросил Петр. – За то, что я с ней…

– Да как тут осуждать? – кривовато улыбнулся Арсений. – Она же такая... красивая. Хорошая. И все с ней будет в порядке! Давайте чай пить, Петр Тихонович.

– Давай лучше чай пить и дело в порядок приводить. Нам его передавать завтра.

***

Утром, когда Петр, зевая и потирая глаза, пил из стакана с дедовым серебряным подстаканником – видел бы дед, по рукам бы надавал – растворимый кофе, зазвонил телефон. Номер незнакомый, но Пётр взял трубку.

– Тихий, слушаю.

– Здравствуйте, следователь Тихий. Это вас из больницы беспокоят. Тамара Александровна, врач из реанимации.

– Да? – вышло тихо-тихо.

– Вам лучше приехать.

– Что?.. – кроме этого короткого слова из трех букв, не получилось произнести ничего. И липкий, тошнотворный, до головокружения страх, от которого он прятался всю ночь, ковыряясь с бумагами, тут же подхватил, ударил под ноги, окутал, оплел паутиной.

– Девушка пришла в себя. И буянит. Вас требует.

Петр прикрыл глаза. Буянит. Буянит. Буянит. Какое прекрасное слово.

– Скажите ей, что я скоро буду.

– Уж будьте так любезны

***

– Судя по всему, пневмония мимо.

– Слава богу!

– Температуры не было, в легких чисто, – доктор проигнорировала слова Петра. – Анализы для ее состояния – неплохие. В общем, похоже на то, что молодой здоровый организм справился. С переохлаждением, обезвоживанием, истощением. Что до психики…

– Что? – Петр резко остановился.

– Девушка пережила тяжелое травмирующее событие. Возможен ПТСР.

– Посттравматический синдром?!

– Посттравматическое стрессовое расстройство.

– Это точно?

– Я не знаю, я не специалист. Но на вашем месте советую быть готовым ко всему.

Матовая дверь реанимационной палаты открылась. А, когда они вошли, то все пришло в бурное движение, этому месту обычно не свойственное. Эля, которая вчера лежала без сознания на высокой реанимационной кровати, с этой кровати соскочила.

– Капельница! – заорала медсестра, но стойка капельницы уже с грохотом упала, а сама Эля двумя руками обнимала Петра за спину и шептала: «Ты пришел. Ты пришел. Ты пришел. Я знала, что ты придешь за мной».

Так, все сопли внутрь. Сердце, сука, прекрати выламывать ребра. Руки, не трястись. Все, работаем. Все остальное потом. Петр крепко, но бережно обнял Элю.

На всех свидетелей, на причитания медсестры и негромкую, вполголоса ругань доктора ему сейчас было плевать. Его руки медленно скользили по плечам и спине Эли.

Они теплая. Не ледяная, как вчера. Без жара, как опасался врач. Нормальная теплая Эля. Только слегка дрожит.

– Следователь Тихий, если вы немедленно все это не прекратите, я зову охрану. Это вам палата реанимации, а не цирк.

Это очень хорошо, что у Эли такой строгий врач. Петр попытался отцепить от себя Элю, но без особого результата.

– Там игла вбок пошла, сейчас руку раздует! – причитала медсестра.

А вот это уже серьезно.

– Эля, давай разберемся с капельницей.

Ему удалось усадить Элю на кровать, и медсестра вытащил иглу из Элиной руки, заклеила пластырем сгиб локтя.

– Ну вот, совсем немного же оставалось докапать, – проворчала она.

– Простите, – пробормотала Эля. Руки Петра она не выпускала. Петр обернулся. Тамара Александровна стояла у дверей палаты с крайне недовольным видом и сложив руки на груди. Петр развел руки. Эля его ладонь по-прежнему не выпускала.

– Эля, – он наклонился к ней. – Элечка… – провел рукой по щеке. – Мне нужно поговорить с доктором. Там, в коридоре. А потом я вернусь.

– Знаешь, – она смотрела ему в глаза совершенно серьезно. И таким взглядом, как будто всех этих страшных событий не было. Внешне такая привычная, его любимая Эля. – У меня было время… много времени… как следует подумать над твоим предложением. Я хочу переехать к тебе. Прямо сейчас. Можно?

Впору смеяться. Если бы… если бы не было так тревожно.

– Договорились, – он сжал ее руку. – А пока ляг, полежи. Я скоро.

– Я не буду ложиться. Я буду ждать тебя так. Сидя.

– Хорошо, – вздохнул Петр.

***

– Ну вот, вы сами все видите.

Петр видел. Только не понимал – что.

– Какие есть варианты?

– Вариантов два, – резко заговорила доктор. – Первый – правильный с медицинской точки зрения. Девушка остается в больнице, мы ее переводим из реанимации, еще покапаем, понаблюдаем за тем, как восстанавливается организм. Но, с учетом ее психического состояния – будем держать на транквилизаторах. Буйство и скандалы нам тут не нужны, понимаете?

– Понимаю. Второй вариант?

– Второй вариант вы озвучили сами. Вы ее забираете под свою ответственность, подписываете мне документы о самовольном уходе и предупреждении об ответственности. Сами за ней наблюдаете или организовываете наблюдение в домашних условиях. Если не справляетесь – привозите обратно в больницу. Для состояния ее психики в данный момент это, возможно, наилучший вариант – привычная обстановка и близкий человек рядом. Но я говорю – возможно. Что на самом деле лучше – решать вам. Раз вы муж. Будущий. Я… я вам советовать ничего не могу и не буду, – доктор вдруг вздохнула. – Дежурство было тяжелое, голова совсем не варит.

– Я все подпишу и заберу ее домой.

***

Эле выдали какие-то безразмерные, видавшие виды тапки. На ее плечи Петр накинул свою куртку. А у выхода на улицу подхватил Элю на руки и, повернувшись боком, плечом толкнул дверь. Элина обхватила его шею руками и уткнулась в нее лицом.

Все хорошо, родная. Мы едем домой.

***

– Эля, мы договариваемся так. Ты ложишься в эту постель и встаешь, только если тебе нужно сходить на кухню и взять еды, или если тебе надо в туалет. В остальное время ты лежишь в постели. Под одеялом. Вот второе, кстати. Лежишь, спишь, смотришь телевизор – вот пульт. Кушаешь тоже в постели. Я приеду вечером. Если я не обнаружу в постели крошек от еды – я буду очень разочарован.

– Хорошо, – Эля слабо улыбнулась. Казалось, что этот бурный всплеск в палате реанимации забрал у нее те немногие силы, что у нее были. И теперь Эля говорила тихо, движения ее замедлились.

– Все, раздевайся – и в постель. Тебе помочь?

– Я сама, – так же тихо ответила она.

Петр вздохнул. Нет уж, никаких «сама». После всего, что пережила Эля, она сейчас беспомощна, как ребенок. И с ней так и надо обращаться.

Петр отогнул угол одеяла на большой двуспальной кровати, а потом подошел к Элине, потянул вверх ее кофточку.

– Петя…

– Мой дом – мои правила. Раздевайся и в постель.

Она все же слишком ослабла. И позволила себя раздеть. Оставив на Эле только трусики, Петр уложил ее в постель. Укрыл одним одеялом, вторым. Принес из ванной махровый халат.

– Это тебе для походов за едой. Принести чего-нибудь? Давай, сделаю чаю? Хочешь, закажу пиццу?

Эля покачала головой. Петр видел, как у нее буквально на глазах соловеет взгляд.

– Ты уходишь?

– Да. Мне надо на службу.

– Ты вернешься? – ее голос постепенно превращался в едва слышное бормотание.

– Конечно.

– Во сколько?

– Вечером. В шесть или в семь.

Эля ничего не ответила. Неужели уже уснула? Или… или снова потеряла сознания?! Нет, этого не может быть. Не должно быть!

Петр присел на край кровати, наклонился.

– Эля…

– Я знала, что ты за мной придешь… – еле слышно прошептала она. И окончательно заснула.

Петр какое-то время сидел и смотрел на спящую Элю, пока не подал голос его телефон. Петр вздрогнул, а Эля даже не проснулась. Он встал и быстро вышел из спальни, на ходу шёпотом отвечая Кораблеву.

Разговор с помощником был короткий. Петру и в самом деле надо ехать на службу. Но он медлил. Петр упустил вопрос телефона Эли. Точнее, вопрос отсутствия у Эли телефона. Ее смартфон Конищев уничтожил. И сейчас Эля останется без средства связи. Правда, она в квартире Петра, отдыхает и в полной безопасности, но все же…

Петр прошел в кабинет, взял со стола лист бумаги и задумался. А потом выдохнул – и быстро накатал Эле записку. Длинную, на половину листа. В ней он повторил то, о чем уже сказал ей – про еду, кровать и крошки. Добавил про обильное теплое питье. И еще добавил, что к семи обязательно будет дома, и чтобы она не волновалась. Крепко задумался над постскриптумом, но все же решил оставить эти слова не для бумаги, а для очного… признания.

Петр положил записку на вторую половину кровати, рядом со спящей Элей. Еще раз посмотрел на ее лицо – спокойное, безмятежное.

Все. Теперь и в самом деле можно выдохнуть.

***

– Мам, привет.

– Как Эля?

Петр даже не вздохнул. Если бы мама не задала этот вопрос – Петр бы удивился.

– Она пришла в сознание.

– Слава богу!

– Я забрал ее из больницы домой. Мам, посоветуй, пожалуйста, какую-нибудь частную клинику… Мне надо, чтобы за Элей наблюдал какой-то хороший врач. Чтобы раз в день приезжал, проверял ее состояние. Я после работы заеду, возьму этого врача и привезу домой, к Эле. Может быть, надо какие-то уколы, витамины, я не знаю, что. Мне в больнице доктор дала бумажку с рекомендациями! – спохватился Петр.

– Пришли мне фото этой бумажки и скажи, в котором часу ты готов встретить врача дома?

– Мам…

– Я все решу. Жду фото назначений и время.

– Спасибо, мам.

Варвара Глебовна Тихая только хмыкнула.

***

– Дело Ветрову передали.

– Фамилия знакомая, но… – нахмурил лоб Арсений. – Это кто? Вы его знаете?

– Знаю не очень хорошо. Но с очень хорошей стороны. Ветров Константин Игоревич.

– Погодите, погодите… Тот самый Ветров? Это который пастор Шлаг?

– Он самый. Ты, кстати, знаешь, почему его так называют?

– Нет. Расскажите.

– Расскажу. Уже после передачи дела.

– Он же, говорят, настоящий… этот… мастодонт.

– Ну, опыта ему не занимать. И послужной список безупречный.

– Дело наше в надежных руках, – воодушевился Арсений. – А расскажите все-таки быстренько, почему Ветрова называют пастор Шлаг.

– Обещаешь не ржать?

– Да пусть меня теперь всегда по отчеству называют!

Слово смешливый Арсений не сдержал. Так и застал их, ржущими до слез, солидный, поблескивающий очками Константин Игоревич Ветров. Впрочем, состоянием переданного ему дела остался доволен и даже выдал скудный комплимент. Поскольку был «пастор Шлаг» человеком очень уважаемым, а еще сильно старше и Петра, и Арсения и по возрасту, и по званию, похвала была принята не без удовольствия.

***

– Я отпуск выпросил на три дня.

– Ух ты! А мне что делать?

– А ты от меня отдыхай.

Арсений ухмыльнулся.

– Мне Константин Игоревич уже два раза звонил. Последний раз я чуть не ляпнул: «Да, пастор!». Так что я, наверное, пока при нем побуду. И хвосты тут наши поберу.

– И что бы я без тебя делал?

– А вы зачем об этом думаете, Петр Тихонович?

– А и в самом деле, Арсений Милославович.

– Вы же обещали!

– Ты сам попросил.

Арсений хотел что-то возразить, но у него зазвонил телефон.

– Извините, шеф, пастор на проводе.

***

Машина с логотипом клиники уже стояла у подъезда, когда Петр вернулся домой. А он торопился изо всех сил.

– Здравствуйте. Давно ждете?

– Только подъехали, – нейтрально улыбнулась врач. – Пойдемте?

– Пойдемте, – Петр достал из кармана ключ.

– И можно мне чуть более подробный анамнез.

– Можно.

Уже можно. Об этом Петр уже может говорить почти спокойно. Почти ничем не выдавая своих настоящих эмоций от того, что пришлось пережить Эле.

***

Квартиру Пётр открывал с некоторой опаской. Его не было несколько часов. Эля была дома одна, без телефона. А если ей стало хуже? Может быть, надо было все-таки оставить Элю в больнице? Ну да что теперь гадать. И Петр нажал на ручки двери.

– Эля, я дома!

Послышались быстрые босые шаги – и Эля буквально вылетела из дверей спальни. Одетая в его огромный темно-синий махровый халат. Она замерла на пороге спальни, сжимая ворот халата и переводя взгляд с Петра на врача.

– Эля, это доктор. Она осмотрит тебя… чтобы убедиться, что все в порядке.

Женщина поставила на танкетку чемоданчик и потянула с плеч куртку. Петр опомнился и помог врачу раздеться, потом снял верхнюю одежду сам.

– Руки помыть где можно?

– Там.

Они на короткое время остались с Элей вдвоем. Петр подошел, жадно вглядываюсь в ее лицо, выискивая в нем какие-то тревожащие признаки. И не мог понять, что он видит в глазах Эли.

– Все в порядке?

– Да. Там полная кровать крошек.

Врач вышла из ванной и взяла свой чемоданчик.

– Ну что, Элина Константиновна, давайте вас посмотрим, а потом побеседуем.

– Давайте.

И перед Петром закрыли дверь спальни.

***

Он пошел провожать врача. Хотя бы до лифта.

– Никаких тревожащих признаков я не вижу, – опередила доктор его вопросы. – Температура нормальная, легкие чистые, слизистые в порядке. Поставила укол с комплексом витаминов. Из рекомендаций – обильное теплое питье, усиленное питание.

– Усиленное питание – это… пицца? – как-то глупо переспросил Пётр. И почувствовал, что краснеет под взглядом доктора.

– Пиццу тоже можно. Я вам пришлю ориентировочный рацион.

– Хорошо.

– Тогда до завтра. В то же время?

– Да.

Петр вернулся в квартиру, озадаченный вопросом питания. Но эти мысли из его головы сразу же и выпали.

Потому что умница-разумница Эля, которая так спокойно разговаривала с врачом, тут же бросилась к Петру, обхватила руками за шею, прижалась.

И молчала. И дрожала.

Петр обнимал ее, как мог, крепко. И не мог понять, что ему теперь делать. Врач сказал, что с Элей все в порядке. Но если она так дрожит – значит, не совсем в порядке.

– Эля… – он провел рукой по спутанным светлым волосам. – Элечка…

– Там было холодно… – вдруг хрипло выдохнула Эля ему в шею. Крупно вздрогнула. – Темно и очень холодно. Но я знала… я знала, что ты за мной придешь…

– Эля… – беспомощно выдохнул Петр.

– Согрей меня, – Элина вдруг подняла лицо. – Согрей меня, пожалуйста.

Вот про питание он у врача выспросил. А про другое – нет. И спрашивать уже поздно. Когда женщина просит мужчину согреть ее – отказать невозможно. Только исполнять.

И Петр наклонился к поднятому к нему лицу.

***

Поразительно устроен человеческий мозг. Это центр управления всем телом. Как быстро он способен, если не поврежден критично, восстановить видимость нормальности. Взять все под контроль, чтобы человек говорил и делал то, что от него ожидают.

Но сгусток ледяной тьмы внутри никуда не делся. Его не способен изгнать даже мозг. Он может затолкать этот сгусток куда-то глубоко внутрь, сплести вокруг него кокон, создающий иллюзию, что тут ничего нет. Что ничего не было. Но сам это темный, дышащий ледяным холодом одиночества и отчаяния сгусток никуда не делся.

И заставить его исчезнуть навсегда может только одно.

Один.

Один-единственный человек. В которого она верила до последней искры сознания.

Который пришел за ней.

И жар, тяжесть, первобытная витальность его тела – это то, что ей сейчас необходимо.

К черту халат. К черту его одежду, всю, до последнего клочка ткани! Только так. Кожа к коже. Грудью к груди. Пальцы в пальцы. Губы в губы.

Подари мне свое тепло, любимый. Прогони, убери этот скользкий комок льда и ужаса у меня внутри. Сделай меня живой снова.

***

До какого-то момента он сдерживался. До какого-то момента он помнил, что Эля сейчас очень слаба, и надо быть осторожнее. А потом настоятельное требование ее тела перекрыло все. И если ей это нужно... Если ей надо, чтобы он до хруста сжимал ее – он будет это делать. Если ей надо, чтобы он широко развел ей ноги – он сделает это. Если ей надо, чтобы он взял ее сразу, глубоко – он сделает это. Если ей надо, чтобы он двигался в ней резкими толчками, сильно, быстро – он сделает это.

Ей надо это. И отчаянная, навзрыд, судорога ее тела кричит ему об этом.

***

– Вот теперь я согрелась. По-настоящему.

Петр не знал, что на это сказать. Потому что не мог понять, насколько серьезны эти слова Эли. И потому что понимать ему было нечем. Он обнимал ее крепко, прижимаясь подбородком к ее макушке. Если Эля хочет поговорить об этом – они поговорят. Но сам вызывать на этот разговор он ее не будет. Все кажется Петру пока еще невозможно хрупким. Включая Элю – несмотря на то, что сейчас она мягкая, горячая, влажная, податливая, как свечной воск, в его руках.

– Знаешь, я вот вообще не почувствовал никаких крошек в постели, – он слегка ерзает. – Ты что-нибудь сегодня ела?

– Нет.

– Эля!

– У меня не было аппетита. Но я пила чай. Два раза.

Петр вздохнул. Это категорически идет вразрез с выданными врачом рекомендациями.

– А сейчас… сейчас ты не проголодалась?

– Да, – неожиданно согласилась Эля. – Я проголодалась. Знаешь, чего хочу?

– Чего?

– Икры.

Прекрасно. Икра наверняка значится в списке для усиленного питания. Петр был почему-то в этом уверен.

– Сейчас закажем, – Петр сел на кровати и потянулся за телефоном.

– Нет, подожди. Не заказывай. Я хочу еще кое-чего.

– Говори.

А она молчит. Молчит и смотрит ему в глаза. Петр откладывает телефон.

Вот, собственно, и настал момент.

Прижать к себе. Крепко-крепко. Кожа к коже. Сердце к сердцу. Вжать в себя так, будто хочется ее туда, в себя, внутрь, вобрать, забрать, спрятать там, чтобы больше никто и никогда не посмел причинить ей боль. Чтобы ничто плохое никогда не коснулось ее.

Это невозможно. В силу профессии Петр это отчетливо понимает.

Но так этого хочется.

Петр отвел от изящного женского уха прядь волос и тихо прошептал туда:

– Я тебя люблю. Ты же знаешь это, правда?

– Знаю, – после паузы прошептала она. – И знала… там. Если бы я этого не знала, я бы… я бы не дождалась.

Ее тело снова крупно вздрогнуло – словно отпуская совсем, разжимая ту страшную пружину, что держала ее. А потом Элина вдруг подняла голову – и крепко поцеловала его в губы.

– То, что я тебя ужасно люблю, тебе и так известно. Давай заказывать икру.

– И блины?

– И блины!

– Слушай, а, может… А, может быть, если ты себя нормально чувствуешь, то мы…

– Еще раз? Я согласна!

Петр рассмеялся.

– Еще раз – это само собой. Я подумал, что, может, на блины с икрой завтра съездим к моим родителям? Я блинов вкуснее, чем у нас дома, не ел.

– Сын ресторатора в блинах разбирается! – рассмеялась Элина. Петру ужасно нравился этот ее легкий смех. Такой же, как раньше. Она снова вернулась – его умница Эля. Теперь уже по-настоящему и совсем – его. – Я согласна! Только надо съездить ко мне домой, взять какие-то вещи. И… слушай, меня же ждут! – вдруг, словно окончательно проснувшись и вернувшись в реальный мир, воскликнула Эля. Она смотрела на Петра широко раскрытыми глазами. – Петя, я же должна была лететь… Меня же ждут. Ой…

– Давай так, – Петр привлек девушку к себе. – Сегодня мы об этом думать не будем. А завтра – завтра мы об этом подумаем. И все решим. Но, в любом случае, пока ты окончательно не поправишься – ни о каких поездках не может идти речи. А для того, чтобы быстро поправиться – ты должна хорошо питаться.

– Ты манипулятор, – прищурилась Эля.

– Да.

– И диктатор.

– Да, – снова согласился Петр. – А еще я твой любимый мужчина.

– Трудно с этим спорить, – Эля уткнулась лицом ему в шею. – Тогда пойдем хорошо питаться, любимый диктатор.

– Пойдем.

После сытного ужина – явно без соблюдения рекомендаций от доктора, но зато обильного, и с двумя чашками чая, Эля зазевала.

И спустя пять минут пригрелась в руках Петра и уснула.

Пётр смотрел в ее безмятежное лицо с легким румянцем. Снова мелькнуло перед глазами то ее лицо, когда он достал ее из погреба – синюшнее. И ледяной холод ее тела вспомнился.

Но это все в прошлом. Петр прижал спящую Элю к себе. Тёплая, мягкая, от волос пахнет его шампунем.

Что может быть лучше?

Невесомо поцеловав Элю в макушку, Петр осторожно встал. Ему сегодня еще надо насчет завтрашних блинов договориться.