Глава 2

Элина Конищева явилась на допрос, как на парад. Точнее, при полном параде. Петр вспомнил зареванную девочку с крысиным хвостиком волос, потом леди в чёрном на похоронах. Сегодня к нему в кабинет пришла женщина «из илиты». Темно-синие брюки, шелковая блузка, небрежно перекинутый через локоть пиджак. С лицом тоже что-то сделала, потому что теперь ее лицо просилось на разворот глянцевого журнала или в рекламу чего-то люксового. В общем, сейчас вопроса о том, на что клюнул Конищев, не возникало. Возникали иные, встречные вопросы.

– Прошу вас, садитесь.

Она изящно опустилась на стул напротив.

– Элина Константиновна, у меня к вам несколько вопросов. Во-первых, меня интересует альбом офортов.

– Слушаю.

– Скажите, вы совершенно уверены, что это подлинник?

Она помолчала. А потом качнула головой.

– Вы знаете, теперь уже – нет.

– Вот как? – Петр не стал демонстрировать своего удивления. – Поясните.

– Понимаете, Валентин Самуилович был уверен, что это подлинник восемнадцатого века. В этом был абсолютно уверен Виктор, его племянник – он тоже разбирается в таких вещах. Я доверяла их суждению. Я не слишком хорошо знакома ни с этим периодом, ни с этим видом изобразительного искусства. Мне было достаточно мнения Валентина Самуиловича. Но сейчас… сейчас, после того, что произошло… я тоже задалась вопросом подлинности… особенно после ваших вопросов.

– Продолжайте, – подбодрил Петр Конищеву. Она интерпретировала его слова по-своему.

– Это касается Валентина Самуиловича! – запальчиво отозвалась она. – Для меня было важно это понять. Могли ли… В общем, я связалась с некоторыми своими коллегами, которые разбираются в этом вопросе гораздо больше меня. Так вот, – она выдохнула. – Все они сходятся во мнении, что это не мог быть оригинал. Его просто не могло быть в России. Скорее всего, более поздняя копия, например, девятнадцатого века.

– Наши эксперты придерживаются такого же мнения, – решил поделиться информацией Петр. И не кривил душой. Вслед за Софией Аристарховной внештатный эксперт озвучил точно такое же мнение. Но, с другой стороны, это мнение основывалось не на фактах. А на предварительных архивных и исторических изысканиях о том, мог ли быть этот альбом оригиналом восемнадцатого века. Ответ звучал – маловероятно. Но для точного ответа нужно иметь этот альбом в руках. А этого-то как раз и не было.

– Ну вот, – невесело вздохнула Конищева. – Так что… – она замолчала, глядя куда-то в угол кабинета. Петр на всякий случай посмотрел туда же. Там не было ничего, кроме кулера с водой.

– Получается, что не было никакого смысла красть этот альбом? – уточнил он.

– Ну, скажем так – копия представляет гораздо меньшую ценность, чем оригинал.

– Настолько меньшую, что ради нее не пойдут на убийство?

– Я не знаю! – вдруг выкрикнула она. Судорожно принялась рыться в сумочке, вытащила носовой платок, промокнула уголки глаза. Сейчас, с порозовевшим носом и блестящими от слез глазами, она уже не выглядела такой взрослой супер-леди. Она шмыгнула носом, потом судорожно вздохнула. Крылья тонкого породистого носа резко очертились, на шее натянулись жилки.– Я не знаю, как вообще можно убить человека ради какого-то альбома!

Это было прекрасно сказано. И прозвучало очень убедительно и даже искренне. Либо хорошая актриса, либо и в самом деле не при чем.

– А ради чего тогда можно убить, по вашему мнению?

Она посмотрела на Петра таким взглядом, который любого более слабонервного человека привел бы в трепет.

– Вы это всерьез спрашиваете?

– Конечно.

– Ни ради чего. Но это мое частное мнение. Я не понимаю, как можно лишить другого человека жизни.

– А в состоянии аффекта?

– Наверное, – неопределённо пожала плечом она. – Вам это виднее, господин следователь.

Господин следователь, так-так. Видимо, передавил. Возможно, зря.

– Хотите чаю, Элина Константиновна?

– Спасибо, нет.

– Кофе?

– Ничего не хочу. Даже воды.

– Хорошо, тогда продолжим. Кто знал о том, что этот альбом был у Валентина Самуиловича?

– Он не скрывал.

– Значит, многие?

– Наверное, да, – вдова задумчиво потерла лоб. – Точно знал Витя. И некоторым коллегам Валентин Самуилович совершенно определённо рассказывал.

– Точное количество таких коллег вам известно?

– Нет, конечно.

– Хотя бы приблизительное?

– Ну, человек пять… или десять. А, может, и больше, – докончила она раздраженно.

– Скажите, у Валентина Самуиловича были враги?

– Конечно, нет! – импульсивно ответила она. А потом наморщила лоб и добавила после паузы уже спокойнее. – Валентин Самуилович не был конфликтным человеком. Но он иногда выступал в качестве оппонента на защитах научных работ. Но это же не повод… – она вздохнула и замялась.

– Наверное, нет, – дипломатично согласился Петр. – Скажите, у кого был ключ от вашей квартиры?

– У меня и у Валентина Самуиловича, – уверенно ответила Конищева.

– Всего было два комплекта?

– Три.

– Где третий?

– Лежит в шкафу.

– Вы проверили?

– Да. Сейчас все три комплекта ключей в наличии.

– А когда вы это выяснили?

– Когда вы приезжали. В смысле… – она кратко вздохнула. – В день убийства.

Петр побарабанил по столу. А вдовица соображает. Даже слишком хорошо и шустро соображает.

– Скажите, у вас часто бывали в доме гости?

– Не очень, – пожала она плечами. – Валентин Самуилович вел в целом затворнический образ жизни, если так можно сказать. За все то время, чтоб мы были женаты, у нас только два раза были гости – ну, знаете, чтобы много людей.

– Много – это сколько?

– Ну, человек пятнадцать, может быть. Один раз на юбилей Валентина Самуиловича, другой раз – когда вышла его книга.

– Книга по его профилю? Что-то по искусствоведению?

– Что-то по искусствоведению, да, – с легкой ноткой снисходительности ответила вдова. Ну, надо же, как мы умеем.

– А кроме этих двух случаев?

– Больше никогда. Только Виктор забегал иногда в гости.

– Он заранее предупреждал?

– Когда как, – снова пожала плечами она. – Иногда предупреждал, иногда забегал по случаю, когда бывал рядом. Валентин Самуилович очень любил Виктора и всегда радовался его визитам.

– Вы всегда присутствовали при этих встречах?

– Конечно, нет! У меня работа.

– Чаще присутствовали, чем нет?

Судя по лицу, вопросы Элину Конищеву стали уже утомлять.

– Скорее, чаще отсутствовала, чем присутствовала.

– Понятно. Ну и последняя тема, которая меня сегодня интересует. Скажите, по какой причине вы вышли замуж за Валентина Самуиловича?

– А почему люди вообще выходят замуж и женятся? – Петра окатили прямо-таки ледяным взглядом. Он явно ступил на запретную территорию, о чем Петру незамедлительно сообщили. Нет уж, деточка. Для следователя запретных тем и территорий нет.

– Не знаю. Я холост.

Конищева молчала, сверля Петра ледяным взглядом. Петр в ответ спокойно смотрел на нее.

– Вы будете отвечать, Элина Константиновна?

– Я вышла замуж, потому что хотела этого! – наконец резко ответила она.

– А почему хотели?

– Моя личная жизнь вас не касается! – на ее острых аристократичных скулах стал разгораться алый румянец.

– Увы, касается.

– Что вы там мне говорили про пятую статью? – тон ее был по-прежнему резкий. – Я имею право не отвечать на эти вопросы?!

– Не пятую, а пятьдесят первую. Имеете. Согласно статье пятьдесят один Конституции Российской Федерации никто не обязан свидетельствовать против себя самого, своего супруга и близких родственников, – ровно повторил Пётр давно заученную фразу.

– Тогда я не буду отвечать на этот вопрос.

– Тогда я задам другой. Вы были счастливы в этом браке?

– Да!

– А ваш муж?

– Да! – а потом уже спокойнее. – Насколько я могу судить.

– Хорошо. Спасибо, Элина Константиновна. Думаю, это не последняя наша встреча. Но сегодня вы можете быть свободны.

Петру показалось, что она что-нибудь выкинет напоследок – такое у нее было выражение лица. Например, поклон шутовской отвесит или язык покажет. Или еще что. Он всякого в своем кабинете повидал. Но Элина Конищева вышла с идеально прямой спиной и высоко поднятым подбородком.

***

– Ну, рассказывай, чего нарыл, – Петр с наслаждением потянулся.

– А наша веселая вдова что интересного рассказала? – Арсений с кипой бумаг устроился на месте, где еще десять мнут назад сидела Элина Конищева.

– Я первый спросил. И потом, старше по званию. Докладывай.

– Есть докладывать, – весело согласился Арсений. – Итак. Пункт первый. Камеры видеонаблюдения в доме Конищева. Никого знакомого – ну, кроме вдовы, которая вышла из дома и вернулась домой в точном соответствии со своими показаниями. Но… – тут Арсений сделал эффектную паузу. – Есть вот кто! – и он положил перед Петром снимок с камеры видеонаблюдения – как обычно, не слишком четкий. На ней был запечатлён мужчина в светлом плаще, с усами и бородой, в темных очках и черном берете. – Три часа отсматривал записи! Этот человек не живет в доме – со слов консьержа.

– Но у него был ключ от подъезда?

– Именно так. Но ключ-то от домофона сделать – плевое дело, вам ли знать?

– Знаю. Время его прибытия-убытия?

– Совпадает со временем убийства. И, самое главное… – тут Арсений выдержал еще более эффектную паузу. – Вот в каком виде он ушел обратно.

Перед Петром лег на стол второй снимок. Тот же человек. Но что-то в нем было неуловимо не так. Петр покрутил снимок.

– У него что-то под плащом.

– Именно! – торжествующе согласился Арсений. – И я уже проверил. По размерам это вполне мог быть тот самый пропавший альбом.

– Мог быть – это не то. Надо провести следственный эксперимент.

– Проведем, Пётр Тихонович! – с энтузиазмом согласился Арсений. – Но вы на него-то посмотрите, Петр Тихонович! Очки, борода, беретка. Плащ этот мешком. Ну, явно же человек выглядит так, чтобы…

– Да, налицо явно средства маскировки, – согласился Пётр. – Но что это нам дает? Бороду с усами отклеит, очки и беретку снимет. И все. Для фоторобота данных нет. Консьерж его более подробно не запомнил?

– Конечно, нет, – вздохнул Арсений.

– Ну вот, единственное, что у нас есть – это примерный рост. Ну и телосложение – от худого до среднего. Явно не толстячок.

– Ну, согласитесь, что у нас есть подозреваемый?

– Соглашусь.

– И это не подозреваемая, – многозначительно добавил Арсений.

– Вариант преступного сговора исключаем?

– Не исключаем! – радостно отозвался Арсений. – Давайте чайку забабашим, а, Петр Тихонович?

– Бабашь, истребитель чаек.

После того, как Арсений сделал чай, он продолжил свой доклад.

– Пункт второй. Про родственников Конищева. Женат дважды. От первой жены есть сын.

– О как.

– Да, взрослый парень, двадцать шесть годков. Знаете, что самое любопытное?

– Ну, не томи.

– По показаниям двух знакомых Конищева, отношения с сыном у профессора были натянутые.

– Насколько?

– Один из знакомых – коллега, дама интересного возраста, знаете, из тех, которые очень интересуются подробностями чужой жизни – так вот, она в красках рассказывала о конфликте Конищева с сыном, имевшем место быть прямо на рабочем месте покойного.

– Так-так… И в чем причина конфликта? Деньги?

– Насколько я понял, нет. Сынок – который, кстати, вовсе не Конищев, а носит фамилию матери, Поварницын, – высказывал папаше претензии по поводу того, что тот бросил семью и никак не принимал участие в воспитании отпрыска. Отпрыск вырос и решил высказать папане все.

– Да, – меланхолично вздохнул Петр, прихлебывая чай. – Старо как мир. А что, домой скандалить отпрыск… как бишь его?..

– Евгений. Евгений Валентинович Поварницын.

– Так вот, домой к папеньке Евгений Поварницын не приходил?

– Консьерж не опознал, – отозвался сообразительный и шустрый Арсений. – Но это не значит, что не приходил.

– Не значит, – согласился Петр. – Мог и приходить. И знать об этом могла наша веселая вдова. Эх, жаль, что я не знал о Поварницыне, когда сегодня допрашивал Конищеву. Она утверждала, что кроме Виктора-Эммануила никого у них дома и не бывало.

– Про пасынка ни слова?

– Пасынок… – кашлянул Петр. – Любопытно. А фото его есть?

– Конечно.

Петр некоторое время разглядывал фото полноватого, бледного и, кажется, слегка рыжеватого парня. Нет, на героя-любовника не тянет. Но вариант романа веселой вдовы с пасынком исключать нельзя. Как и с Виктором-Эммануилом, кстати. И тогда снова возникает вариант с темой преступного сговора, ведь у нее на время преступления железное алиби. Вполне правдоподобная версия.

– Н-да. Видимо, придётся допрашивать ее еще раз. Что ты, кстати, по ней нарыл?

– Ничего такого, что бы порочило или противоречило, – с удовольствием ответил Арсений. – Приличная интеллигентная семья, она единственный ребенок.

– Родители живы?

– Погибли в автомобильной катастрофе восемь лет назад.

– Восемь? – нахмурился Петр. – Точно восемь?

Арсений сунул нос в бумаги.

– Точно.

– А в браке она сколько состоит?

Арсений снова зашелестел страницами.

– Год совпадет… – отозвался растерянно.

– Какое интересное, однако, совпадение.

– А что она вообще вам сегодня рассказала? – опомнился Арсений от совпадения.

– Да так, – пожал плечами Петр. – Ничего интересного, на самом деле. Ключи от квартиры на месте, дома мало кто бывал, врагов у покойного не было. Два любопытных факт. Первый – она тоже считает, что альбом с офортами был не оригиналом восемнадцатого века, а что это более поздняя копия.

– Ого.

– Ого, да. И наши эксперты тоже так считают, и даже моя тетка.

– Та самая, которая крутой реставратор?

– Она самая. Видишь, пригодились семейные связи, – хмыкнул Петр. – Я с ней консультировался, она тоже считает нахождение этого альбома в России маловероятным.

– А второй любопытный факт?

– А второй любопытный факт заключается в том, что веселая вдова категорически отказалась обсуждать свой брак с профессором Конищевым, ссылаясь на пятьдесят первую.

– Даже так? – восхитился Арсений.

– Именно так. Отказалась, фыркнула и ушла, высоко задрав нос.

– А носик у нее, между прочим, исключительно прехорошенький.

– Арсений!

– Тот факт, что она красивая женщина, никак не мешает мне ее подозревать, – ухмыльнулся Арсений. – Ваша же школа, Пётр Тихонович. Наклевывается у нас этакая леди Макбет Московского уезда.

– Начитанный какой! – фыркнул Петр. – Просто в свете сопоставления даты смерти ее родителей и даты ее вступления в брак с Конищевым интересная картина вырисовывается.

– Интересная, – согласился Арсений. – Многовариантная, я бы сказал.

– Так что знаешь что… – Петр пружинисто встал из-за стола. – Скажи-ка мне, этот Поварницын в Москве живет?

– Нет. В Оренбурге. Его мать из Оренбурга, и после развода с Конищевым она с сыном туда вернулась.

– Однако, – цокнул языком Петр. – А было бы неплохо допросить. И про алиби заодно выяснить.

– Сделаю запрос, Петр Тихонович.

– Добро.

***

Петр задумчиво смотрел в окно. Там был яркий августовский день. Один из последних дней уходящего лета. Очень подходящий для того, чтобы… Чтобы.

Петр обернулся к столу, посмотрел на ответ от оренбургских коллег. Любопытный ответ, однако, получился. По повестке Евгений Поварницын не явился. Когда по месту его регистрации прибыл сотрудник полиции, дверь открыла мать, которая сообщила, что сын находится в деловой командировке, но не сообщила – утверждала, что не знает – где именно и когда вернется. Причем вид имела – это уже Петру сообщили при разговоре по телефону – довольно испуганный.

Неужели в бега подался? В розыск, что ли, подавать этого Поварницына? Так маловато оснований.

Петр сел за стол, вытащил из кучи бумаг снимок с камеры видеонаблюдения в доме Конищева. Ни хрена им этот снимок не давал, по большому счету.

Да, они провели следственный эксперимент. Светлый плащ схожего покроя нацепил на себя Арсений, который был явно ближе по телосложению к Виктору-Эммануилу или Поварницыну – сам Петр большего каждого из них минимум вдвое. Следственный эксперимент показал, что предмет, повторяющий габаритами альбом с офортами Пиронезе, вполне мог быть размещен под плащом. И что человек со спрятанным альбомом даже примерно так бы и выглядел, как на втором снимке, зафиксировавшем момент ухода предполагаемого убийцы из дома Конищева. Толку-то?

По записям с камер видеонаблюдения даже не удалось определённо установить ни рост, ни телосложение подозреваемого. Среднего роста, среднего телосложения. Под эту категорию подходила половина мужского населения страны, в том числе и племянник Конищева, и его сын. По телосложению все же больше, наверное, годился сын, хотя по фото о телосложении судить сложно. А вот на роль любовника веселой вдовы больше подходил племянник. Он все же хоть и глист, но глист такого типа, который может нравиться женщинам. У женщин вообще зачастую бывают странные вкусы на мужчин. Но этот Поварницын…. Хотя черт его знает, может, фото неудачное, может, старое, может, он сейчас выглядит иначе. Посмотреть бы – так сбег малец.

Н-да. Придется еще раз пообщаться с вдовой. И, желательно, на ее территории. У Петра в кабинете они уже беседовали, и как-то не слишком продуктивно. Надо вносить разнообразие в отношения.

***

– Петр Тихонович?

– Добрый день, Элина Константиновна. Простите, что без предупреждения. Но вскрылись новые обстоятельства, и я бы хотел их с вами обсудить.

– Да-да, конечно, – растерянно отозвалась она, отступая внутрь прихожей. – Проходите. И можете не разуваться – я все равно собиралась мыть полы.

– Хорошо, – согласился Петр. Разуваться он и в самом деле не стал. А вот наспех задвинутые вдовой под полочку для обуви кроссовки заметил. Может, это, конечно, обувь покойного профессора Конищева. Но тогда за ним водилась тяга к молодежному стилю. А модель, между прочим, явно мужская. Как и размер. Любопытно.

– Элина Константиновна, – они устроились в гостиной за большим круглым столом, крытым темно-зеленой бархатной скатертью. – С моей стороны не будет большой наглостью попросить у вас чашечку кофе?

– Будет.

Ну, надо же. Элина Конищева – дама злопамятная. Или просто памятливая. И его расспросы про брак с Конищевым не забыла. Или просто хочет как можно скорее от Петра отделаться. Тоже вариант, кстати.

– А я вам, между прочим, при нашей последней встрече предлагал и чай, и кофе.

– Я отказалась.

– А я не откажусь.

Она некоторое время смотрела на него молча. Сейчас, без косметики, в трикотажных штанах и футболке, она снова выглядела девчонкой. Только хвостик не крысиный, а вполне себе… песцовый.

– Хорошо, – она резко встала. – Только скажите мне... меня мучает любопытство… Вы в курсе, какой у вас ценный старинный подстаканник? Я у вас в кабинете видела. Чеканка изумительная.

– В курсе, – спокойно ответил Петр. – Семейная реликвия.

– А как?..

– А давайте я вам за кофе расскажу?

– Хорошо, – снова со вздохом согласилась она. – Но могу предложить только растворимый.

– Я согласен.

– Сахар, молоко?

– В растворимый можно молоко. А сахара не надо.

Она кивнула и вышла – надо полагать, на кухню.

А Евгений Поварницын у нас, надо полагать, отсиживается в спальне. Или в кабинете. Ну-ка, проверим, как хорошо Петр запомнил расположение комнат…

Петр привычно повел плечами, прежде чем проверить и расстегнуть кобуру. Конечно, этот Поварницын на вид задрот задротом, но поговорка «Береженого бог бережет, а небреженого конвой стережет» до сих пор не потеряла в их среде своей актуальности.

Итак, для начала проверим профессорский кабинет.

***

Предположение оказалось верным. А само явление Петра на пороге кабинета для сына Конищева стало и вовсе большой неожиданностью. Петр умел двигаться бесшумно. «Ну как у вас это получается, Петр Тихонович!» – регулярно страдал на эту тему Арсений. – «Я в два раза легче вас – но меня всегда слышно. А вас – нет! Что за подкрадули у вас волшебные?!» Петр на эти стенания помощника внимания не обращал.

– Ай-ай-ай, Евгений Валентинович, как же так? Мы вас по всей стране с фонарями и собаками ищем, а вы тут.

Поварницын от неожиданности выронил предмет, который до этого крутил в руках. Им оказался очередной бюст. Не исключено, что снова работы весёлой вдовы.

А вот и она.

– Вы не имели никакого права шариться в моей квартире! – Конищева, несмотря на свое хлипкое телосложение, уверенно отодвинула Петра от дверного проема. – Идите на место!

С таким командным голосом только собак тренировать. На место, надо же.

– Элина Константиновна, – Петр снова и намертво припер плечом дверной косяк. – Евгений Валентинович Поварницын находится в розыске.

– Как?! – слаженным и потрясенным хором отозвались и мачеха, и пасынок.

– А пойдёмте пить кофе, – Петр аккуратно взял из сжатых добела пальцев Элины Конищевой кружку. – Заодно и побеседуем.

***

Собственно, рассказа от Петра и не потребовалось. Особенно поначалу. Потому что как только они устроились за столом, Элина Конищева принялась за головомойку пасынка. А Петр за этим действием с интересом наблюдал. Какой педагогический талант пропадает, однако!

– Женя, а я тебе говорила! – Конищева тыкала длинным пальцем практически в грудь Поварницыну. – Я тебе говорила! Ты должен был приехать на похороны отца! Ты должен был присутствовать при оглашении завещания! Женя, ты… Ты же ни в чем не виноват! Не понимаю, чего ты стыдишься! Валентин Самуилович – твой отец.

– Которому я был на хрен не нужен, – буркнул Поварницын.

– Женя, ну нельзя так!

– Угу, о покойных либо хорошо, либо никак, – все так же хмуро отозвался Поварницын, не отрывая взгляда от скатерти перед собой. Петр понял, что этот инфантильный и обиженный на весь свет Женя не вызывает у него ровным счётом никаких положительных эмоций. А вот вдове Петр сейчас даже симпатизировал в этой семейной мелодраме. Ну как минимум за нее болел.

– Женя, ты не прав, – Конищева протянул руку и взял пасынка за ладонь. – Валентин Самуилович очень тебя любил, я знаю.

– Где-то очень в глубине души, угу. Чтобы никто не догадался, – огрызнулся Поварницын. – А так, снаружи – не звонил, не писал, в завещании ни словом не обмолвился. Зато любил! – последнее он практически выкрикнул.

– Женя, перестань! – в голосе вдовы тоже появился звонкий металл. – Я же сказала тебе, что перепишу на тебя дачу. Валентин Самуилович этого хотел, – тут Петр отчетливо почувствовал, что веселая вдова врет. И делает это неумело, судя по румянцу и дрогнувшим пальцам. А она совсем неуверенно добавила: – Он, в самом деле, хотел, чтобы эта дача, это же семейное гнездо – чтобы она тебе досталась. Просто не успел... переделать завещание.

– Ну да, на тебе, боже, что нам негоже, – пробормотал Поварницын. – Евгению много не надо, Евгению можно и старую рухлядь с барского плеча скинуть.

Петр едва сдержался от того, чтобы не выдать какой-либо реакции. Хотя, честно говоря, рука чесалась отвесить профессорскому отпрыску подзатыльник. Да, не повезло веселой вдове с пасынком.

Впрочем, жалеть Элину Конищеву оказалось преждевременно.

– Женя, ты дурак?! – она отшвырнула красивое расшитое полотенце, которое до этого держала в руках. – Да, домик небольшой и не новый, но в нем вполне можно жить. А ты знаешь, сколько стоит земля в Подмосковье?! Там большой участок. Евгений, включи мозги, пока я не передумала!

Лицо Поварницына страдальчески скривлюсь, губы задрожали, а глаза подозрительно заблестели. Теперь уже он схватил Элину Конищеву за руку.

– Элечка, прости меня, дурака, прости, пожалуйста! – из заблестевших глаз побежали крупные слезы. Петр все же не сдержался и поморщился. Слезы он переносил плохо. А уж мужские – это и вовсе было выше его понимания.

– Все, Женя, хватит! – с нажимом произнесла Элина Конищева. – Давайте пить чай.

– Мы пьем кофе, – наконец подал голос Петр.

Мачеха и пасынок уставились на него так, словно и в самом деле забыли на время спора о существовании третьего за столом.

– А… эм… простите, – шмыгнул носом Поварницын. – Скажите, я и в самом деле… в розыске? Вы меня арестуете?

Петр какое-то время смотрел на профессорского отпрыска. Нос розовый, щеки пухлые, глазки голубенькие. Не человек – поросенок. Или младенец. Детский сад, штаны на лямках. Младенец двадцати шести годков от роду.

Внешность, конечно, бывает обманчива. Но, исходя из того, что сегодня Петр увидел и, главное, услышал, напрашивались два варианта.

Либо Поварницын и в самом деле не виноват – потому что в завещании он оказался обделен, а убить отца из-за альбома офортов у него явно кишка тонка. Надо бы проверить, конечно, насколько Поварницын разбирается в предметах искусства. По образованию он какой-то бесполезный менеджер. Либо… Версия с убийством по причине ссоры с отцом и в состоянии аффекта выглядела сейчас совсем слабенькой. Тут кишка тонка еще меньше. Впрочем, и эту версию проработать все же стоит. Как и все остальные. И, главное, надо узнать про алиби.

– Нет, арестовывать я вас не буду. А вот допросить – обязан.

– Сейчас? – Поварницын выглядел испуганным. – Вы меня будете допрашивать сейчас?

Петр не торопился с ответом. Допрашивать мачеху и пасынка лучше по раздельности. И можно, скажем, вызвать Поварницына к себе завтра. Правда, за эти сутки милые родственнички могут о чем-то между собой сговориться – если им есть что скрывать, конечно. С другой стороны, что им мешало сговориться раньше? А к вдове в свете всего только что произошедшего у Петра возникли новые вопросы – в компанию к уже накопившимся. Вот с ней точно надо беседовать сейчас. По горячим следам. В этой паре главная – именно она. А Евгений себя до завтрашнего дня может так накрутить, что это им и на руку. Им…Точно.

– Одну минуту, – Петр достал телефон, набрал Арсения.

– Сеня, ты на месте? Отлично. К тебе сейчас подъедет Евгений Поварницын. Для дачи показаний. Да-да, тот самый. Добровольно явился, как законопослушный гражданин. Розыск? Ну это смотря, что он тебе скажет. Ага, до связи.

Поварницын сидел напротив бледнее бледного. Петр полез во внутренний карман пиджака, в целях информирования населения сверкнув заплечной кобурой.

– Вот вам повестка на всякий случай. Адрес указан на обратной стороне. Вас ждет лейтенант Кораблёв.

– Сейчас? – пролепетал Поварницын.

– Сейчас. Зачем же терять время, раз нас с вами свел такой счастливый случай. А я пока побеседую с Элиной Константиновной.

Прощанию родственников Пётр мешать не стал, и, пока Конищева провожала своего пасынка, пил остывший кофе.

***

– Элина Константиновна, почему вы ничего не сообщили о Евгении Поварницыне?

– А вы о нем не спрашивали.

Конищева сидела напротив Петра, с идеально ровной спиной, и всем видом демонстрировала недовольство. Петр это недовольство привычно игнорировал. Его персона редко вызывала у людей положительные эмоции.

– Я у вас спрашивал, кто бывал в гостях в вашем доме.

– Ответ тот же.

– Я верно понимаю, что Евгений Поварницын ни разу не бывал у вас дома?

– Верно понимаете.

– Тогда откуда вы его знаете?

– Сегодня я увидела Женю в первый раз.

Однако. Какой любопытный разговор у них вырисовывается. Не зря Петр сюда приехал. А, главное, Поварницына за шиворот поймал.

– Видели? Но это не ваш первый контакт?

– Нет, – резко ответила Конищева. Она встала, прошла в другую комнату, вернулась с пачкой сигарет и коробком спичек, чиркнула спичкой и закурила. Такой изящной аристократической внешности, как у нее, подошли бы тонкие коричневые сигареты. Но курила Конищева что-то, больше похожее на папиросу. Петр покосился на брошенную на стол пачку. Ого.

– Их курил Сталин.

– Вы феноменально образованы, – фыркнула Конищева, выпуская длинную струю дыма. – А еще про них писал Маяковский. Любым сигаретам дает фор «Герцеговина-Флор».

– Это вы феноменально образованы, Элина Константиновна. Итак, каковы были ваши отношения с Евгением Поварницыным?

Только не говори, что он твой любовник, не разочаровывай меня. Для такой, как ты, это просто позор.

– Я знала, что у Валентина Самуиловича есть сын от первого брака, – начала она отрывисто. – Я знала, что у них не… что у них сложные отношения, словом. Я слышала пару раз, как Валентин Самуилович разговаривал по телефону с Женей. Это был такой разговор… – она задумчиво потерла нос. Исключительно прехорошенький, если верить Арсению. – Это каждый раз был напряженный разговор.

– Ссора? – подсказал Петр.

– Наверное, – рассеянно согласилась Элина Конищева. – Я пару раз заводила разговор о том, чтобы пригласить Женю к нам, чтобы познакомиться с ним. Я хотела как-то… как-то изменить эту ситуацию, понимаете?

– Понимаю.

– Но Валентин Самуилович был против такого. И я… я не стала настаивать.

– Вы знали, как выглядит Евгений Поварницын?

– Да, Валентин Самуилович показывал мне фотографии.

– Так, – подбодрил Конищеву Петр. – Что дальше?

– Когда… Когда Валентин Самуилович… – она резко затушила сигарету. – Когда его не стало… Я позвонила Жене, чтобы ну… сообщить. Я была уверена, что он приедет на похороны. И он, и его мама. Ведь они не чужие люди Валентину Самуиловичу. Но они не приехали.

– Вы знаете причину?

– Нет, – грустно покачала головой Элина Конищева. – Просто не приехали – и все. Хотя я убеждала, как могла. Но, наверное, была не слишком… не слишком усердна. Честно говоря, мне тогда было не совсем… не совсем… до того, чтобы подбирать правильные слова.

– Понимаю. Что потом?

– А потом все, – Конищева слегка удивленно посмотрела на него и снова потянулась к пачке сигарет.

– В каком смысле все?

– В том смысле, что больше я с Евгением не общалась. Когда огласили завещание Валентина Самуиловича, я была, в самом деле, потрясена его решением. Ну, тем, что он все оставил мне. И обделил и Виктора, которого очень любил. И, главное, Женю, который его родной единственный сын, и у которого, кроме Валентина Самуиловича и матери, никого нет.

– Откуда вы знаете? О том, что у Евгения Поварницына больше нет родственников, кроме матери и отца? Вам Валентин Самуилович рассказывал? – быстро спросил Петр.

– Нет, мне об этом рассказал Женя.

– Когда?

– Сегодня.

Так, пацан, похоже, профессионально давит на жалость вдове. Гаденыш.

– Продолжайте, пожалуйста, Элина Константиновна.

– Я собиралась позвонить Жене, объяснить ему про наследство, про свое решение переписать на него дачу – она и в самом деле стоит больших денег, не сам дом, а земля, конечно. Но как-то все не могла выбрать время, навалилось все и… – она растерянно смотрела на потухшую сигарету.

– И?

– И сегодня Евгений сам позвонил в мою дверь.

– Он не предупреждал о том, что приедет?

– Нет.

– И как он объяснил свой визит?

Конищева молчала. А потом бросила на Петра проницательный взгляд.

– Скажите, Женя в самом деле объявлен в розыск?

– Нет.

– Так я думала, – Конищева с силой хлопнула по зеленому бархату ладонью. – Зачем вы напугали бедного мальчика? Ему и так досталось!

Мальчика. Этот мальчик младше вдовы всего на два года. Ну а как же, Элина Конищева же мачеха, а Евгений Поварницын пасынок, стало быть, мальчик. Как говорится, кто скажет, что это девочка, пусть первый бросит в меня камень.

– А почему этот ваш, с позволения сказать, мальчик, скрывался и не являлся для допросов?

У них снова состоялся поединок взглядов. Первая отвела взгляд Конищева.

– Пойду я еще кофе сделаю, – пробормотал она и в самом деле вышла.

– Я бы и от бутерброда не отказался, – бросил ей в спину Пётр. Чисто посмотреть на реакцию. Она ничего не ответила.

Но через десять минут вернулась с подносом, на котором стояли две чашки с кофе и тарелка с бутербродами.

Петр вдруг понял, что и в самом деле проголодался.

– Надеюсь, они не отравлены? – неожиданно для себя и неуклюже пошутил он. – А вообще, спасибо.

– Нет, бутерброды не отравлены, – совершенно серьёзно ответила Конищева. – А слабительного я вам еще в первую чашку кофе подсыпала.

Бутербродом Петр все же подавился и закашлялся. А добрая вдова подошла и похлопала его по спине, когда у Петра от кашля уже выступили слезы.

– Я пошутила, – с тем же каменным выражением лица сообщила она, вернувшись на место.

– Элина Константиновна, я человек казенный, – Петр вытащил из подставки салфетку и промокнул глаза. – И при исполнении.

Конищева пожала плечами и снова закурила. Петр принялся запивать кашель кофе.

– Скажите, в чем вы Женю подозреваете?

– Элина Константиновна, я расследую убийство профессора Конищева. Именно в связи с этим делом меня интересует его сын, Евгений Поварницын.

– Вы подозреваете Женю в отцеубийстве?!

– Это что-то из Шекспира?

– Женя не мог убить Валентина Самуиловича! – вдова подскочила с места и теперь размахивала дымящейся сигаретой. – Как вы не понимаете?! Это совершенно невозможно!

– Я верю только фактам.

– Вы вообще всех подозреваете, что ли?!

Петр пожал плечами и решил все же доесть бутерброд. А Конищева села на свое место и спросила вдруг странно спокойным голосом.

– Меня тоже подозреваете?

Петр задумался над ответом, попутно дожевывая бутерброд. Был соблазн сказать «Вы у нас подозреваемая номер один» и посмотреть на реакцию. Но решил ограничиться кивком. А когда вдова ошарашенно уставилась на него, дополнил свой жест словами.

– В ваших же интересах, Элина Константиновна, отвечать на мои вопросы и ничего не скрывать.

– А я ничего не скрываю, – быстро ответила она. Было заметно, что тот факт, что ее подозревают в смерти мужа, произвел на нее сильное впечатление, но она пыталась взять свои эмоции под контроль.

– Вы отказались рассказывать о причинах, которые подвигли вас на брак с профессором Конищевым.

Элина Конищева смотрела на него, зло прищурив глаза. А Петр невозмутимо продолжил:

– Ваши родители погибли за полгода до того, как вы вышли замуж за Конищева. Эти два события как-то связаны?

И тут веселая вдова молниеносно влепила Петру пощечину – он даже дернуться не успел.

– Вам так нравится копаться в чужих тайнах?! – прошипела она.

– Конищева, вы в своем уме? – рявкнул Петр и потер пострадавшую щеку. – Напоминаю – я при исполнении служебных обязанностей!

– Ну так арестуйте меня! – снова прошипела она, а потом вскочила и отошла к большому окну. Шторы на нем были тоже зеленого бархата. Она стояла у окна, и плечи ее вздрагивали.

Так.

Петр вздохнул, покосился на второй бутерброд. А потом встал и подошел к вдове. Она плакала. Точнее, она пыталась не плакать, но у нее это не получалось. Но само решение не давать воли слезам не уважать было нельзя. Петр вдруг положил руки на вздрагивающие плечи.

– Элина Константиновна, я вам не враг. Я спрашиваю не потому, что мной владеет нездоровое любопытство. Для того, чтобы найти убийцу вашего мужа, мне надо все понимать про его жизнь.

– А если убийца я? – тихо спросила она.

– А убийца вы? – в тон ей спросил Петр, не убирая рук с ее плеч.

Она судорожно вздохнула. Шмыгнула носом, резко оттерла тыльной стороной кисти щеки – и шагнула в сторону.

– А это вам решать. Вы же верите только фактам.

***

Они снова устроились за столом под зеленым бархатом. Конищева закурила.

– Вам не мешает табачный дым, Петр Тихонович?

– Мешает, но это ваш дом.

Она хмыкнула, но сигарету не погасила. Только голову повернула в сторону, и теперь Петр любовался на ее чеканный профиль.

– Скажите, ваши родители живы? – внезапно спросила она.

– Да.

– А вы думали когда-нибудь об их смерти? Ну, что когда-нибудь это случится? Бессмертных же нет. Думали?

Петр помолчал, раздумывая над ответом.

– Нет. То есть, иногда такие мысли всплывают, но я их гоню. Я не хочу об этом думать, – неожиданно для себя честно ответил он.

– Вот и я об этом никогда не думала. А получилось… Вы можете себе представить, что это такое – остаться в двадцать полной сиротой?

– Я думаю, что это трудное испытание.

– У вас просто исчезает земля под ногами, – Элина Конищева повернула к нему лицо. Глаза были уже сухими, а нос сохранял розоватый цвет. – Я просто… просто выпала из жизни. Я не помню, что я тогда делала, что ела, что пила. В какой-то момент я просто закрылась дома и перестала выходить. Вообще, понимаете? Просто была дома. Я не помню, что я в это время делала! Кажется, большую часть времени просто лежала. Кто-то приходил, стучал, звонил в дверь – я не открывала. Телефон выключила. Но я не ходила на занятия и… И однажды ко мне домой пришёл Валентин Самуилович. Он был мой… мой наставник в училище.

– Поэтому вы ему открыли?

– Нет. Я ему тоже не открыла. Он кому-то заплатил – и дверь вскрыли.

– А что потом?

– Он просто забрал меня к себе. Кормил с ложечки. Кричал. Ругался. Читал стихи и пел колыбельные. Заставлял ему позировать.

– Обнаженной?

– Пётр Тихонович… – укоризненно вздохнула Конищева. – Ну почему вы сразу думаете о людях… так?

– Знаете, мне мой напарник рассказывал, что когда он допрашивал коллег Валентина Самуиловича на их рабочем месте, во время разговора в комнату заглянул один из сотрудников училища со словами «А что, у вас тут опять натурщицу изнасиловали?».

Конищева уставилась на Петра круглыми глазами – а потом вдруг расхохоталась. Поперхнулась дымом, долго кашляла, и теперь пришел черед Петра хлопать ее по спине. А потом она, следуя его примеру, вытирала слезы бумажной салфеткой.

– Знаете, по-моему, это специально для вас… точнее, для вашего напарника разыграли.

– Да? У вас так принято?

– На самом деле, не знаю, – невесело отозвалась Конищева. – Возможно, и… Ладно, не об этом речь. В общем, Валентин Самуилович делал наброски к портретам. Потом заказал мне свой бюст.

– Вот этот, который… Из металла?

– Тогда я работала только с глиной, – слегка недоуменно ответила Элина Конищева. – Он рисовал меня, я лепила его. А потом…

– Что потом?

– Потом Валентин Самуилович сказал, что это неприлично, что могут пойти слухи – что я, молодая девушка, живу в его доме. И что нам надо пожениться.

– И?

– И мы пошли и поженились.

– Вам не кажется это странным?

– Теперь, когда я рассказываю вам – да, кажется. Тогда мне казалось все совершенно естественным.

Петр помолчал. Она вся странная, эта невеселая вдова. Но все же… Все же совершенно непохожа на убийцу. Правда, если бы все убийцы были похоже на убийц, то и в профессии «следователь» нужды бы не было.

– Я удовлетворила ваше любопытство? – первой нарушила молчание Конищева.

– Вполне.

Она взяла в руки пачку своих абсолютно не женских сигарет и принялась вертеть ее в руках. И вдруг совершенно неожиданно для Петра произнесла.

– Простите меня, Петр Тихонович, пожалуйста, за эту пощечину дурацкую. И за то, что грубила вам. Я понимаю. Правда, понимаю, что вы просто делаете свою работу. А она у вас собачья.

– Почему же собачья?

Конищева невесело усмехнулась.

– Я не в оскорбительном смысле, Петр Тихонович. Непростая у вас работа, верно? Люди попадаются чаще нехорошие, а даже если и хорошие – вы все равно вынуждены думать о них плохо. С такой работой огрубеть проще простого. А вы вот не огрубели.

– Да? – слова Конищевой Петра порядком озадачили. У него сложилось впечатление, что невеселая вдова считает его в лучшем случае питекантропом в человеческой одежде.

– Могли бы мне в ответ оплеуху отвесить. Ведь вы же при исполнении. А не стали.

Любопытные у вдовы представления о том, что означает словосочетание «при исполнении». А вслух Петр сказал:

– Ну что вы, Элина Константиновна. На женщину руку поднимать – это уже край.

– Неужели не доводилось ни разу – при вашей-то работе?

Петр всерьез задумался над ответом.

– Было дело, – признал он. – Цыганку одну, которая очень настойчиво мне хотела погадать, а заодно от наркоты избавиться, пришлось плечом с разворота осадить. А чтобы кулаком или ладонью – этого, пожалуй, нет. Так что… пощечина – это далеко не самое неприятное, что со мной случалось на работе. Хотя повторять не советую.

Она улыбнулась. Петр поймал себя на мысли, что улыбка у Элины Конищевой какая-то… необыкновенная, что ли. Эту молодую женщину трудно назвать хорошенькой в общепринятом смысле этого слова, особенно если она не использует косметику. Но у нее определённо запоминающаяся внешность. А улыбка делает ее лицо по-настоящему красивым. Очень красивым.

Петр так озадачился этим наблюдением, что прослушал вопрос.

– Я задумался, извините. О чем вы спрашивали?

– А чего с вами в вашей работе точно не происходило? Никогда?

Петр слегка наклонил голову, разглядывая вдовицу. Интересно, что стоит за ее расспросами? А смотреть на нее приятно, черт побери.

– В вас кидали цветами?

– Было дело.

– Водой в лицо плескали?

– Я увернулся.

– М-м-м… матом ругались?

– Регулярно.

– Какая у вас интересная работа, – Элина Конищева вроде бы улыбалась, но выражение ее глаз было не веселым. Не грустным. Каким-то… словно она что-то только что важное решила. – Что же, значит, вас ничем не удивить.

– Наверное, нет. Хотя, знаете, мне вдруг подумалось, что при допросах меня ни разу не целовали.

Собственные слова даже Петра изумили. А Элина Конищева и вовсе встала. И пошла вокруг стола. К нему. Не очень понимая, что делает, Петр тоже встал. Она подошла и остановилась. Петр смотрел на Элину Конищеву. Учитывая его гренадерский, по выражению бабушки, рост, Петр давно привык к тому, что смотрит на окружающих, как правило, сверху вниз. Исключения были малочисленны и в основном состояли из членов семьи Петра – брат, отец, дядька. Ну, Ромка Ракитянский еще не позволял никому смотреть на него сверху вниз. У Элины Конищевой был довольно солидный для женщины рост – что-то под сто восемьдесят, наверное. Но она все равно ниже его. Только вот возникало такое странное ощущение, что они с ней равны ростом. Наверное, Элина Конищева тоже не позволяет никому смотреть на себя сверху вниз.

Ну, они и смотрели. Друг на друга. Петр поймал себя на том, что мысленно составляет портрет Элины Конищевой. Глаза у нее странные, словно вытянутые за уголки и приподнятые к вискам. Цвет радужки светлый, голубой, а ресницы темные и пушистые, особенно там, во внешних уголках. Нос у нее тонкий, породистый, а губы…

Описание губ Петр составить не успел, потому что этими самыми губами Элина Конищева его поцеловала.

К чему Петр оказался совершенно не готов. Но мозг автоматом еще фиксировал, что запаха табачного дыма он почему-то совсем от нее не чувствует, хотя эти «Герцеговина-Флор» наверняка крепкие. А губы у нее почему-то на вкус сладкие. Чуть влажные и теплые. Отчего-то вспомнились карамельки.

И спина у нее невероятно тонкая. И слегка дрожит под его ладонью.

А губы все-таки сладкие.

Поцелуй как-то сам собой прекратился, так и не перейдя во французский. Но ладонь Петра по-прежнему лежала на пояснице Элины, а ее ладонь – на его груди. И Петр, убей бог, не мог вспомнить, как они оказались в таком положении. Все перебивал вкус карамели.

– Ну вот. Мы ликвидировали это досадное упущение.

Петр не сразу понял, о чем эти слова, произнесенный Элиной тихим, чуть срывающимся голосом. А, да. Его на допросах не целовали, да. До сегодняшнего дня.

– Спасибо, Элина, – «Константиновна» категорически не выговаривалось. Петр, наконец, заставил себя убрать руку с ее спины и от греха подальше сунул ее в карман штанов. – Что бы я без вас делал. – А потом резко развернулся и пошёл из гостиной к входной двери. – Не провожайте.

Он сбежал. Петр Тихий попросту сбежал. Потому что не понимал, что можно было сейчас сказать или сделать. Нет, у него мелькнул один вариант возможного развития событий после этого поцелуя. Но этот вариант был категорически неприемлем. Опять же, тогда бы пришлось кобуру снимать. А Петр при исполнении.