Глава 3

– Судя по выражению вашего лица, вдовица вас порадовала кое-чем интересным.

Ага, поцелуем. Но этого Петр Арсению говорить не стал.

– Судя по твоему жизнерадостному голосу, и тебе есть чем меня порадовать, – Петр устроился на своем месте за столом.

– Да, кое-чего есть рассказать.

– Рассказывай.

– Чайку забабашим?

– Бабашь, истребитель чаек.

Под горячий чай Арсений принялся за доклад.

– Занятный, конечно, этот тип – Евгений Поварницын. Он у меня тут рыдал.

– И ты тоже пугал бедного мальчика? – хмыкнул Петр, прихлебывая чай.

– Это Поварницын-то – бедный мальчик?

– Ну, таким его считает вдова. Мне сказала, что я пугаю бедного мальчика.

Арсений хохотнул.

– Как вы его вообще нашли, Петр Тихонович? Я обалдел, когда вы позвонили.

– Секреты мастерства, – отмахнулся Пётр. – Потом расскажу. Давай про нашего плакающего мальчика.

– Да пол-отдела ко мне заглянули – посмотреть, кто тут так у меня голосит, – Арсений выудил из тумбочки пакет с сушками. – Просто гастроли оренбургского театра народных талантов.

– В сухом остатке что?

– А в сухом остатке у нас отсутствие алиби, – с довольным видом сообщил Арсений, разламывая сушку.

– Даже намека нет?

– А вам больше скажу, Пётр Тихонович… – Арсений выдержал театральную паузу. – На момент убийства Конищева «плакающий мальчик» был в Москве.

– Вот это поворот. Неужели сам сразу – и признался?

– Секреты мастерства, – скромно потупился Арсений. А потом принялся хвастаться. – Я сразу понял, что там дело нечисто с алиби, и как-то по наитию намекнул, что сделаю запрос в авиакомпании, которые летают из Оренбурга – и Поварницын, возрыдав, сообщил, что прилетал в Москву.

– Как он объясняет – зачем?

– Ну, сначала что-то попытался присочинить про деловую командировку. А потом, еще раз возрыдав, сообщил, что приезжал встретиться с отцом.

– Все любопытнее и любопытнее. И что же – встретился?

– Он прилетел в день убийства утренним рейсом. Сказал, что хотел поговорить с отцом, но никак не мог решиться, и в тот день не приходил к Конищеву и не звонил ему.

– Что делал?

– Говорит, гулял по столице, все больше в окрестностях отчего дома, и набирался решимости на разговор.

– О чем говорить-то хотел?

– А! – махнул Арсений рукой. – Я так и не понял толком. Что-то из серии: хочу ли я, могу ли я, гавно ли я, магнолия! В общем, хотел то ли претензий выкатить, то ли изобразить возвращение блудного сына, то ли еще что-то. Он на этом месте особенно сильно выл.

– Дальше.

– На следующий день ему позвонила Элина Конищева и сообщила о смерти профессора. И сынок, вместо того, чтобы остаться на похороны отца и поддержать мачеху, срочно рванул к маменьке под юбку в Оренбург.

– Где провел ночь после убийства Конищева?

– В хостеле.

– Показание подтверждаются?

– Сделал запрос в авиакомпанию и хостел. Завтра информация будет.

Петр вздохнул и еще отхлебнул чаю.

– Ну а вас чем вдова порадовала?

– А вот Поварницыным и порадовала.

Арсений нахмурил лоб, а потом сообразил.

– Так это вы у нее плакающего мальчика изловили?

– Точнее, застукал.

– Да блин! – Арсений хлопнул себя ладонями по бедрам. – Я был о веселой вдове лучшего мнения! Чтобы она – и с таким слизняком спуталась. Да лучше бы с Виктором-Эммануилом!

Петр потер переносицу. Арсений толковый парень. Но иногда слишком бурное воображение его подводит.

– Если ты намекаешь на шуры-муры между мачехой и пасынком, то я в этом сильно сомневаюсь, – Петр встал, чтобы долить еще кипятка в кружку. – Поварницын у Конищевой занимался тем же, чем и у тебя – рыдал.

– Да? – обрадовался Арсений. – Тогда ладно.

– Да пока не ладно, – проворчал Петр. – Надо показать Поварницына консьержу.

– На завтра вызвал обоих! – тут же отрапортовал Арсений. – Так что вам интересного рассказала вдовица?

– Интересно, где теперь остановился Поварницын, – скорее сам себе задал вопрос Петр, проигнорировав вопрос Арсения. – Он Элине… кхм… Константиновне сегодня, по ее словам, как снег на голову свалился.

– А зачем?

Петр вдруг понял, что он не задал этот вопрос Элине. Точнее, задал – но она его проигнорировала. Ведь это важно – о чем они говорили с Поварницыным, как он объяснил ей свой визит. Непорядок. Значит, надо будет побеседовать с ней еще раз.

– Пока непонятно, – уклончиво отозвался он. – Мне надо все это обдумать… Если Поварницын опять попросится на постой к профессорской вдове… Знаешь, я сегодня на него посмотрел «в деле». Он ведь ей на жалость профессионально давит, а она ведется. Не нравится мне, когда они вместе.

Арсений слегка озадаченно смотрел на шефа.

– Как-то это не укладывается в концепцию преступного сговора.

– Не укладывается, – согласился Петр. – Или укладывается. Вдова собралась пасынку профессорскую дачу переписать. Догадываешься, сколько там одна земля стоит? В ближнем Подмосковье? – Арсений присвистнул. А Пётр продолжил: – Если он к ней на постой сегодня явится, так, может, и еще чего отожмёт.

Арсений некоторое время смотрел на Петра.

– Думаете, шантажирует?

– От этого гавнюка всего можно ожидать.

– Смотрю, вам Поварницын совсем не нравится.

– Он, возможно, убийца.

– Возможно. А вдова, скорее всего, нет. У нее алиби железное.

– Скорее всего, не она, – снова согласился Петр. – Но это не точно. Ибо ответов на часть вопросов у нас пока нет.

Арсений кивнул, смешно наморщил нос.

– А вот только знаете, что, Пётр Тихонович, – Арсений встал и подошел к окну. – Сдается, зря мы переживаем, что Поварницын сможет добиться от вдовы чего-то, чего она сама не захочет для него сделать. Это она только с виду мышь, – Арсений покачал головой. – Если женщина имеет дело с расплавленным металлом – ее не так просто к чему-то склонить. И она способна на многое.

В том числе и на то, чтобы целовать следователя, который подозревает ее в убийстве мужа.

***

Элина рассеянным взглядом смотрела вниз. Пол. Она же собиралась мыть пол. Вчера было девять дней после смерти Валентина Самуиловича. Элина решительно не понимала всех этих численных традиций про девять, сорок и так далее дней. Но друзья и коллеги Валентина Самуиловича были настроены собраться по этому поводу. Элина не посчитала возможным препятствовать. Но натоптали вчера – ужас просто. А у нее вчера не осталось никаких сил приводить квартиру в порядок, и на кухне до сих пор громоздились горы посуды.

Ей предлагали прийти и помочь, но Элина решительно отказалась. Теперь она уже точно знает, как справляться с такими ударами, и никому не позволит лезть к ней с помощью. Сейчас есть специальные службы, которые могут приготовить все для так называемого поминального обеда на дому. Туда Элина и обратилась.

Но если с приготовлением еды вопрос решился без особых хлопот, то накрывать стол Элине пришлось самой. Одноразовую посуду она не выносила на дух, а столовых сервизов по шкафам Элина насчитала аж три штуки. Похоже, их не доставали оттуда годами, а то и десятилетиями. Когда был жив Валентин Самуилович, Элине даже в голову не приходило заглядывать в эти огромные шкафы, она ограничивалась только протиркой стеклянных дверей. А теперь… теперь это все ее.

Элина вздохнула. Ну вот. Заодно и перемоет все это богатство. Реально богатство – в одном из шкафов Элина обнаружила столовый сервиз императорского парцелинового завода – и закрыла этот шкаф от греха подальше. В другом нашлась посуда попроще. Условно попроще.

Но начать надо все же с мытья полов. Ужас, какая грязь дома. Но Элина продолжал сидеть недвижно за столом.

Женя ей свалился просто как снег на голову. И практически с порога начал рыдать. Элине пришлось усаживать его за стол, отпаивать чаем и выяснять, что же случилось. А когда выяснила – то остро встала необходимость сдерживаться и не начать орать.

Ну, какой же Женя… неумный. Даже удивительно, как у такого умного человека, как Валентин Самуилович, родился такой недалекий сын. Впрочем, Женя напуган, и понять его можно. Но подзатыльник отвесить хотелось. Исключительно в педагогических целях.

Ну, какой же дурак. Дурачок просто! Приезжал в Москву – и не решился зайти! А ведь как знать, если бы Женя зашел к отцу, то, может быть, этого страшного преступления не случилось бы. Да наверняка. А он… И отца убили, и самого Женю из-за того, что он был в это время в Москве и не зашел, подозревают непонятно в чем! Нет, то есть, понятно в чем, но это же совершенно невозможно!

Теперь мысли Элины уплыли совсем далеко от уборки. Потому что объектом ее дум стал этот большой угрюмый следователь. Петр Тихонович Тихий.

Колоритное у него имя с отчеством. И фамилия тоже не подкачала. Да и сам он весь… Рука Элины неосознанно потянулась к пачке сигарет. А щеки стали ощутимо гореть.

Нет, она вовсе не жалела о том, что поцеловала его. Это вообще глупость – жалеть о том, что сделано. Оно сделано – и все. Раз сделано – значит, так было надо.

А Элине было надо. Ей вообще теперь казалось, что ее к Петру Тихому какая-то невидимая сила подтолкнула. В принципе, даже понятно – какая.

Впервые рядом с Элиной, в непосредственной близости, появился мужчина. Даже не хотелось употреблять набившее оскомину словосочетание «настоящий мужчина». Просто мужчина.

Не мальчишка – школьник или студент, из числа тех, с кем дружила Элина в той жизни, которая была ДО. До ее раннего и внезапного сиротства. И не убеленные сединами почтенные – нет, ну не старцы, конечно… А, хотя, наверное, именно они – те, кто составлял круг общения Валентина Самуиловича, а, следовательно, и круг общения Элины тоже. Сначала были мальчишки, потом старцы. И как-то в этот период, между мальчишками и старцами, Элина повзрослела. И сама превратилась в женщину.

А тут – он. Элина никак не могла вспомнить, когда она стала замечать в следователе, который вел дело об убийстве ее мужа, мужчину. Наверное, во время допроса в его кабинете.

В их первую встречу – она помнила – Элина плакала у него на плече. Но почему-то не могла вспомнить, какой он при этом был. Только плечо его под своей щекой помнила. Большое и твердое.

А со второй встречи ей больше всего запомнились его огромные темно-синие тапки, клетчатый плед и изумительной чеканки серебряный подстаканник. Все-таки интересно, Петр Тихий в курсе, насколько это на самом деле ценная вещь?

Получается, это произошло во время третьей встречи. Когда она приходила к нему в кабинет для дачи показаний. Вот тогда Элина почувствовала… Она сначала долго не могла подобрать слово… Она знала, как общаться с мальчишками – она тушуются перед силой характера и интеллектом, исходящих от хрупкой девушки. А пожилые знакомые Валентина Самуиловича просто флиртовали с ней с неуклюжестью прошлого века.

Тихому же было плевать на ее внешность, на ее вызов, фырканье, макияж, элегантный костюм и шелковую блузку. Перед Элиной сидел человек, который, совершенно очевидно, не уступал ей ни в интеллекте, ни в силе характера, знал гораздо больше о предмете их беседы и не стеснялся на Элину давить. Был это для нее опыт совершенно новый и не слишком приятный. Элина понимала, что ведет себя как самая настоящая стерва, но он ее провоцировал! Совершено определённо провоцировал!

Уже потом, сидя дома, с холодной головой, Элина поняла, что дело было не только в провокации, но и в том, что она сама оказалась не готова к общению с человеком такого типа. С мужчиной, в котором мужского было просто через край, и при этом умным, сильным, жестким, занятым делом и только делом.

И который в упор не видел в ней женщину. А Элине впервые в жизни захотелось, чтобы эту женщину в ней увидели.

Но, с другой стороны, с чего бы ему в Элине видеть женщину? Она для него – работа.

А вот она в нем мужчину совершенно неожиданно для себя увидела. И – это, конечно, профдеформация, никак иначе, но… Она не могла не вспоминать. Не могла не обращать внимания на детали. И не могла не восхищаться. Какие у него черты лица – грубоватые, но правильные, какие идеальные широкие темные брови с едва заметным рыжеватым оттенком. Вспоминала его руки – крупные и очень красивые, видно, что мощные и сильные. И кисть руки, и запястье, сколько видно до манжеты рубашки, обильно покрыты волосками – темными, с тем же едва заметным рыжеватым отливом. Интересно, он под одеждой тоже весь волосатый? Говорят, обильная обволошенность – признак высокого уровня мужского гормона номер один – тестостерона. Наверное, в такие профессии, как у Тихого, предполагающие жесткость, даже, возможно, жестокость, и риск, идут мужчины именно с таким уровнем этого гормона. Элина хмыкнула, пытаясь вспомнить, откуда она взяла это странное слово – обволошенность. По всему выходило, что у кого-то из знакомых Валентина Самуиловича. Элина даже, кажется, слышала, как чей-то голос говорит про шерстистого носорога, который неправильно обволошен.

Ой. Ну какие же ей нелепые мысли лезут в голову. Какое Элине дело, в конце концов, похож ли Петр Тихий без одежды на шерстистого носорога или нет? Ей хватало и того, что доступно непосредственному наблюдению. Например, фигура. Она у Петра Тихого монументальная. И весь он в этой монументальности такой… такой по-настоящему мужской. Рост под два метра, плечи – такие, про которые раньше писали «косая сажень», выправка практически военная, ни намека на рыхлость, вялость, пузцо. Двигается для такого крупного мужчины ловко, уверенно, координированно.

Элина вспомнила тапки сорок пятого размера – и улыбнулась. Все же ужасно занятный тип этот Петр Тихий. Интересно, что он подумал по поводу поцелуя?

***

– Таки я добился от сотовиков данных! – похвастался Арсений.

– У тебя талант добывать информацию, – решил Пётр похвалить помощника.

– А то! – довольно согласился Арсений. – Файлы с расшифровками данных мобильных операторов уже у вас в компьютере.

– Это там, где миллион строчек с кучей непонятных цифр?

– Ага!

– Так, давай сразу – что там есть интересного?

– Собственно, там есть две интересных вещи, – Арсений оперся своими тощими ягодицами о стол и скрестил ноги. – Первое. Касательно Поварницына. На время убийства Конищева он, а точнее, его сотовый телефон находился в зоне действия базовой станции, ближайшей к месту преступления.

– Та-а-ак…

– Что нам ничего, по сути, не дает! – жизнерадостно продолжил Арсений. – Ибо это может означить как то, что он был на месте преступления, так и то, что он бродил в окрестностях, набираясь решимости перед встречей с отцом. Как он и сообщил в своих показаниях.

– Ты сам веришь в эту лабуду про набирание решимости? – хмыкнул Петр.

– Не очень. Но и в роли убийцы я пока Поварницына слабо представляю.

– Наше дело не представлять, а доказать. Ладно, что там еще?

– А там еще у нас алиби Виктора-Эммануила.

– Молодец, что не упустил.

– Как я мог, Петр Тихонович? – завозился Арсений, устраиваясь удобнее. – Ваша школа же! Он сообщал, что на время убийства находился в аквапарке.

– Как оригинально. Я бы даже сказал – неожиданно.

– Да чего, там прикольно. Вы с племянниками еще не были в аквапарке?

– У меня племянницы. Пока нет. Но не исключаю, что привлекут.

– Сходите, там классно! – воодушевился Арсений. А потом сделался торжественно-серьезным. – Ну вот. Про Эммануила. Он был там с барышней. Девушка показания подтверждает. Билет предоставил, аккурат билет покрывает время убийства. Они там часов шесть плескались. Ну и по данным сотового оператора его телефон был весь этот период в зоне действия базовой станции, которая находится прямо в ста метрах от аква-центра.

– Баба с возу – кобыла легче, – буркнул Петр. – А, впрочем… Камеры же там наверняка есть?

– Камеры там есть, – у Арсения сегодня были ответы на все вопросы. – Но они стоят на входе, где турникеты. Вы представляете, какая там проходимость, какой массив лиц? Это вам не камера в подъезде. Мы всем управлением будем до Нового года отсматривать. Вот, говорят, – мечтательно вздохнул Арсений, – можно программе искусственного интеллекта фотографию скормить – и она сама все найдет. Только до нас эта технология еще не дошла.

– Раз не дошла – придется справляться своим интеллектом.

– Придется. Ну что, Петр Тихонович, будем дожимать Поварницына?

– Дожимай.

– Есть дожимать. Сегодня у нас очная ставка с консьержем.

***

Очная ставка ничего не дала. Консьерж в лучших свидетельских традициях – ни хрю, ни му. Вроде не он, а может, и он, ну бороды же нет, и очков нет. Когда Поварницына обрядили ровно в такую же одежду, что была на типе с записи с видеокамеры, и прилепили бороду и очки, консьерж радостно тут же признал – да, это он! Когда в этот же наряд одели оперуполномоченного Худякова, который был схож по телосложению с Поварницыным, – с не меньше радостью и в нем опознал человека, бывшего в доме Конищева в часы убийства. Тьфу на таких свидетелей!

В общем, подобное признание к делу не подошьешь. Поварницын же от факта своего опознания выразил твердое намерение сначала упасть в обморок, потом возрыдать, но чистосердечное признание не изобразил.

И теперь надо было решать, что с ним сделать.

***

– Петр Тихонович, вас Конищева спрашивает.

Петр с удовольствием оторвался от изучения протокола осмотра места преступления и взял трубку телефона.

– Тихий, слушаю.

– Здравствуйте, Петр Тихонович.

– Здравствуйте, Элина Константиновна, – по телефону называть ее по имени-отчеству оказалось легко. И «Константиновна» выговаривалось без малейшего напряжения. Да и вообще, теперь Петру казалось, что этот поцелуй был… каким-то ненастоящим. Не с ним. Может, вообще, это ему почудилось?

– Пётр Тихонович, могу я вас пригласить на чашечку кофе?

А, может, и не почудилось.

Впрочем, он сам собирался с ней еще раз поговорить по поводу Поварницына. А на ловца и зверь бежит. Снова.

– Я хотела вам кое-что рассказать, – раздалось снова в трубке. – Мне кажется, это важно.

– Хорошо. Завтра в четыре вам удобно?

– Да.

– Приеду.

***

– Кофе будете?

– Конечно, буду. Меня же на кофе пригласили.

Она улыбнулась. Красивая у нее улыбка все-таки. И ноги в голубых джинсах стройные до безобразия. То есть, до бесконечности. А под тонкой трикотажной кофточкой видно, что грудь есть – небольшая, но вполне оформленная.

Отличный фоторобот, блядь.

– Как хорошо, что я его сварила. Только сняла с плиты. Вы пунктуальный, Петр Тихонович.

– Мне так положено, я человек казенный, Элина Константиновна.

Петру казалось, что они играют в такую игру – кто кого вежливее и любезнее. И при этом четко понимают оба, что это игра. И каждый думает о чем-то другом, выговаривая все эти любезности. О чем думала Элина, Петр, конечно, не знал. А сам он смотрел вслед ей, когда она уходила на кухню.

У нее отличная задница, ко всему прочему. Зря он в прошлый раз ее не полапал, когда была возможность. Теперь мучайся, какая она на ощупь.

***

– Итак, о чем вы хотели меня спросить?

Петр помолчал, никак не выдавая своей реакции на ее вопрос. Она сама его пригласила. Сама сказала, что хочет о чем-то рассказать. Но при этом уверена, что именно Пётр хочет ее о чем-то расспросить. Что это – проницательность? Или уверенность в том, что следователь всегда о чем-то хочет спрашивать? В любом случае, не следует забывать, что с Элиной Конищевой надо держать ухо востро.

– Давайте начнём с вас. Что вы хотели мне рассказать, Элина Константиновна?

Ему доставляло какое-то странное удовольствие называть ее по имени и отчеству. Словно заново отстраивая дистанцию. И наблюдать за ее реакцией. Правда, дальше наблюдений дело не шло – и ни к каким определённым выводам Петр не пришел. Нравится ли ей это или нет? Ее ответная вежливая дистанция – игра или нет? В начала разговора ему казалось, что да. Теперь уверен не был.

– Хорошо. Просто я вчера внезапно вспомнила, что забыла вам рассказать про иконы.

– Какие иконы?!

– Старинные. Кажется, очень дорогие. Псковская… или новгородская школа. Забыла. Век, наверное, пятнадцатый. Не буду врать. Чтобы не опозориться – я в этом совершенно не разбираюсь.

– Я тоже, – соврал Петр. Нет, он не разбирался. Но общее представление имел. Если у тебя родная тетка – иконописец и реставратор, а ты ее крестник и любимый племянник – о ее делах ты волей-неволей осведомлен, и даже больше, чем Петру бы хотелось. А потом его ошарашила внезапная мысль. – Иконы тоже пропали?!

– Нет. В том-то и дело, что нет.

– Покажите мне их.

***

– Почему вы мне не сказали, что в доме есть сейф?

– А вы не спрашивали.

Ну Элина… Ну Константиновна…

Петр задумчиво смотрел на серую металлическую дверцу. Сейф был спрятан не за картиной, как это обычно показывают в фильмах про ограбления. Он был, судя по всему, пристрелен к стене и находился внутри книжного шкафа. Лицевую стенку сейфа закрывал лист потной бумаги по типу картона, на которой были отпечатаны корешки книг. Конспирация запредельного уровня, конечно. Но при осмотре места убийства никому не пришло в голову заглянуть в книжный шкаф.

Балбесы.

– Открыть?

– А вы его уже трогали? Открывали?

– Конечно! – фыркнула Элина. – Я же вам рассказывала про иконы! Откуда бы я знала, что они на месте?

Вряд ли им так повезло, и тут остались чьи-либо отпечатки, кроме тех, что принадлежат Элине Конищевой и покойному профессору. Хотя на всякий случай…

– Открывайте.

Сейф был с кодовым замком. Но самым простым. Толстая металлическая дверца распахнулась, демонстрируя довольно вместительное нутро.

Внутри сейфа оказались действительно иконы. Четыре. Нет, пять штук. Маленькие и тусклые, будто грязные. Кажется, и в самом деле, старинные.

– Вы их трогали?

– Нет.

– Доставали?

– Я же сказала – нет!

Хорошая. Умница девочка.

– Скажите, их количество – не изменилось?

– Нет, икон и было изначально пять.

– Хорошо, – вздохнул Пётр. – Пойдёмте допивать кофе. За которым вы мне расскажите, откуда эти иконы, и все, что про них знаете, – еще раз вздохнул и добавил: – Не дом, а музей какой-то. То камины, то иконы. Что у вас еще хранится в запасниках, Элина Константиновна?

– Больше ничего. Но если я про что-то вспомню – я вам обязательно сообщу.

Петр еще раз вздохнул. И еле сдержал желание ущипнуть за упругую попу, обтянутую голубыми джинсами. Ну, язва же. Язва!

***

К кофе полагались еще крошечные бутерброды, и Петр не отказал себе в удовольствии парочку – ну, или не парочку, но уж больно они были маленькие, но вкусные – съесть. А Конищева между тем рассказывала.

– Я не знаю точно, откуда эти иконы появились у Валентина Самуиловича. Когда мы… когда мы стали жить вместе, они у него уже были. Он рассказывал, что они у него уже давно, что-то около тридцати лет. А, может быть, и больше.

– Он совсем ничего не рассказывал о том, как они у него появились?

– Он как-то так неопределенно говорил об этом – ну, что-то вроде того, что попали по случаю… Я не стала настаивать на том, чтобы он рассказал подробнее. Если бы Валентин Самуилович хотел, чтобы я знала – сам бы рассказал.

– Вы не любопытны, Элина Константиновна?

– Я не имею привычки вытаскивать из людей то, о чем они не хотят говорить.

Ну, надо же. Никак не может ему простить расспросы про ее брак с профессором. Интересно, почему это ее так триггерит? Несмотря на всю свою браваду и показную уверенность, стыдится в глубине души брака со стариком? Ну и зря. Красавица и чудовище. Старая как мир история.

– В моем случае это не привычка, это работа, – Петр все же решил не оставлять без внимания ее укол и внести ясность. – А что он вам сам рассказывал про эти иконы?

– Что они очень ценные. Старинные. Дорогие.

– Хвастался?

– Можно сказать и так, – скривила губы Элина.

– Кому еще хвастался?

– Никому.

– Вы это точно знаете?

– Мне Валентин Самуилович сам говорил, что о них никто не знает. Ну, кроме, разве что…

– Что?!

– В последние год… или два… Валентин Самуилович несколько раз говорил о том, что хочет передать эти иконы в музей. Может быть, он с кем-то разговаривал про них, я не знаю. Из числа руководства или сотрудников музея. Но я даже не знаю, о каком музее шла речь.

Пётр отложил очередной крошечный бутерброд и сжал переносицу. Получается, в доме были еще очень ценные предметы… О которых тоже кое-кто со стороны мог знать.

– Скажите, как вы полагаете, если сравнивать ценность этих икон и ценность пропавшего альбома, то…

– Их нельзя сравнивать! – перебила его Элина. – Тем более, альбом – не подлинник, а более поздняя копия.

– А иконы?

– А иконы настоящие.

Петр побарабанил по чашке. Картина преступления только что получила существенные детали. Но обстоятельно обдумает он это в своем кабинете. А сейчас надо получить как можно больше информации.

– Элина Константиновна, нам придётся нанести еще один визит в вашу квартиру. Завтра. С криминалистом. Пусть он посмотрит сейф.

– Хорошо. Вы заберете иконы на экспертизу?

– Если и заберем, то не завтра.

Если эти иконы представляют такую огромную ценность, то забрать их – это значит взять на себя ответственность. Тут лучше подстраховаться дополнительными бумажками.

В голове мелькнула нехорошая мысль, что соседство этих икон, пусть даже и спрятанных в сейфе, и Элины – не самое благоприятное. Для Элины.

Но, с другой стороны, иконы же целы. Они пролежали в этой квартире около тридцати лет, а теперь... Убийца о них не знал? Не смог открыть сейф? Как нужно Петру сейчас заключение криминалиста! Получит он его в лучшем случае через несколько дней, а хочется уже сейчас!

– Скажите, а Валентин Самуилович никогда не боялся, не высказывал опасений о том, что такая ценность хранится дома?

– Но о ней же никто не знал. Чего бояться? И потом, у нас приличный дом. С охраной.

Если под охраной понимался консьерж, который не в состоянии опознать человека, то про охрану – это, конечно, смелое заявление. Но спросил Петр о другом.

– Но он мог сказать об иконах кому-то, если вел переговоры о том, чтобы передать ценности музею.

– Мог. Но об этом лучше узнать у Виктора.

– А при чем тут Виктор Эммануилович?

– Он помогал Валентину Самуиловичу в этом вопросе.

– То есть, племянник вашего мужа знал об иконах?!

– Ну да.

– Вы же сказали, что о них никто не знал!

– Но это же Виктор! Он свой.

Петр шумно выдохнул, в один глоток допил остывший кофе. Ну да, никто не знал. Кроме Виктора. Кроме еще каких-то людей, с которыми Виктор или профессор – или оба! – вели переговоры о передаче икон в музей. А так – никто. Вообще никто!

– Но ведь иконы же на месте, – тихо и как-то робко нарушил тишину Элина. – Значит, это не их собирались… украсть.

– Поварницын знал об иконах?

– Нет!

– Точно?

– Вы все-таки подозреваете Женю, – с упреком сказала Элина.

– Это моя работа – подозревать, – буркнул Петр. – А он делает все, чтобы его подозревали. Элина Константиновна. Я вас прошу. Нет, я вам дам добрый совет. Не выгораживайте его. Если он знал об иконах…

– Не знал, – твердо ответила Элина. – По крайней мере, мне об этом ничего не известно. – Петр вспомнил, что застал Поварницына именно в профессорском кабинете, и нахмурил лоб, а Элина торопливо продолжила: – Во-первых, они очень редко общались. Во-вторых, их общение в основном касалось… ну, дел семейных.

– Точнее, все сводилось к высказыванию Поварницыным претензий?

– Ну, можно сказать и так, – вздохнула Элина. – Но я не думаю, что, учитывая, какие были у них отношения, Валентин Самуилович стал бы рассказывать Жене об иконах. Да и потом – Женя в этом совершенно не разбирался. Вот Виктор – другое дело.

– А племянник вашего мужа разбирался в иконах?

– Ну, не именно в иконах, а вообще. У Виктора профильное образование, достаточное общее, но он разбирается в предметах искусства и старины.

Петр помолчал, потирая щеку.

– Петр Тихонович, давайте я нам еще кофе сварю?

– Давайте. Заодно припомните, может, у вас тут где-то потерянная янтарная комната припрятана. Ну, так, невзначай.

Элина рассмеялась и пошла варить кофе. А Пётр достал телефон, чтобы позвонить криминалистам и договориться на завтра.