Глава 4

– Итак, повторяю вопрос – о чем вы хотели со мной поговорить, Пётр Тихонович?

– Почему у меня такое ощущение, что это вы ведете допрос, Элина Константиновна?

Она спрятала улыбку за чашкой свежесваренного кофе и даже предприняла попытку скромно потупиться – без особого успеха.

– Извините.

– Предмет моих вопросов все тот же – Евгений Валентинович Поварницын. Скажите, как он вам объяснил свое внезапное появление у вас в гостях?

– Вы знаете, мы особо не успели поговорить… до вашего прихода.

Так. Эти попытки выгородить пасынка уже ни в какие рамки не лезут.

– Элина Константиновна, – с нажимом произнес Петр. – Он совершенно не заслуживает того, что вы для него делаете.

Элина посмотрела на него с легким удивлением.

– Мальчику туго пришлось в жизни.

– Он уже не мальчик. Уже давно.

– Это не отменяет фактов его биографии.

Петр вздохнул. Отхлебнул кофе. Ну какая же упрямая.

– Давайте оставим в стороне ваши материнские инстинкты относительно Евгения, – Элина хмыкнула, а Петр продолжил: – О чем вы успели поговорить, пока я не пришел?

– Женя явился – и чуть ли не с порога в слезы, – Петр не удержался и скривился, а Элина тут же принялась защищать профессорского сынка. – Вы не понимаете! Женя был напуган! Его разыскивала полиция. Вы.

– Мы, – спокойно ответил Петр. – Если человек ни в чем не виноват, он не будет прятаться от полиции.

– Как вы просто рассуждаете, Петр Тихонович. Он был здесь, когда… когда … случилось это несчастье с Валентином Самуиловичем! И у него нет этого… как вы называете…

– Алиби.

– Да, именно. А у Жени его нет. Он просто ходил по улицам, когда… когда это происходило. Вы ему не верите?

– Я никому не верю.

– А себе?

– Себе – в первую очередь. Итак, Евгений же приехал к вам не только для того, чтобы припасть на грудь и порыдать?

– Скажите, а вы не должны быть беспристрастны в процессе… следствия? – вдруг прищурилась Элина.

Петр хмыкнул. Она его поймала.

– Вы правы. Должен. Но, скажу откровенно, вид рыдающего мужчины взывает у меня… вопросы. К его воспитанию.

– Ну да, конечно, – фыркнула Элина. – Как же, как же, слышала. Мальчики не плачут.

– Мужчины не плачут.

– Важное уточнение, – Элина откинулась на стуле, сложила руки на груди. – Вас представить плачущим невозможно. Как невозможно представить вас смеющимся. Улыбающимся. Рассказывающим какую-то смешную историю. Вы все это умеете?

Петр помолчал. Слова Элина вдруг показались странно обидными. Она считаете его… таким? Бесчувственным? Холодным? Каким? Да какое ему дело до того, что она про него думает?!

– Я при исполнении, Элина Константиновна. Мое дело – расследовать преступление и найти преступника. Рассказывание анекдотов и улыбки этому совершенно не способствуют.

– А когда вы не службе?

– А когда я не на службе – могу даже танцевать.

– Не верю. Вот бы посмотреть.

– Очевидцы утверждаю, что это зрелище не для слабонервных.

Она рассмеялась.

– Извините. Опять я вас дразню.

– Опять? – вскинул он бровь.

Она рассмеялась еще громче. А потом стала вдруг серьезной.

– Я пыталась Женю успокоить. Налила ему чаю с бальзамом, стала расспрашивать о том, что было в день его приезда в Москву, когда… ну, когда это все случилось. Он плакал и все говорил, что его обязательно обвинят в убийстве отца.

– А он этого не делал?

– Конечно, не делал.

– Он вам это сам сказал?

– Да.

– Вы это точно помните, Элина Константиновна?

– Да! – выпалила она. А потом все же полезла за своими любимыми «Герцеговина Флор». – Ну какая разница, сказал Женя или нет! Не помню я, на самом деле! Мне и в голову не пришло задать Жене этот вопрос, – она нервно прикурила и затянулась. – Это было бы бестактно… жестоко... по отношению к Жене. Я… У меня даже сомнений не возникло!

– Хорошо. Дальше.

– Дальше я пыталась его успокоить, как могла. Говорила, что все будет в порядке. Что следствие обязательно во всем разберется. И, кажется, даже сказала, что следователь, который ведёт дело – то есть вы – очень толковый, опытный и умный.

– Польщён. Дальше.

– А дальше пришёл тот самый умный, толковый и опытный следователь.

Пётр помолчал.

– А почему он прятался именно в кабинете?

Элина раздраженно смахнул пепел на блюдце.

– Когда я посмотрела в глазок и увидела, что это вы… Женя заметался, как свинья, которую собрались резать, – вышло последнее у Элины раздражённо, и Петру это почему-то понравилось – Я не знаю, почему он спрятался именно в кабинете. Я стала открывать вам дверь.

– А почему сразу не сказали, что Поварницын у вас?

– Вы не спрашивали.

Петр вздохнул, покачал головой. Что за характер, а?

– Я верно понял, что вопросы завещания Валентина Самуиловича вы с Поварницыным не обсуждали?

– Нет. Неверное, обсудили бы. Но не успели. Все, что было об этом сказано – было сказано при вас.

– Скажите, а после… в течение вчерашнего дня Евгений вам не звонил? Не приходил?

– Нет, – она ответила спокойно и уверенно, и Пётр почему-то ей поверил. – Но я сама ему позвонила, чтобы узнать как дела. Женя сказал, что его обязательно посадят в тюрьму из-за убийства отца, и что это я во всем виновата.

– Интересно, почему?

– Не знаю. Он бросил трубку.

– Вы не перезванивали больше?

– Нет.

Таки Арсений был прав. У этой девушки есть характер, и еще какой.

– Какой же он все-таки гавнюк и слизняк, это ваш, с позволения сказать, пасынок.

– А как же ваша беспристрастность, Петр Тихонович? Где же она?

– Это вы еще не видели, как я танцую, – Петр встал. – Проводите меня, Элина Константиновна.

***

– Мы приедем завтра. Скорее всего, где-то в районе в шестнадцати ноль-ноль. Вы будете в это время дома?

– Постараюсь.

– Постарайтесь. Сейф не трогайте до завтра.

– Хорошо.

Надо было уходить, но Петра не оставляло чувство какой-то незавершённости. Ему странным образом казалось, что в игре, которую они вели сегодня с Элиной Конищевой, он не выиграл. А не выигрывать Петр Тихий не любил.

– Ну что, вы будете меня сегодня целовать?

Она вдруг улыбнулась. Какой-то странной, совсем другой улыбкой. Петру непонятно почему, но показалось, что грустной. Как будто Элина знала что-то такое, чего не знал он. О них двоих.

Так, нет никаких «них двоих».

Элина подняла руку и коснулась пальцами уголка своих губ. Петр вдруг обратил внимание, какие у нее руки. Для ее изящного телосложения – крупные, с длинными сильными пальцами. Такие при всем желании не назовёшь дамскими пальчиками. Это руки скульптора – вдруг подумал Петр. Что он знает о работе скульптора? Ни хрена.

Элина покачала головой. Отрицательно.

– Не буду. Зачем повторяться? Я придумаю что-нибудь новое, другое, чего с вами еще не происходило на допросах.

– Вам придётся постараться.

– Я постараюсь.

А все же разочарование почему-то кольнуло. Это почему это мы не хотим целоваться, а, Элина Константиновна?

***

– Чем нас порадовала вдовица?

– Иконами.

– Благословила? – хохотнул Арсений.

– Именно. Троеперстно. Точнее, пятиперстно.

– Ничего не понял! – честно сознался помощник. – Тут, кстати, криминалисты звонили по поводу завтра. И у них я тоже ничего не понял.

– Ты сядь. Я сейчас объяснять буду.

***

– Иконы… – выдохнул Арсений. – В сейфе. Охренеть. А брильянтов в стуле у них там в квартире нет? С дореволюционных времен?

– Я про янтарную комнату спросил.

– Тоже вариант, – ухмыльнулся Арсений. – Петр Тихонович, нам что-то надо с Поварницыным решать. Он сегодня приходил, домой просится. Отпускаем? Или запираем?

– Дилемма, – вздохнул Петр. – Жидковато у нас оснований для заключения в ИВС. Боюсь, прокурор не одобрит.

– Что вы, Петр Тихонович, вас прокуроры любят.

– Что я, девушка, что ли, чтобы меня любить. Меня только один прокурор любит, да и то, просто потому, что ему деваться некуда.

Арсений рассмеялся.

– Как у Павла Тихоновича дела?

– Сажает в поте лица. Ему только лопаты в руках не хватает.

– Хорошо, что сажает. А то обидно, понимаешь – мы их находим, арестовываем – а они потом отпускают! Так что с Поварницыным – закрываем?

Петр потер лоб, вздохнул. Отчего-то вспомнились слова Элины про бедного мальчика и факты его биографии.

– Отпускай под подписку о невыезде. Пусть едет в свой Оренбург и из-под маменькиной юбки – ни ногой!

– Понял.

***

Элина сидела у окна в своей излюбленной позе – положив подбородок на колено согнутой ноги. За окном сгущались сумерки. Уже довольно ранние. Незаметно подкралась осень.

Он завтра приедет. Этот хмурый неулыбчивый большой мужчина.

Следователь Петр Тихонович Тихий.

Когда он сегодня спросил: «Целовать меня будете?» – у Элины вдруг сильно забилось сердце. В этот момент она отчетливо поняла, что хочет его поцеловать. А еще больше – чтобы он ее поцеловал. Обнял своими большими сильными руками, прижал к себе и поцеловал.

В нем слишком много мужского. Запредельно много. Словно напоказ. Этот высокий рост, широкие плечи, сдержанность и какая-то будто нарочитая грубость. И даже профессия у него очень мужская. Суровая. Все вместе это оказывало на Элину просто какой-то сногсшибательный эффект.

Все дело в том, что в ее жизни не было таких мужчин. Да вообще никаких мужчин не было. Как там она думала недавно – сначала мальчики, потом старики. Из пионеров в пенсионеры.

Поэтому ее так ведет от Тихого с его зашкаливающей мужественностью и брутальностью. А ведь он, между прочим, подозревает Элину в убийстве. В убийстве ее собственного мужа. Только Эле теперь казалось, что он это сказал нарочно – что подозревает ее больше всех. Чтобы подразнить. Или чтобы посмотреть на ее реакцию. А на самом деле…

А на самом деле он, похоже, подозревает Женю.

Эля вздохнула, встала, пошла и достала сигареты. Она стала курить после того, как погибли родители. Валентин Самуилович ее за это журил, а то и вовсе отчитывал – и Элина, в конце концов, бросила. А теперь ее ругать некому.

Разве что Петр Тихий высказывает недовольство.

Да еще Женя заявил, что у нее сигареты очень вонючие. Да что бы он понимал.

Женя, похоже, и в самом деле мало что понимает. Теперь Элине думалось, что Валентина Самуиловича можно понять в отсутствии желания общаться с сыном. Женя был все же человек малоприятный – нытик со склонностью к склочности. Одно из самых неприятных сочетаний. Впрочем, как знать, каким бы вырос Женя, если бы его родители не развелись, или Валентин Самуилович бы больше принимал участия в жизни сына? А каким человеком стала бы сама Эля, если бы не осиротела в двадцать лет?

Никто не знает этого доподлинно.

Но одно Элина знала твердо – Женя не мог быть убийцей. Не мог. Но ее слово ничего не значит для большого хмурого следователя по имени Петр Тихий.

И имя ему подходит. Короткое и резкое. Как щелчок возведенного курка. А вот фамилия – нет, не подходит. Хотя... говорят, самые страшные люди – тихие. Про них никогда не знаешь, что они думают. Вот про Петра Тихого точно невозможно понять, что он думает. Как он ведет расследование, какие принимает во внимание факты? И к каким придет, в конце концов, выводам?

Элина вздохнула. И все же, несмотря на все сложности и неприятности с Женей, Элина была ужасно рада, что завтра увидит этого так странно волнующего ее человека – Петра Тихого. Пусть и в сопровождении каких-то там криминалистов.

Может быть, испечь чего-нибудь завтра? Ну, просто потому, что не пекла ничего давно. Ничего такого.

Ничего такого, думала Элина, стоя через пару минут перед шкафом. И надеть совершенно нечего. Ничего нового нет. Кроме купленных в припадке безумия белых кружевных прозрачных трусов. Но не в них же Тихого встречать? Хотя она пообещала сделать что-то, чего с ним раньше на допросах не происходило. Вряд ли он допрашивал женщин, одетых только лишь в кружевные трусы. Правда, такие женщины в его жизни наверняка были – но вряд ли он их в этот момент допрашивал.

Эля почувствовала, что щекам становится горячо. Петр Тихий уже не в первый раз становится причиной ее горящих щек. Эля решительно закрыла шкаф. Черт с ним, с Тихим. Криминалисты же ни в чем не виноваты, чтобы устраивать им такое испытание.

***

– М-м-м… – протянул Макаров таким тоном, будто кушал что-то вкусное.

– Что там?

– Тихий, сколько раз тебе говорил – не лезь мне под руку, когда я работаю! – безо всякого пиетета огрызнулся криминалист. А потом с торжествующим видом упаковал что-то в пакетик для образцов.

– Ну?!

– Подождем результатов экспертизы… – нарочито медленно проговорил Макаров, убирая пакет в алюминиевый чемоданчик.

– Да скажи хоть, что там!

– А то ты не видел.

– Не видел! Ты же сказал не лезть под руку!

– Ладно, – смилостивился Макаров. – Волос там. Явно человеческий.

– Седой? – Петр мгновенно вспомнил наружность покойного профессора.

– Нет, не седой. Какой-то темный.

– Прямо черный? Принадлежит брюнету? Или темно-русый?

– Слушай, отстань ты от меня! – снова закипел Макаров. – Просто темный. Черный или темно-русый – это я тебе сказать не могу. Не седой, не светлый и не рыжий, – Макаров ехидно кивнул на шевелюру Петра. – Остальное – при экспертизе.

– Генную экспертизу сможем сделать?

– На предмет?

– На предмет совпадения с другим образцом. И на предмет установления степени родства.

– Ишь, какой хитрый. Ну, давай образец, там посмотрим.

– Дам.

– Иконы изымать будем, Тихоныч?

– А что нам это даст?

– Ничего, – пожал плечами Макаров. – Все, что мне надо, я с них снял. Ну, мало ли. Для определения ценности.

– Так не пропали же, – ответно пожал плечами Пётр. – Лежат в сейфе – и пусть лежат. Мне только этой головной боли не хватает – чужих особо ценных икон. На хрен.

Макаров хмыкнул и окликнул своего коллегу, который у другого шкафа с любопытством разглядывал коллекцию бронзовых статуэток.

– Поехали! Тихий, ты с нами?

– Петр Тихонович, я бы хотела с вами кое-что обсудить, – раздался от двери негромкий голос хозяйки квартиры.

– Езжайте. Я пока задержусь здесь.

***

– Я испекла пирог.

– Вишневый?

– Нет, – она слегка растерянно моргнула. – Морковный.

– Морковный? – Петр демонстративно изобразил в голосе разочарование.

– С апельсиновой глазурью.

– Ну, если с апельсиновой глазурью – тогда годится. Давайте свой пирог.

Они молча ели пирог. И в самом деле, вкусный. Какое-то это странное было молчание. Петр сидел за столом напротив женщины, убийство мужа которой он расследовал. Да, у нее алиби. Но все же… Все же есть нюансы, как говорится. И вариант опосредованного участия ее в преступлении исключать нельзя. Хотя Петр в него не верил. Нет, это был даже не вопрос веры. Некоторые вещи он чувствовал абсолютно точно. Обличая это чувство вслух вместо привычного ему внутреннего «жопой чую» в более цивилизованное, произносимое вслух «спинном мозгом ощущаю». Арсений над этой формулировкой неизменно ржал, но так же неизменно доверял. Ибо спинной мозг Петра Тихого ни разу не подводил. Элина Конищева не имеет никакого отношения к убийству своего мужа. Но это же не повод сидеть с ней за столом и с полным ощущением того, что ничего такого сверхординарного не происходит, пить чай с пирогом. Морковным в апельсиновой глазури. Вкусный, между прочим, оказался пирог.

– Элина Константиновна, вы хотели со мной что-то обсудить? – Петр решил все же призвать в помощники свой профессионализм, а то следователь при исполнении так полпирога сожрет – и все без пользы для дела.

– Вкусный пирог? – ответила она в своей излюбленной манере вопросом на вопрос

– Очень, – искренне ответил Петр.

Ему на тарелку положили еще один добрый кусок пирога и задали еще один вопрос.

– А вы сегодня вообще ели?

Любопытно. Элина Конищева собралась с ним обсудить его режим питания?

– Я с утра дома позавтракал, – честно ответил Петр. – А вот с обедом как-то не сложилось.

– Скажите, вы женаты?

С каждым вопросом все интереснее и интереснее. Петр откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Девушка, сидящая напротив, прямо встретила его взгляд. У нее сегодня свободно распущены волосы, и это ей необыкновенно идет. На ней светло-голубая футболка и темно-голубые джинсы на бесконечных ногах, и все это тоже ей необыкновенно идет, подчеркивая цвет глаз. Которые, кажется, подкрашены – впрочем, Петр никогда не умел этого определять в женщинах точно. Только губную помаду различал – очень противная на вкус или терпимо.

– Знаете, Элина Константиновна, если бы не ваше свежее вдовство, я бы заподозрил вас в матримониальных планах в свой адрес.

– А вот не надо недооценивать женское коварство.

– И пары башмаков она еще не износила…

– Вы все-таки феноменально образованы, Петр Тихонович.

Так. Шутка несколько затянулась. Петр дернул плечами, поправляя кобуру, напоминая, прежде всего, самому себе о своем-таки служебном положении.

– Элина Константиновна, о чем же вы все-таки хотели со мной поговорить?

– Поговорить? Да-да, поговорить, – она произнесла это рассеянно, словно думая о чем-то другом. – Я действительно хотела, но… Я все никак не могу решить, как начать. И подобрать слова тоже не могу.

– А не надо подбирать. Скажите прямо. Как есть.

– Хорошо, – она вздохнула, выпрямилась. Солнце, которое светило ей в спину, зажигало золотые искры в ее волосах. – Поцелуйте меня. Пожалуйста.

Петр замер. Кажется… Кажется, он не удивлен. Ведь это сумасшедшее, вполне себе Льюис-Кэролловское чаепитие должно было кончиться чем-то подобным.

– Что? – хрипловато отозвалась она. – Что вы молчите? Моя просьба слишком вычурна? Но ведь наверняка такого вам не предлагали на допросах. В прошлый раз вы сказали, что я должна постараться. Я постаралась. – Он продолжал молчать, а Элина вдруг резко встала. – Ну же, Тихий, целуйте, черт вас раздери! Иначе я сама вас поцелую!

Он медленно встал.

– Давайте не будем повторяться.

В этот раз она стояла на месте, а он подходил к ней, огибая стол, крытый зеленой бархатной скатертью.

У нее очень красивые губы, бледно-розовые, с четким контуром и безо всякой помады. Нет, он не собирался ее целовать.

Но почему-то поцеловал.

Целовал и думал о том, что нарушает все служебные инструкции разом. Что между ними не должно быть никаких отношений вне рамок расследования. Что, черт возьми, он вообще при исполнении и даже с табельным оружием.

Ни одна из этих мыслей не смогла пробиться сквозь сладость этого поцелуя.

У нее мягкие, теплые губы со вкусом апельсина. Или апельсиновой карамели. У нее гладкий послушный язык, который охотно принимает правила французского поцелуя. Поцелуя, который как-то неумолимо перетекает в нечто большее, чем просто поцелуй.

Петр же не собирается…

– Секса во время допросов у меня тоже никогда не было… – хрипло выдохнул Петр на ухо Элине, прижимая ее к себе. Всю. Крепко. Плотно. Почувствуй, каковы ставки в игре. Откажись, пока не поздно.

Ее пальцы скользят по его шее, пробираются к затылку, ерошат волосы.

– Боже мой, как же скучно ты до меня жил…

Если делать глупости – то все сразу. Не мелочась. Петр подхватывает Элину на руки. Расположение комнат он помнит, и ее спальня – отсюда по коридору налево.

***

– Какого черта и почему?! – он запутался в трусах. Потом в штанах. Застегнул ширинку, обернулся к кровати и нацелил туда палец. – Ты ничего не хочешь мне объяснить?!

– Что именно? – растрепанная Элина сидела на разворошенной постели, опираясь спиной на изголовье и прижимая к груди одеяло.

Петр наклонился, поднял рубашку, натянул на плечи и начал застегивать пуговицы, путаясь в них. И параллельно говорил. На повышенных тонах.

– Ты была замужем восемь лет. Ты вдова, черт побери! Как так вышло, что ты – девственница?!

– Господи, сколько шума из-за пары капель крови.

– Эля! – рявкнул Петр. Вышло у него это настолько естественно – вот это рыком «Эля!» вместо вежливо-равнодушного «Элина Константиновна» – что Петр поразился, замолчал и замер. Снова наклонился, вот этот раз за кобурой. Какой дурдом. Он в первый раз оказался в ситуации, когда женщина с него стаскивала кобуру. С этой Элиной Конищевой вообще надо быть готовым ко всему. Девственница. Вдова-девственница, твою мать! – Как такое могло произойти, объясни мне!

Она некоторое время молча наблюдала, как он застегивают кобуру.

– Я тебе все давно объяснила, – наконец, произнесла она.

– Нет, не объяснила!

– Я же сказала! – она резко поддёрнула вверх одеяло. – Что Валентин Самуилович после смерти моих родителей забрал меня к себе. Чтобы поддержать. Что он помог мне. И что мы поженились, чтобы не было всяких… сплетен.

– И что же это значит?!

– Что это был платонический брак!

– Какой?!

– Формальный! Фиктивный! Какое слово тебе понятнее?! – Элина уже почти кричала. Шумно выдохнула. – Хотя нет. Фиктивным он не был. Мы жили в одной квартире. Мы заботились друг о друге. Валентин Самуилович всегда мне помогал. Я старалась, как могла, сделать удобным его быт – он все-таки был уже немолодой мужчина. Мы… мы хорошо относились друг к другу.

Петр опустил руки и ошарашенно уставился на Элину. Платонический брак? Серьезно?! В двадцать первом веке?!

– Вы просто жили вместе в одной квартире? – уточнил осторожно он. – Как… Ну, как отец и дочь, например?

– Скорее, как дядя и племянница.

– И… и вы не спали вместе? В смысле, у вас не было никаких контактов… Ну, как мужчина и женщина? Может быть, не секс, но… Разные есть варианты…

– Тебя все-таки очень интересует моя постель! – прошипела Элина.

– Но я же в ней в итоге оказался!

– Ах, бедненький! Тебя совратила вдова-девственница!

– ЭЛЯ!!!

– Убирайся! – в него полетела подушка.

А вот это – здравая мысль.

***

За окном серой моросью царил осенний дождь. Капли то и дело стекали по стеклу. Самая подходящая погода, чтобы поплакать. Чтобы по лицу тоже бежали капли – так же, как по стеклу напротив ее лица.

Но плакать почему-то не хотелось. Эля плотнее закуталась в теплый шерстяной палантин, зябко передёрнула плечами. Нет, плакать совершенно определённо не хотелось. Но было холодно. И хотелось согреться, потому что теплый шерстяной палантин не помогал. Потому что он не мог сравниться с жаром большого горячего мужского тела.

Эля отвернулась от окна, прошла к комоду, достала из пачки сигарету и принялась ее задумчиво разминать. В ее ситуации все-таки полагается поплакать. Наверное, полагается.

Сегодня Элина стала женщиной. Правда, ей уже так-то и пора было. Давно пора. Ей двадцать восемь, и она уже давно не трепетная девочка, которую знакомство с этой стороной взрослой жизни может привести в трепет. Так и нет его – этого трепета. От самого факта – трепета нет. Как нет и обиды на то, что ее первый мужчина, после исполнения своего мужского долга, наорал на Элину. Высказал ей претензию в том, что она оказалась девственницей. И ушел, хлопнув со всей дури входной дверью.

Какая-то… унизительная ситуация. Теоретически. Только Элина не чувствовала себя ни униженной, ни оскорбленной, ни какой-либо еще в таком же ключе. Озадаченной – это да.

Она все же прикурила, села, заложила ногу за ногу. Чуть поморщилась кольнувшему легкому дискомфорту между бедер.

Да. Озадаченной – вот правильное слово. Озадаченной и собственной реакцией, и реакцией Петра. Со своей реакцией Элина разобралась довольно быстро. Тихий слишком сильно ее привлекал, ее слишком сильно тянуло к нему, и вот теперь… И вот теперь она познала его как женщина – мужчину. Она с ним стала женщиной. И ей это понравилось. Очень. Или это называется каким-то другим словом.

Эля почувствовала, как стало горячо щекам – уже почти привычно. В последнее время так происходит всегда, когда она думает о Петре Тихом. А теперь к мыслям присоединились воспоминания. О том, какие у него широкие плечи – обнаженные они кажутся еще шире. О том, какая у него мощная грудь, покрытая густыми короткими темными волосками. О том, как он хрипло и рвано дышит. Как приятна его горячая тяжесть. Как незаметна и воспринимается естественно легкая боль от его проникновения. И как ошеломительно чувство наполненности им.

Там, где есть все это, уже не остается места обиде. Даже когда он орет на нее, а она орет на него в ответ. Элина неопытна в этой сфере жизни, но она все же понимает, что редко какой мужчина предъявляет после близости девушке претензию в том, что стал у нее первым. Почему так сделал Петр?

Элина потерла висок, еще плотнее запахнула палантин, прикурила еще одну «Герцеговина-Флор». Надо бросать. Но не сегодня.

Неужели для него факт только платонических отношений между Элиной и Валентином Самуиловичем оказался настолько неожиданным? Неужели он думал, что Элина и Валентин Самуилович могли, в самом деле… Элина еще раз передёрнула плечами. Ей казалось, что сама мысль о возможности интимных отношений между ней и Валентином Самуиловичем – абсурдна. Но теперь Элина вдруг посмотрела на ситуацию с другой стороны. А может быть, это только для нее такое – абсурд. А для всех остальных это – естественное видение ситуации. Со стороны, так сказать.

Эля резко встала и пошла на кухню – ставить чайник. Надо все-таки согреться.

А может быть, дело в том, что Пётр и в самом деле не хотел быть первым? Может, для мужчины стать у девушки первым – это слишком большая ответственность? Эля вздохнула. Нет, она была далека от мысли, что ее девственность – это какой-то ценный приз, при получении которого мужчина должен в обморок грохнуться от счастья. Но, все-таки, то, что из-за твоей девственности на тебя орут – это как-то… обидно. Только все равно обижаться не получается. То, что, было до – перекрывает. И очень хочется, чтобы это повторилось. Но получится ли повторить?

Эля залила кипятком чайник.

Петр Тихий не производил впечатления человека, который бегает от ответственности. Но, может быть, если дело касается интимных отношений и женщины – это другое? Эля вспомнила его сложенные на груди руки и сказанные ровным голосом слова: «Если бы не ваше свежее вдовство, Элина Константиновна, я бы заподозрил вас в матримониальных планах». Теперь и она себя была готова в этих планах заподозрить! Ну, не то, чтобы совсем в матримониальных. Но каких-то таких… в ту сторону.

А сам Тихий? Может быть, он и правда это как-то почувствовал? Может быть, он убеждённый холостяк? Может быть, он не допускает и мысли о том, чтобы впустить женщину в свою жизнь? Хотя бы чуть-чуть.

Всегда хмурый, иногда резкий в общении, огромный, брутальный следователь, с которого приходится снимать оружие, чтобы лечь с ним в постель.

Господи, кто бы мог подумать, что это ее идеал мужчины?! Эля отхлебнула горячего чаю и хмыкнула. Таки вам не показалось, Пётр Тихонович. Планы матримониальные имеются. Непонятно только, что с ними делать…