Глава 5

– Вы таки не поверите, Петр Тихонович.

– Я, Арсений, в последнее время готов поверить во все, что угодно.

Кораблев на него весело и слегка все же недоуменно посмотрел, а потом не удержался и выпалил:

– Макарова кто-то укусил – и он выдал нам предварительные данные!

– Все, я удивлен. Давай подробности.

– А подробности такие, – Арсений уселся на угол своего стола. – Волос принадлежит человеку двадцати пяти – тридцати пяти лет. Цвет волос – средне-русый. Гаплогруппа… – Арсений наморщил нос и полез в бумажку.

– Не по бумажке, своими словами!

Арсений ухмыльнулся.

– В общем, преимущественно славянский набор генов – если своими словами. То бишь, парень славянской наружности.

– Парень?

– Угу.

– До чего дошел прогресс… – вздохнул Петр. – Таки Поварницын.

– Ну что, будем брить мальчика налысо?

– Налысо его только после суда побреют, – Петр потер шею. – А до суда нам еще дел переделать сколько надо.

– Да не, я про то, чтобы с этой плешивой овцы шерсти клок срезать – для сличения.

– И что нам это даст? – принялся рассуждать вслух Петр. – Что Евгений Поварницын заглядывал в сейф? Ну и что? Иконы-то на месте.

Арсений слез со стола и принялся ходить по кабинету.

– А давайте вызовем и допросим? Ну, или попросим коллег из Оренбурга задать ему пару вопросов – про сейф, иконы и его патлы в этом сейфе.

– Знаешь, чего я опасаюсь? – задумчиво спросил Петр, щурясь на редкое и удивительно яркое осеннее солнце.

– Что спугнем?

– Именно. А если зайца спугнуть – он может броситься в любую сторону. Непредсказуемая тварь.

– Как вы нехорошо про зайчиков, – зацокал языком Арсений. – Ваши племянницы бы вас не одобрили.

– Они маленькие и не знают, что заяц задними лапами может вспороть человеку живот.

– Страсти какие, – вздохнул Арсений. – Так что же – ничего делать не будем?

– Будем. Эксгумацию делать будем.

– О! – округлел глазами Арсений. Такая процедура, как эксгумация, была в его карьере первым случаем, и он явно воодушевился. – А что нам это даст?

– Если генетическая экспертиза покажет, что есть родство между двумя образцами – из сейфа и Конищева-старшего, значит, будем предъявлять обвинение и заключать под стражу.

После паузы Арсений кивнул.

– Ладно, тогда я это… Займусь! – он пошел к двери. – Первый раз буду. Интересно – аж жуть! – с этими словами Кораблев стремительно скрылся за дверью.

– Как мало надо человеку для счастья, – пробормотал Пётр, вставая и подходя к окну. – Дали возможность на кладбище покопаться и гроб вскрыть – он и счастлив.

Когда Петр сказал Арсению, что готов поверить во все, что угодно – он не покривил душой. Скажи ему кто еще пару месяцев назад, что он переспит со свидетельницей по делу, которое он ведет – Петр бы посчитал сказавшего подобную чушь слабоумным. А ведь изначально Элина числилась у него в качестве подозреваемой номер один. Теперь Пётр так не считал. Но не потому, что переспал с ней, конечно.

Он отвернулся от окна и сердито уставился на входную дверь. Ну, где там Кораблев с эксгумацией?! Где Макаров с новыми данными? Где хоть кто-нибудь?!

Петр не мог оставаться наедине со своими мыслями.

Спустя три дня после того визита он вынес себе безжалостный диагноз: «Идиот». И не в том смысле, в каком писал великий русский классик.

Петру теперь было дико стыдно за свое поведение. Орать на женщину за то, что сам только что лишил ее девственности – это мог сделать эксклюзивно только Петр Тихий!

Петр принялся мерить шагами свой кабинет – так было легче думать о произошедшем. Так хотя бы получалось о произошедшем думать – когда можно злость на себя переработать в кинетическую энергию шагов.

Петр пытался понять, что его так оглушило, что до выбивания почвы из-под ног. По всему так выходило, что совокупность двух факторов. Того, что его отношения с Элиной, свидетельницей по делу, резко и внезапно вышли за рамки расследования – а секс в рамки следствия не входил ну никак! И того, что она, веселая вдова, леди Макбет Московского уезда по их первоначальной с Арсением версии, она, которую Петр с помощником подозревали и в романе с профессорским племянником, и с профессорским сынком, оказалась девственницей.

Вот это, как говорится, поворот.

Можно теперь сказать, что Петр, самолично проведя следственный эксперимент, убедился в отсутствии преступного сговора. Хотя…

Петр, внезапно прекратив свои метания, тяжело опустился на стул. Ну что, он выяснил, что имеет целых две причины, чтобы так себя вести. Но только Элина ни в одной из этих причин не виновата. Это его собственные причины, целых две причины, чтобы вести себя как осел. И чтобы обидеть удивительную молодую женщину.

Петр устало потер лоб. И понял, что произошедшее у него никак не получится взять и закрыть куда-нибудь в дальний закоулок памяти со словами «Ну с кем не бывает». Во-первых, ни с кем не бывает, это Петр такой уникальный осел. А во-вторых… А во-вторых, у нее мягкие губы со вкусом апельсиновой карамели. Нельзя, чтобы девушка с такими губами думала про Петра, что он осел. Даже если он и в самом деле осел.

Даже ослы имеют право на то, чтобы трудом искупить свой проступок. Надо только понять, каким именно трудом. Хотя, что тут понимать… Перед внутренним взглядом мелькнула вдруг небольшая, но идеальная женская грудь, круглые пятна розовых сосков и…

И в этот момент дверь кабинета распахнулась.

– Пётр Тихонович, мне нужна ваша консультация по процедуре эксгумации! – энергии Арсения можно было позавидовать.

– Ну а чего там понимать? – проворчал Петр. – Бери лопату и копай.

***

Мысль о цветах в качестве того, чем занять руки – ну, с которыми нельзя приходить с пустыми! – Петр поначалу отверг. Как-то нелепо показалось. Кстати вспомнилась любимая фраза отца о том, что цветы – это глупость, и что совсем другое дело – свиная голова, это и первое, и холодец, и наконец, просто красиво. И женщина-хирург, мол, такой подарок оценит. Фраза, конечно, смешная. Но вот вопреки ей вазы в родительском доме не пустовали.

Но… Нет, лучше вина. Бутылку хорошего красного сухого. Разрешив этот вопрос, Петр резко повеселел. И в таком вот веселом настроении и встретил Виктора Конищева.

– Здравствуйте, – Эммануилович устроился напротив Петра. То ли они давно не виделись, то ли профессорский племянник был всегда такой нервный. Петр вспомнил, как подозревал Виктора и Элину в романе – и ему сделалось смешно. Элина – и это невротический доходяга? Нет. Тысячу раз нет.

– Я вас слушаю, гражданин следователь.

Нет, нервозности в глисте точно прибавилось.

– Это я вас слушаю, Виктор Эммануилович. Я бы хотел расспросить вас об иконах, которые хранились у вашего дяди.

– А… а с чего такой интерес?

– Здесь вопросы задаю я.

– А… Ну да… Извините, – Эммануилович прокашлялся. – Просто вы про них не спрашивали. Видите ли… Тема довольно деликатная и… И я бы без лишней надобности не хотел…

– Надобность не лишняя.

– Хорошо, – слегка будто напоказ выдохнул Конищев-младший. – Что вас конкретно интересует?

– Все, что вам известно.

– Дядя рассказал мне об иконах не так давно. Может быть, года полтора или два назад. По его словам, он купил их достаточно давно, совершенно за бесценок. Чуть ли не у какого-то бомжа на улице.

– Какая драматическая история.

– Вот вам смешно, а дядя под конец жизни стал терзаться муками совести, – поджал губы Виктор-Эммануил.

– Из-за чего?

– Иконы эти представляют собой большую историческую и… и материальную ценность. Сначала дядя хотел их продать. Но, как видите, он не был нуждающимся человеком. А тот факт, что дядя купил за копейки у человека в отчаянном положении нечто очень дорогое, стало на него… ну, как-то давить. И тогда я убедил дядю, что лучший способ утихомирить собственную совесть – подарить иконы музею.

– То есть, передать безвозмездно нечто, представляющее большую материальную ценность? – занятные они люди, конечно, это Конищевы. Как на подбор.

– Знаете, есть вещи, которые не измеряются деньгами! – пафосно воскликнул Конищев-младший.

Петр хмыкнул. Как-то поприбавилось пафоса в профессорском племяннике. А его и так было с избытком.

– Валентин Самуилович согласился с вашим предложением?

– Не сразу, но да.

– Почему же иконы не были переданы?

– Мы не успели, – скорбно поджал губы Виктор-Эммануил.

– Кто вел переговоры о передаче икон?

– Сам дядя, – вздохнул племянник. – Я предлагал ему помощь, но он отказался.

– Вы знаете, о каком музее шла речь?

– Увы, – развел руками Конищев.

– А Элина Константиновна была в курсе ваших планов?

– Я… – Петр отчетливо увидел, что племянник профессора растерялся. – Я не знаю. Я с ней это не обсуждал. Валентин Самуилович – не исключаю. А что она сама говорит?

Ну, надо же. Как много у Виктора Конищева вопросов. Кажется, с этими иконами что-то нечисто.

– Скажите, а вы сами разбираетесь в иконах?

– Нет, – ответ прозвучал резковато. – Ну, только в общих чертах. Дядя говорил, что это псковская школа. Что четырнадцатый век.

– А вы что думаете?

– А я не эксперт. Причин не доверять дяде у меня нет.

Петр помолчал, не без удовольствия наблюдая, как нервно ерзает на стуле Конищев.

– А вам известно, что похищенный альбом офортов Пиронезе был не оригиналом, а копией девятнадцатого века?

– Вы нашли альбом? – Конищев изумился так искренне, будто и в мыслях не допускал, что Пётр и его люди способны найти пропавший альбом.

– Нет. Пока – нет. Таково мнение экспертов. Что альбом с данными офортами не мог находиться в России.

– Да вы что!

– То есть, вы об этом не знали?

– Не подозревал даже! – Конищев прижал лапки к груди. - Но ведь это невозможно определить достоверно, если альбома нет на руках.

– Невозможно, – согласился Петр. Кое-что в предметах искусства этот племянник все же понимал. – Но иконы-то у нас в наличии. И о них можно достоверно сказать – подлинник это или нет.

– Наверное, можно, – как-то неохотно буркнул Конищев. – Но ведь иконы не пропали. Они не являются этим… как его… предметом преступления.

Боже мой, какие мы слова знаем.

– Не «наверное», а можно. Нужно всего лишь провести экспертизу.

– А мне вы это зачем рассказываете? – неожиданно взвился Конищев. – Я не эксперт. Но я лично уверен, что это подлинник. Зачем дяде было врать?

– Он мог и сам не знать. Или ошибаться. Как в случае с офортами.

– Возможно. Хотя, в любом случае, при передаче в музей была бы проведена экспертиза, и все бы выяснилось.

– Тоже верно. Но ведь иконы не были переданы в музей.

– Не были.

Диалог застопорился. Петр нутром чувствовал, что с этими иконами что-то не то. И с Эммануилом что-то не то. Но мотива он упорно не видел. Единственное, что было более-менее ясно – что надо-таки озадачиться экспертизой икон. Хотя… что это даст? Нет, сначала эксгумация и определение принадлежности волоса из сейфа. И если это Поварницын – то и черт с ними, с иконами. Пусть себе лежат в сейфе – настоящие или нет.

– Ну что же, спасибо за информацию, – Петр резко встал со своего стула. – Более вопросов не имею. Пока не имею.

Провожая взглядом уходящего Конищева, Петр думал о том, является ли его нервозность просто реакцией на место встречи – все же в кабинете следователя почему-то принято нервничать – или есть еще какие-то причины?

– Виктор Эммануилович!

– Да? – тот сначала вздрогнул и только потом обернулся.

– Скажите, какая у вас специализация?

– Простите?

– У вас же образование, связанное с культурой и искусством, верно? Но в иконах вы не очень разбираетесь. Как и в офортах. А в чем разбираетесь?

Петру казалось, что Конищев упорно пытается задрать повыше нос, но у него это никак не получается. В отличие от Элины Конищевой, Виктор-Эммануил не умел смотреть на собеседника не с высоты собственного роста, а с высоты собственной личности.

– Моя специальность – древняя культура Мексики, – наконец произнёс он. С пафосом – что умел, то умел.

– Эко вас далеко занесло… от родных пенатов.

– Уицилопочтли.

– Чего почти?!

– У ацтеков это бог солнца и войны. Ваш бог.

И, резко развернувшись, Виктор Конищев вышел из кабинета. Какой, однако, внезапный и стремительный. Как понос.

***

– Привет. Пирог еще остался?

Элина какое-то время смотрела на него молча. Смотрела и молчала. А он смотрел и любовался. И как он не замечал раньше, что она в самом деле такая… Такая… Такая, в общем, девушка, ради которой легко и непринужденно нарушаются служебные инструкции.

– А ты сегодня с пистолетом?

Интересно, она что, не собирается приглашать его в дом?

– Я сегодня с вином, – Петр вытащил из-за спины бутылку вина. – Так что там с пирогом? Остался?

– Конечно, нет. Я испекла новый.

– С чем?

– С вишней.

На этом диалог застопорился. Петр вздохнул и зашел с козырей.

– Если я извинюсь, ты пустишь меня в дом?

После паузы Элина отступила вглубь квартиры.

– Я тебя в любом случае пущу. Не люблю слушать извинения через порог.

Через этот порог Пётр и шагнул. А потом вытащил и вторую руку из-за спины. Цветы он все-таки купил – хрупкие и дорогущие лилии. На них и смотрела Элина. Без неприятия, вроде бы даже с интересом.

– Что это?

– Это – извинения, – Петр протянул девушке цветы.

– С драной овцы хоть шерсти клок, – Элина все же взяла цветы и каким-то удивительным гармоничным движением сунула нос в букет. И Петр тут же простил ей драную овцу. Просто стоял и смотрел на ее тонкие ключицы в вырезе домашней маечки. И как она часто дышит, уткнувшись носом в хрупкие бело-розовые цветы. Нет, цветы – это все-таки тема.

– И почему же я все-таки овца, да еще и драная?

– Потому что словами не умеешь.

Вот же упрямая!

– Умею.

Он взял ее руку с букетом и медленно опустил. А потом наклонил свое лицо к ее.

– Извини.

И поцеловал. Ее губы теперь, наверное, всегда будут для него пахнуть апельсиновой карамелью. Сладкие, свежие, гладкие. Вкусные.

Женские пальцы взъерошили ему затылок.

– Петя, это тоже не словами…

– Как умею.

Изящные хрупкие лилии остались лежать на полочке для ключей. А Петр снова подхватил Элину на руки. Все-таки в том, чтобы нести женщину на руках в постель, есть отдельное удовольствие. Особенно если ты точно знаешь, что тебя в этой постели ждет. Петр теперь точно знал.

У него там будет работа над ошибками.

***

Она же невероятно красивая. И как он… почему он… К черту вопросы!

Россыпь светлых, отливающих бледным золотом волос на подушке. Светлая… алебастровая… так, кажется, пишут в книгах? – кожа. Нежный розовый румянец на щеках. И какой-то совершенно невозможный взгляд из-под длинных ресниц.

Элина медленно поднимает руку и касается его щеки, гладит.

– Ты ужасно красивый.

– Нет. Я ужасный, ты – красивая.

Ее губы еще успевает тронуть легкая улыбка, прежде чем он ее целует.

Губы со вкусом апельсиновой карамели. Гладкая гибкая карамелька языка – уже гораздо более смелого, чем в прошлый раз. Да, все должно быть совсем не так, как в прошлый раз.

Но тормоза отказывают ровно по тому же сценарию, что и в прошлый раз. От того, как послушно она впускает в свой рот его язык – и как тут же горячо отвечает своим языком, оплетает, смело играет. Как беззащитно запрокидывает голову, натягивая изящную длинную белую шею, которую так и хочется пометить зубами. От того, как тонка ее талия и грудная клетка. И как вздрагивает Эля, когда он сжимает ее небольшую упругую грудь всей пятерней.

Нельзя таких эльфоподобных девушек лапать. Но ведь она хочет, чтобы ее лапали! Прогибается, ерзает, стонет сквозь прикушенную губу, тянет из-под ремня его рубашку.

Его рубашка и ее маечка разлетаются в разные стороны от кровати. Элина прогибается, прижимается грудью к его груди, трется, постанывая. Если бы Петр самолично не лишил эту девушку невинности три дня назад, он бы… Сформулировать мысль не удается, но ощущение того, что она только с ним такая – доламывает остатки самообладания. Оставляя где-то на периферии сознания ощущение сорванного джекпота.

Ее пальцы быстро скользят по его спине.

– Ты и правда без оружия? – хрипло выдыхает она.

– Эля! – у него получается рыкать ее имя уже на экспертном уровне.

– Я хочу, чтобы ты был голый.

Невинные девушки не должны говорить таких слов. Но ведь она уже нет… И именно он ее… Кошмар, как шумит в голове. Его штаны, ее штаны, их белье – все исчезает под этот шум в ушах.

А потом Петр замирает. Вспоминая отчего-то дурацкий то ли анекдот, то ли еще что.

– Вы такая красивая.

– Это вы меня еще голой не видели.

А он-то теперь видел. И как от этого не озвереть окончательно, не сорваться и вспомнить, что у тебя тут, твою мать, какая-то работа над ошибками – вот это сверхзадача!

– Ты не боишься меня? – собственный голос кажется похожим на сипение.

Она отрицательно качает головой и тихо отвечает:

– Я тебя хочу.

Это самое убойное сочетание – невинность и откровенная прямота. Два, на первый взгляд, взаимоисключающих качества. Но в одной уникальной девушке они сошлись.

Таки да, он сорвал джекпот. И Петр резко наклоняется к Элине. Под шум крови в ушах, грохот сердца, чувствуя, как дрожат пальцы, он покрывает ее тело сетью жадных поцелуев: алебастр – пусть будет этот чёртов алебастр! – кожи, бледная роза нежных беззащитных сосков, ноги – ну бесконечные же до безобразия.

Нет. Не бесконечные и не до безобразия. У ног есть конец – или начало. То место, где они соединяются, вот там – это там не безобразие. Там – наоборот.

Он завороженно смотрит на покрывшиеся гусиной кожей живот и лобок. Все – идеально гладкое.

– Э-э-э-ля… – тянет ее имя, оно сладко катается во рту. Как карамель. Его рука, которая скользит по ее бедру от колена выше, заставляет ее бедра дрожать. А когда он теплым выдохом дует на покрытую мурашками кожу – ее бедра расходятся.

Все правильно. Будет тепло. Будет жарко.

***

О таком Элина знала. Теоретически. Но тут был как раз тот случай, когда теоретическое понимание, что так бывает, что люди так делают, точнее, что мужчины такое делают с женщинами, вот вообще никак не подготовило Элю к тому, что… К практической стороне вопроса, словом.

Если их первый раз был про помутнение в голове, рывок страсти и натиск, то второй… Во второй раз на первый план вышла какая-то совершенно запредельная нежность. Даже предположить было невозможно, что этот большой, хмурый, немного грубоватый и зачастую откровенно саркастичный мужчина может быть настолько нежным.

Эля не ждала этого от него. Она вообще ничего от Петра не ждала, наверное. Именно поэтому ее теперь уносило. Куда-то вверх. От того, какие чувства рождали в ней прикосновения его больших горячих ладоней. Его твердых и как будто чуточку обветренных губ. От того, как много на ее теле, оказывается, мест, которые ждали его прикосновений. Да все тело, практически.

Он точно знал, как касаться ее. Везде. На каждом квадратном сантиметре ее тела. Будто это он ее создал и поэтому все-все знал про ее тело. Даже то, чего сама Элина не знала. Например, о том, что ее прошьет горячая расплавленная игла наслаждения буквально от первых же его поцелуев там.

В том самом месте на ее собственном теле, про которое Петр, похоже, знал все.

***

Кончила Эля, а фонтан разноцветных искр посыпался перед глазами у него. Потому что в оргазме ее искренность и прямота достигли какого-то запредельного максимума. С глухим, через прикушенную губу, стоном, с тем, как выгнулось ее тонкое тело на смятых простынях, как вцепились ее пальцы в его волосы на затылке, как приподнимались и сжимались ее бедра, пытаясь продлить, поймать утихающее наслаждение.

И две мысли в гудящей голове.

Первая – охренеть, как он умеет, оказывается. Даже не подозревал в себе таких талантов. И вот вообще же не понимал, как он это делал. Все как-то естественно и само собой. Будто он точно знает, как это делать с Элей. Именно с ней. С другими и не хотелось особо.

И вторая. Непременно и обязательно надо, чтобы это случилось с ней, когда они будут вместе. Он в ней, а она кончает.

Ох. От такой перспективы, от того, что он сам будет чувствовать, когда она под ним будет вот так вздрагивать, как она будет пульсировать, вся тугая и горячая, Петр едва не совершил прямо противоположное.

Черт, в какой стороне от кровати валяются его штаны, в кармане которых приготовлен презерватив?!

***

– Теперь я оправдала твои ожидания?

Петр вздохнул – и прижал дрогнувшую руку Эли к своей груди.

– Значит, не простила.

Она потерлась щекой о его плечо.

– Простила. Я искренне спрашиваю. Тебе было хорошо со мной?

– А тебе? – он повернул голову, чтобы видеть ее лицо. Какой у нее роскошный румянец. Просто вот... Который от Петра быстро убрали – Эля спрятала лицо куда-то ему в изгиб шеи, и теперь он видел только светлую макушку. И оттуда услышал тихое: «Да».

И снова наступила тишина. Которую вообще не хотелось ничем нарушать. Но она была нарушена самым бытовым и неромантичным образом – у Петра заурчало в животе.

Эля рассмеялась и снова потёрлась теперь носом о его плечо.

– Пирог будет на десерт. А в качестве основного блюда у меня курица, тушенная с картошкой. Только я, по-моему, с перцем переборщила – получилось немного остро.

– Я люблю острое.

– Тогда пошли ужинать?

– Пошли.

Эля быстро села и уже собралась откидывать одеяло – а потом замерла. Покосилась на Петра.

– Отвернись.

– Да ладно?

Роскошный румянец в сочетании с гневно сверкающими голубыми глазами и растрепанной светловолосой шевелюрой смотрелся особенно шикарно.

– Петя!

Он тоже сел, оперся спиной об изголовье кровати, сложил руки на груди.

– Ты меня стесняешься, что ли? После… всего? Стесняешься?

Она как-то по-детски шмыгнула носом.

– Я… ну я просто еще не привыкла. Петь.. Ну пожалуйста.

Ему от этого «Я еще не привыкла» стало ужасно тепло. Как и от того, что она называет его «Петя». Терпеть не мог этой формы своего имени, а когда она говорит – тепло.

– Хорошо. Я закрою глаза.

И в самом деле зажмурился.

Эля бдительно помахала перед его лицом рукой – и лишь после этого откинула одеяло и спустила ноги с кровати.

И факт того, что за ней наблюдают, она обнаружила, когда подняла с пола свою одежду.

– Ты подглядываешь! – взвизгнула она.

Петр перестал притворяться и открыл глаза.

– На тебя нельзя не смотреть.

Она какое-то время смотрела на него, замерев, широко раскрыв глаза и прижимая к груди одежду. А потом, вспыхнув, кажется, еще ярче, – развернулась и бросилась из спальни.

Вот так даже и не скажешь сразу – какой ракурс лучше: фронтальный или противоположный. Надо будет после ужина всесторонне рассмотреть Элину Константиновну. И Пётр неожиданно для себя довольно и легко рассмеялся.

***

Он остался у Эли на ночь. Ну потому что уйти от нее было решительно невозможно. Вот просто словно дверь входную заперли. А на самом деле, не хотелось уходить – и все тут. Что ему делать дома, когда здесь можно есть вкусный свежий приготовленный ужин и слушать байки Эли про учебу в художественном училище. Таки фраза «У вас снова натурщицу изнасиловали» не на пустом месте родилась.

И пирог с вишней был просто невероятно вкусный. И не хотелось думать ни о чем – ни о работе, ни о нарушении служебного протокола, ни о чем таком же – а просто смотреть на нее, слушать ее и…

– Ты еще раз сделаешь так со мной? – прерывисто спросила она после горячего поцелуя с привкусом вишни.

Нет, есть все-таки особая прелесть в том, чтобы нести женщину на руках в постель.

– Я с тобой еще и не то сделаю.

***

Утро, конечно, вышло слегка неловким – но в основном, потому, что Эле приспичило смущаться. Петру было, в отличие от Эли, не привыкать просыпаться рядом с женщиной – правда, он все же старался спать один, но не всегда получалось, особенно, если барышня бывала категорически настроена остаться у него на ночь. Не выгонять же.

Но с Элей просыпаться оказалось приятно. Ровно до того момента, как она шмыгнула за дверь спальни, не дав Петру спросонья потереться всласть твердым пахом о шикарную аппетитную попу. Ну, ничего, привыкнет, она девочка умная и сообразительная.

– Эля, ты меня покормишь завтраком перед службой? – крикнул он громко в сторону ванной.

Это был стопроцентно беспроигрышный вариант, потому что через пару секунд раздалось ее звонкое:

– Конечно!

Вот и правильно. Лучше о Петре заботиться, чем о всяких сопливых Поварницыных. Тем более, он, вполне вероятно, убийца.

***

– Эля, у меня к тебе будет просьба.

– Да. Какая?

Она все еще немного смущалась. И это было особенно мило, если вспомнить, как она стонала и выгибалась ночью. Все же Элина – это сочетание несочетаемого.

– Если у тебя объявится Поварницын – немедленно сообщи мне. И запиши мой прямой номер, кстати.

У нее дрогнули губы, будто она хотела что-то сказать. Но смущение куда-то исчезло.

– Хорошо, – ответила она с самым благонравным видом.

Целовать ее перед уходом Петр не стал. Хотя хотелось. И она не стала. А это вообще безобразие. Придется провести воспитательную беседу сегодня вечером.

***

– Трезвонит же, Элина Константиновна!

– Что трезвонит? – Эля подняла от лица защитную маску, вытерла смятым платком лоб, щеки, шею.

– Телефон ваш трезвонит! – пропыхтел Ефимыч, закрывая печь. – Трезвонит и трезвонит, наверное, важное что-то.

Эля отбросила маску, прошла в соседнее помещение, взяла телефон. Первое, на что обратила внимание – время. Господи, она в мастерской торчит уже шесть часов.

А звонил ей Петр. Шесть раз. А вот и седьмой.

– Ты где? – раздалось в трубке короткое, резкое, без предисловий.

– В мастерской.

– Почему не брала трубку?

– Так я… работала, – Эля решительно не понимала этого резкого тона. Хотя что-то такое начало свербеть в голове. – Металл сегодня льется исключительно послушно, но вот я и… Петь, у тебя все в порядке?

– Да. Приехал, поцеловал твою дверь, еду домой.

– Ой… – Эля села на стул и тут же подскочила – потому что села аккурат на инструменты. – Извини. Я заработалась. Я… я скоро буду дома. Может быть, ты вернешься?

– Поздно. Я уже почти добралась до дома.

Разочарование было внезапным и горьким.

– Хорошо, – пришлось прокашляться. – Извини, что так вышло.

– Ничего.

Эля долго смотрела на телефон в свое руке.

– Элина Константиновна, мы на сегодня все? – с надеждой спросил Ефимыч.

– Все, Николай Ефимович, все, можно по домам. И завтра у вас выходной. Я тут сама пока… Мне подумать надо.

– Подумать – это всегда полезно, – мудро согласился обрадованный выходным помощник.