Глава 19

Орехов всегда целовался лучше всех.

Нагло и уверенно. Он брал, что хотел, и поступал так, как ему вздумается. Еще тогда, много лет назад, когда им обоим было по пятнадцать, Генка так же нагло и уверенно первый раз поцеловал новенькую в классе и получил по лицу.

– Не смей больше никогда так делать!

– А то что?

– А то получишь не по лицу, а по яйцам!

Девушка тыльной стороной ладони вытерла губы, прикусила их до боли, строго смотря однокласснику в глаза. Но Орехову было все нипочем, ему нравилась эта неприступная гордая девчонка с забавной фамилией и странным именем Ада.

Он потом все-таки получил коленом по яйцам, и случалось это не раз, так же как и по лицу, практически два года добиваясь этой девушки.

В ход шли сорванные на соседских клумбах охапки цветов, бренчание на гитаре под окнами, за что уже Гена Орехов был освистан и закидан куриными яйцами, которые летели от соседей. Но от своего не отступил, Аделина нравилась ему своим умением поставить всех на место, собственным мнением, гордо поднятой головой и неприступностью.

Но больше – красивыми карими глазами, россыпью веснушек на носу и длинными ногами. Может быть, поэтому она его и зацепила, тогда еще пацана, который совершал безбашенные поступки, сводил местных девчонок с ума, но сам в пятнадцать лет сошел с ума от одной.

– Мне хочется ударить тебя по лицу.

– Давай лучше сразу по яйцам, не будем отступать от традиций.

– Ты еще помнишь?

– Ну как же такое забыть? Такое забыть невозможно, мои бубенчики помнят все.

Галич была пьяна.

Снова.

Это становится плохой тенденцией. Очень плохой.

И всего от двух рюмочек вишневой наливки. Или от губ Орехова, его наглого языка, который несколько минут изучал рот Аделины, и горячих ладоней на обнаженных бедрах?

Но от всего этого было так безумно хорошо. Головная боль отступила, вместо нее появилось легкое головокружение, а во рту привкус вишни. Геннадий все продолжал нацеловывать, а она, закатив глаза, запустив пальчики ему в волосы, лишь тихо постанывала, позволяя делать с собой что угодно.

Нет, такого никогда, ни с одним мужиком у Галич не было.

Чтобы она вот так теряла голову и, летая в облаках, не могла дать отпор. Такое могло быть только с Геной Ореховым.

Первый муж, Дмитрий Галич, был старше на целую жизнь. Аделина тогда еще, в свои двадцать три года, на момент их знакомства оставалась девственницей. Потому что у Аделины Канарейкиной, пусть даже ее засмеют все вокруг, были убеждения и принципы. И она не собиралась ложиться под кого попало даже ради того, чтобы лишиться банальной девственности, раздвинув перед кем-то ноги.

Дмитрий привлек ее своей мудростью, но вместе с тем и напором. Он добивался девушку примерно так же, как и Гена в пятнадцать лет, но с другим размахом. Были огромные букеты из дорогих цветочных лавок, украшения из ювелирных бутиков и лучшие рестораны столицы, а потом уже Европы. Галич был умным, эрудированным, с ним было интересно.

Мужчина был поражен острым язычком и цепким умом Аделины, а уж то, что она оказалась девственницей, сыграло важную роль в предложении руки и сердца. Но сказка о принце, хоть и слегка потрепанном годами, оказалась недолгой: вместе с кольцом с бриллиантом, нанизанным на безымянный палец, Аделина узнала о пристрастиях своего мужа и его сексуальных наклонностях.

При всей своей изысканной внешней брутальности и аристократичности известный ресторанный критик, владелец модного кулинарного глянца и популярного заведения в Париже Дмитрий Галич был «нижним».

Да-да, в прямом смысле этого слова.

В сексе он любил подчиняться, а не подчинять, быть униженным, а не унижать, выполнять любую прихоть и приказ своей госпожи.

Может быть, именно хватку доминанта он рассмотрел в Аделине, которая тоже не с первого раза сдалась. Кто там знает, что у него было на уме, но Канарейкина попала на целых семь лет. И если поначалу было любопытство и интерес, как вообще все происходит между госпожой и ее рабом, то со временем эти игрища встали поперек горла.

О, это была целая наука: как правильно вставлять кляп в рот, до какой степени давить подошвой сапога на яйца и с какой силой бить хлыстом по спине. Но случилось так, что Дмитрий стал ей изменять, Аделина узнала, было противно, но закрыла на это глаза, еще больше ушла в работу.

А через месяц Дмитрий в возрасте пятидесяти трех лет покинул этот бренный мир. Случилось это во время сессии, на какой-то БДСМ вечеринке, с кляпом во рту и страпоном в жопе, от сердечного приступа. Все думали, что ему очень хорошо, а он в это время отдавал богу душу.

Так Аделина в тридцать лет стала вдовой, во главе его бизнеса, который заслужила по праву, и не потому, что она была просто жена. Ада работала и тащила последние годы все на себе, пока Дмитрий уходил в разгул, к которому подключились еще и наркотики.

Через четыре года Аделина встретила Николя, выскочила за него замуж через месяц, пораженная и сраженная наповал его бешеной энергетикой и нежностью, которую он показывал в постели. Была ли это любовь, Галич не знала, какое-то помешательство, порыв, хотелось чувствовать себя желанной женщиной, а не госпожой.

Но Николя через три года сбежал от нее к миниатюрной китаянке и уже несколько лет живет с ней на Бали. Там его не пилят, не заставляют заняться делом, там он свободен.

– Ты такая сладенькая, как вишенка, Канарейкина. Пойдем в баньку, я тебя напарю, намою, потом трахну и снова напарю.

В голове что-то щелкнуло, разум очнулся, Ада замерла, упираясь руками в грудь мужчины, фокусируя взгляд на лице.

– Нет… нет, Орехов, так не пойдет. Я не позволю вновь воспользоваться своей слабостью, так не выйдет, Гена!

– Да какой слабостью, сахарная моя? Ты же голодная, как кошка нетраханная, ты же хочешь так, что готова лезть на стенку.

Гена сказал, а сам прикусил губу, понимая, что сморозил глупость. Но это было правдой, а Орехов всегда топил за правду. Зажмурился, звон пощечины оглушил – и спасибо, что не по яйцам, ниже пояса было все ой как напряжено.

– Это я голодная? Да? Bétail, bétail lubrique et animal! (Скотина, похотливая скотина и животное).

– О, да, как мне это нравится, скажи еще! Меня так возбуждают такие словечки, скажи еще.

– Скотина!

Аделина хотела встать, но ей не дали. Гена схватил за руку, приложил к своему паху, показывая наглядно, как его возбуждает французская речь.

– Да пошел ты!

Женщина все-таки вырвалась, хорошо, что старушка баба Зоя давно ушла и не является свидетелем их скандала. Быстро прошла к двери, вышла на крыльцо и закричала, столкнувшись с неизвестным мужчиной.

– А-а-а-а!..

– О Господи! – мужик сам не ожидал с кем-то так встретиться в темноте, отпрыгнул, перекрестился, а с похмелья могло привидеться что угодно.

– Qui… qui êtes-vous? – Ада, прижав руки к груди, с перепуга перешла на французский. – Гена!

– Да здесь я, – Орехов стоял за спиной, сжимая плечи Аделины.

– Кто это еще?

– Вот, вот о ней я говорила, Михалыч, это она, ее держат в плену!

Невысокая женщина вышла вперед, Гена включил свет на крыльце, рассматривая непрошеных гостей. У него там, так-то, баня стынет, Канарейкина ерепенится, и член с утра дымится в штанах, ему совсем сейчас не до гостей.