Глава 23

Аделина спросила слишком тихо, потому что в ответ Геннадий лишь громче захрапел и прижал ее к себе сильнее, накрывая грудь горячей ладонью.

Да и, наверное, зря она решила начать серьезный разговор после бурного секс-марафона, ночью, в незнакомой деревне, после перенесенного стресса и всех странных событий.

Слишком много было мыслей, слишком много непонятного. Если сейчас начать анализировать, что было бы, если бы, то можно зайти очень далеко. В любом случае за эти двадцать три года изменилось много. Изменилась сама Аделина.

Она уже не та восемнадцатилетняя девчонка, которая была влюблена в хулигана-одноклассника. Она взрослая, самостоятельная, самодостаточная женщина, у которой приличный бизнес, обязательства, планы.

И вот сейчас, вместо того чтобы работать и держать все под контролем или лежать отдыхать на курорте, как она планировала, Галич не может обуздать собственную плоть и накрывшую ее похоть и лежит в чужой кровати, в чужом доме, с тем самым бывшим хулиганом-одноклассником, после бурного секса, когда все еще саднит между ног, и каждая клеточка и мышца в теле болит. В незнакомой деревне, в той стране, из которой уехала много лет назад.

Ада даже теоретически не представляла, что бы было, если бы тогда сложилось все иначе? Кем была бы она? Чем занималась бы, как жила?

Можно было, конечно, растормошить Орехова, завалить вопросами, но это снова нервы, а у нее не было на это сил. С этими мыслями Аделина провалилась в сон. В порносон, где Гена жестко трахал ее раком, а она кричала от боли и удовольствия.

Но утро вышло не менее эротичным.

Проснулась от ласк груди, Гена облизывал соски, сжав упругие полушария вместе, терся стояком о живот и потом начал целовать шею.

– Раздвинь ножки, моя курочка, да, вот так, вот же сучка, какая ты влажная.

– Орехов, ты маньяк, – неубедительно и сквозь стон.

– Да, надо было слушать Варвару, меня следует изолировать от общества, потому что ты чертовски сладкая сучка, курочка.

Аделаида улыбнулась, расслабилась, позволяя ласкать все ее сахарные, как говорит Гена, места. Барбара была права, надо уметь отпускать себя, но в том-то и дело, что подобное можно позволить не каждому мужчине. Чтобы вот так пошло отпускать комплименты и проникать пальцами во влагалище.

Гена проснулся с каменным стояком и диким сексуальным голодом. Рядом была шикарная женщина, которая вчера выдоила из члена всю сперму, но за ночь ее накопилось достаточно, чтобы снова утопить в ней.

Канарейкина что-то говорила ночью, он не помнит, вообще рядом с ней все здравые мысли уходили на второй план. Она была сейчас другая, не та тонкая девчонка с выпирающими ключицами и лопатками, а аппетитная, манящая, сексуальная.

Да, правду говорят, что женщина к сорока годам лишь вкуснее становится, крепче. Как дорогое вино, но не каждый способен его оценить. Молодые девчонки, как игристое шампанское – ударило в голову и прошло. Здесь другое, тебя накрывает постепенно, глоток за глотком, а потом уносит в нирвану и уже не отпускает никогда.

Не было у Гены еще такого. Помнил бы, но так не накрывало точно. И как все удачно сложилось – чемоданы, полиция, деревня, банька. Нужно было позвонить в ресторан, узнать, остался ли он целым после свадьбы, не спалил ли Вася кухню, но вот лень было даже найти свой телефон, да и грех отвлекаться на него, когда рядом такая женщина.

Гена устроился поудобнее между ног Аделины, развел ее бедра как можно шире, вошел двумя пальцами в истекающее соком возбуждения влагалище. Сделал несколько движений, наблюдая, как его курочка выгибает спину и начинает протяжно стонать. Он готов слушать эти стоны часами и не вынимать из нее своей член.

Вышел, облизал пальцы, вкус ударил по рецепторам, по телу прошел ток. Член болезненно дернулся, он сжал его рукой, а потом начал медленно водить головкой по раскрытой промежности, задевая клитор. Затем так же медленно начал входить, чувствуя влагу и жар.

Все, медлить больше было нельзя. Яйца гудели, мышцы влагалища сжимали изнутри.

– Тебя вообще кто-нибудь трахал, курочка?

– Se taire! (Замолчи).

– Скажи еще.

– Tais-toi et baise-moi! (Замолчи и уже трахни меня).

– Нет, хочу не так.

Гена выходит, Ада кусает губы от разочарования, но ее тут же переворачивают, заставляя встать на четвереньки. Проводит пальцами по налитым половым губкам, скользит внутрь, задевая клитор, проникает вглубь, делая поступательные движения. Аделина издает стон, опускает руки, ложится грудью на кровать, раскрывая себя бесстыдно и максимально.

– Какая влажная, течешь на моих пальцах. Хочу тебя вылизать, вылизать всю твою сладость с этих припухших губ.

Галич чувствует, как начинает течь от его слов еще больше. Промежности касается язык, Орехов проводит им вдоль до самого ануса, вылизывая, раздвигая руками губы, находит клитор и нежно его посасывает.

– Oh mon Dieu… Oh mon Dieu. (Боже мой).

Язык скользит по анусу, расслабляя тугое колечко, Гена чуть просовывает его внутрь, словно трахает ее попку. Ада стонет, хнычет от того, что ей мало, чертовски мало, она почти на грани своего оргазма. Осталось совсем немного, только усилить трение клитора, но Гена, словно мучая ее и себя, продлевает ласки.

– Сейчас, сейчас, моя курочка, сейчас ты кончишь.

Губы смыкаются на тугом колечке, Гена начинает всасывать его в рот, круговыми движениями натирать клитор, надавливая и слегка его прищипывая. Аделину начинает трясти, киска пульсирует, мышцы болезненно сжимаются, по телу проносится оргазм, вырывая из горла громкий стон удовольствия.

Оргазм еще не успевает схлынуть, Ада чувствует, как ее воспаленную плоть оставляют в покое, но через мгновенье в ее лоно врезается крупный член Орехова. Оно все еще пульсирует, женщина кричит в подушку, теперь уже не переставая, от жестких и размашистых толчков.

– Да твою же мать… сука… сука… как хорошо… блять… еще…

Перед глазами Гены алые круги, комнату наполняют шлепки, аромат секса, по спине мужчины стекает пот. Он мнет ягодицы, впиваясь в нежную кожу, проникая большим пальцем в анус.

Аду накрывают ощущения и новый оргазм, снова крик, тело колотит, ей хочется отстраниться, все слишком чувствительно. Кажется, с этим мужчиной она готова кончать бесконечно. Гена, запрокидывая голову, чувствует, как Аделина болезненно сжимает его член, и кончает следом.

Галич чувствует, как по бедрам течет теплая сперма, как Гена, все еще находясь в ней, укладывает их на бок, массируя очень влажную и липкую плоть.

– Сейчас полежим немного и пойдем хозяйство кормить.

– Какое хозяйство? – тихо, охрипшим голосом.

– Птичек.

До полной картины деревенского быта не хватало хозяйства.

– Слушай, а ты замужем? Кольца на пальце не вижу.

– А ты? – в груди болезненно кольнуло.

– Я свободен, не переживай.

– Вот еще, я и не переживаю.

– А ты?

– После всего, что было, это так важно?

– Да.

– А-ха-ха, – Ада засмеялась, села на кровати, посмотрела на Орехова. – То есть то, что ты меня трахаешь два дня, это не в счет? Если я скажу, что замужем, ты отстанешь?

– Нет, – сказал громко. – Буду трахать тебя дальше.

– Ты неисправим, Орехов, отпусти, все, я в душ.

Даже если у Канарейкиной муж и трое детей, он не отпустит ее прямо сейчас точно. Пусть и не думает. Ада ушла, красиво виляя бедрами, голая. А Орехов задумался о детях. Он который раз не предохраняется, этого даже в мыслях нет, и это странно. Он всегда со всеми натягивал резинку и нюхал ромашки в презервативе, а сейчас категорически делать этого не хочет и не будет.

А что если Аделинка забеременеет и улетит в свой Париж?

Раздумывая, Гена пошел на кухню, но не успел дойти, как в дверь постучали. Не задумываясь о том, кто это может быть, как был голым, Орехов пошел открывать.

– Я что, не закрыл калитку и ворота? – спросил сразу, как только распахнул дверь.

– Здра…вствуйте… Я тут яичек принесла и творожка с молочком…

Женщина, стоящая на пороге, начала бодро, но взгляд упал ниже пояса Гены, и она продолжила уже на удивленной ноте.

– Упс, неудобно вышло, – Гена прикрылся, схватив с вешалки кроличью шапку-ушанку.

– Да ничего, очень даже и удобно.

Женщина заулыбалась, щеки залились румянцем, высокая грудь поднялась и опустилась. Она протянула корзину с подарками.

– Я Клава, живу напротив и всегда, всегда ношу Семену свое молочко.

Однако, неплохо Терехов устроился в деревне. Но женщина, хоть и была интересная, не цепляла – вот совсем никак.

– Я не поняла, какого хрена ты светишь своими яйцами? Орехов – тu es un animal. Tu es un animal, un sale animal lubrique! (Орехов, ты – животное. Грязное, похотливое животное).

Аделина как раз вышла из ванной и увидела голый зад Орехова.

– Вот же черт, спасибо за молочко, денег дам потом, – захлопнул перед Клавой дверь, надел на голову ушанку, подхватил корзину. – Курочка моя, это местные, они носят натуральный белок, не ревнуй.

– Да никто тебя не ревнует. Mâle. (Кобель).