Глава 24

– И куда это ты такая красивая собралась, моя курочка?

Аделина как раз вышла на крыльцо в тот момент, когда Геннадий кормил индюков. Они такие забавные, страшненькие, бегали по загону и жадно клевали предложенный корм.

Орехов отвлекся, прикрыл глаза ладонью от солнца. Посмотрел на Канарейкину, она даже сейчас была прекрасна. В бежевом брючном костюме на высоких каблуках, даже прическу навела. В руках маленькая сумочка, в глазах решительность. Женщина гордо сошла по ступенькам, держась за перила, и, надев солнцезащитные очки, гордо прошествовала мимо Геннадия до калитки.

– Я в город, и можешь меня не ждать, я сама разберусь со своими проблемами. Спасибо за ночлег, за баню, – Ада при упоминании бани закашлялась. – Спасибо за то, что дал зарядить телефон и накормил завтраком, не буду мешать вашим местным знакомствам, пока.

Орехов хмыкнул, ой ревнует его курочка, ой ревнует. И от этого даже как-то тепло на душе стало.

После ухода Клавдии, которую он в глаза видел первый раз в жизни, и оскорблений на незнакомом языке Гена решил приготовить завтрак. Секс сексом, а жрать после него хотелось дико.

На скорую руку из принесенных деревенских даров приготовил сырники, воздушный омлет с беконом, который нашел в холодильнике, и сварил кофе. Аделина, словно набрав в рот воды, завтракала молча, ни тебе оскорблений, ни проклятий, а потом так же загадочно вновь скрылась в ванной.

Мужчина убрал со стола посуду, вышел во двор, было жарко, снял футболку и начал изучать инструкцию по кормлению индюков.

– Так, «красавчики», посмотрим, что вы едите.

И тут как раз выплыла его лебедушка, почистив перышки и куда-то собравшись.

– В город? И на чем ты поедешь? На метле?

– Ха-ха-ха, как смешно. Я надеюсь, найдется добрый человек, может быть, даже джентльмен, который меня подвезет. Ну, или, на худой конец, автобус.

– Канарейкина, сразу после меня тебе подойдет худой конец? С ума сошла?

– Mon Dieu, tu es vraiment vulgaire. (Господи, какой ты пошлый).

– Соберешься обратно, запомни: улица Центральная, крайний дом, вдруг не получится уехать, и местный джентльмен тебя любезно подбросит обратно.

Аделина покачала головой, дернула калитку, но та не открывалась, дернула еще раз, она снова не поддалась. Но нужно было держать лицо при Орехове и не быть такой беспомощной. С третьего раза получилось.

Вышла, позади лязгнуло железо, Ада вздрогнула. Вот же скотина какая, даже не отговорил ее, даже попытки не предпринял. Иди, мол, на все четыре стороны, и пусть с тобой будет что будет, у меня тут есть другие свободные и готовые на все женщины, а ты, Ада, отработанный материал.

– Скотина! – топнула лакированной туфелькой, огляделась по сторонам

Аделина посмотрела направо. Там дорога заканчивалась, начиналось небольшое поле, а дальше лес. Посмотрела налево, здесь картина была веселее, и дорога делала поворот. Значит, надо идти туда, куда-нибудь дорога да и приведет. Но дорога оказалась чистым наказанием и одним названием – ни асфальта, ни тротуара.

Самое главное – не унывать, Аделина дала себе такую установку, ей сорок лет, она должна справиться с этим пустяковым заданием. Нужно всего лишь найти центр этого поселения, договориться с кем-то, чтобы ее довезли до города. Пойти в полицию, написать заявление, восстановить документы, купить билет и улететь в Москву. Хотя бы в Москву, оттуда уже в Париж, а там жизнь пойдет в привычном русле. Ее нервная система успокоится.

Она, может быть, и не ушла бы, но Орехов вывел своим поведением.

Галич понимала, что начала привыкать к нему. К поцелуям, ласкам, к безудержному сексу, бессчетному количеству оргазмов. Так не должно быть. Они так и не поговорили, не выяснили отношения, не разобрались в прошлом.

Но Аделина понимала, что эти выяснения отбросят их еще дальше друг от друга. Они наговорят много глупостей, грубостей, обидных слов, несмотря на то, что взрослые люди и могли бы поговорить нормально.

Но нет, с Ореховым никогда нельзя было нормально поговорить. Он все переводил в шутку, начинал психовать, затыкал рот или уходил.

А потом пришла эта соседка с яйцами, а Гена стал светить перед ней своими причиндалами, расплываясь в улыбке. Поганец такой.

Тогда в груди отчетливо и сильно кольнула ревность, словно там поскребли острым лезвием по старой ране. По той старой ране, которую нанесли много лет назад. Она затянулась, зарубцевалась, но Ада о ней помнит, никогда не забывала, просто хранила на старом заброшенном чердаке своей памяти.

Все-таки юношеские и детские обиды – они самые болезненные, самые сильные, яркие, острые. Когда кажется, что жизнь остановилась, мир рухнул, и ничего больше не будет, лишь выжженная и мерзлая душа. Это сейчас все иначе – тебя предают, ты отрекаешься, немного плачешь, переступаешь через свою боль, идешь дальше, а тогда – нет. Тогда все было мощнее, сильнее, как концентрированный и быстродействующий яд, убивающий мгновенно.

Галич шла уже минут двадцать, модные туфли начали натирать, хотела их снять, но идти босиком было точно плохой идеей. Мимо проехало несколько автомобилей, ее лишь проводили взглядом. Встретились две женщины с ведрами, те совсем остановились и смотрели на Аделину, как на кенгуру, непонятно откуда взявшегося в средней полосе России.

Но когда за спиной затарахтел трактор и остановился, обдав облаком пыли, это стало апогеем ее похода.

– Вот это да! Вот это королева в Косогорах! Ты кто такая, красотка? Жорик, смотри, ты ее видишь, или мне мерещится из-за этой жары?

– Нет, Федя, не мерещится, я тоже ее вижу.

Парень в полосатой майке, бейсболке, в зашарканных джинсах и грязных кроссовках спрыгнул с трактора и уже во всей красе предстал перед Адой, оставляя своего друга в кабине.

– Федор, миледи, а как вас зовут?

Аделина немного опешила.

– Мне нужно попасть в город. Вы не подбросите? Или подскажите, кто может это сделать? Я хорошо заплачу.

– Нет, в город не получится, – друг крикнул из кабины, сдвигая кепку на затылок.

– Почему?

– Пятница.

– Ну и что?

– В пятницу никто не повезет, у всех пиво охлаждается и мясо маринуется. Пятница – это святое.

– Миледи, а вы вообще откуда?

– Прекратите меня так называть, какая я вам миледи? Я задала вопрос. Вы сможете мне помочь?

– Мы можем подбросить до площади, да, Федь?

– На чем подбросить? На этом? – Ада сделала шаг назад, осмотрела трактор, он был далеко не чистым.

– Соглашайтесь, дамочка, прокатим с ветерком.

Местные были странные, но с виду вроде не опасные и не агрессивные. А идти до той самой площади – неизвестно сколько, да и туфли натирают, хочется пить.

– Хорошо.

– Прошу, позвольте вашу ручку, да, вот так, еще… Жорик, тяни. Я с этой стороны подсажу.

Если бы Орехов видел, как корячилась Ада, забираясь на трактор, он бы умер со смеха. Но слава небесам, его не было рядом, потому что Галич пережила потрясение, пока карабкалась наверх. А потом второе – пока ехала на коленях того самого Жорика, молодого крепкого мужчины, у которого не было двух передних зубов, и от него странно пахло.

Ада считала, что пережитые эмоции стоили того, ведь впереди маячила свобода, возвращение в город и избавление от Орехова.

Но Галич, как всегда, ошибалась, потому что это не ее Париж, это не Франция. И пятницу еще никто отменить не смог.