Глава 38

– Давай, давай, братан. Вот так, еще немного осталось. Ты молодец, Ванюша.

Орехов остановился у закрытых дверей соседки, посмотрел на Жерара. Тот выглядел достаточно счастливым и немного пьяным. Ну, может быть, не совсем немного, но гость был изрядно так навеселе.

– Désolé, je ne comprends pas ce que tu dis. Où allons-nous? (Прости, прости, я не понимаю, что ты говоришь. Куда мы идем?)

– Тебе понравится. Ты классный парень, но моя женщина только моя. Все, давай, удачи тебе и оторвись по полной.

Геннадий даже не успел постучать в дверь, как она моментально открылась. На пороге стояла Клавдия – в длинном шелковом агрессивного леопардового принта пеньюаре, губы ярко накрашены, а это означало, что кошка вышла на охоту. Женщина улыбнулась, часто заморгала ресницами.

– Принимай, клиент созрел. И не благодари, – Гена сдержал смешок, представляя, что сейчас будет с Ванькой и в каком он будет шоке утром.

– Жерар, силь ву пле, – это все, что успела выучить Клавдия из французского языка. За ним захлопнулась дверь, Орехов выдохнул, миссия по устранению жениха была выполнена. Затянул туже банный халат и отправился уже к своей женщине – проводить не менее приятную ночь.

Все-таки хорошо все было у Терехова устроено в бане. Парилка, большая мойка и комната отдыха, целый шкаф с полотенцами, простынями и халатами. И вообще, ему понравились деревенские каникулы, надо будет тоже замутить себе подобный домик, приезжать на пару недель, вот так отрываться.

В конце концов, у него в ресторане есть управляющий, как раз на которого он возлагал большие надежды. Даже неизвестно, вернулся он из отпуска или нет, но рыжая Карина что-то говорила. Последние дни голова шла кругом, у него давно не было такого напряженного, а с другой стороны – расслабленного отдыха.

Встреча со старой знакомой, с первой любовью как-то выбила его немного из привычной колеи. Орехов физически чувствовал, что в нем зарождались какие-то новые чувства и эмоции, которых он до этого момента не знал или не придавал им значения. А здесь – как атомная бомба взорвалась и смела все на своем пути: остатки разума, здравый смысл. Была только она – Аделина – и больше никто.

Только с ней хотелось проводить ночи, дни, готовить завтраки, обеды, ужины, париться в бане, кормить страшных индюков, спасать ее от какой-то цыганки и от странных местных мужиков, а потом любить, целовать, ласкать, чувствовать рядом и растить детей.

Вот о детях – это было открытие. Открытие, что Орехов вообще подумал о них. И как-то сразу резко захотелось их много. Ну, хотя бы троих, будут бегать – такие маленькие Ореховы, три орешка. Три маленьких орешка – очень заманчиво и аппетитно звучит.

А еще он представил Канарейкину, сейчас она, конечно, какая-то там Галич, но в будущем станет Ореховой – беременной, с круглым животиком. Станет еще более красивой, желанной, аппетитной. Он будет нежно ее брать, боясь навредить, но при этом доставлять удовольствие.

Шел вроде бы недолго от соседнего дома, мысли в голове мелькали быстро, но даже за это время Геннадий успел возбудиться. На крыльцо поднялся в приподнятом настроении – и не только. Открыл резко дверь, хотел уже было крикнуть, чтобы Аделинка снимала трусы, но, открыв рот, услышал голоса.

– Канарейкина, это ты? Я не верю своим глазам. Боже мой, как тебя разнесло, это, наверное, от хорошей французской жизни на шампанском и фуагра?

Ворошилова изливалась ядом, ее распирало, словно именно сейчас был ее звездный час – когда она встретила старую соперницу, которой вроде бы и отомстила, но все равно полного удовлетворения нет.

Голос был звонкий, режущий тишину, а еще обидные слова, на которые Аделина хотела реагировать, больно ранили в самое сердце. В первое мгновение хотелось убежать, спрятаться за толстой скорлупой и не высовывать голову, но это было не в правилах Галич. Даже набрав лишний вес, она могла постоять за себя, поставить кого угодно на место, уверенно смотреть вперед и идти с гордо поднятой головой.

Ни одна крашеная мымра, даже из прошлого, не скажет ей грубого слова, не оскорбит. Она не оставит это, какими бы прошлые обиды ни были глубокими и болезненными. Ада помнит, как Ворошилова первое время пыталась издеваться над ней, пока Орехов не поставил на место ее и всех остальных, кто решил подшутить над новенькой.

Тогда было жить легче, Аделина знала, что за нее заступятся, но она не ожидала, что после всего Гена предаст ее – и именно с этой крашеной сучкой.

– А ты, я смотрю, такая же худая, нервная и недотраханная, что оскорблять меня доставляет тебе удовольствие? Да, это я. Я теперь не Канарейкина, а Галич. Ада Галич. Если ты хоть немного умеешь пользоваться интернетом, ты знаешь, кто я, откуда и что из себя представляю. В отличие от тебя, которая как была, так и осталась пустым местом.

Ада приняла расслабленную позу, небрежно бросила кухонное полотенце на стол, скрестила руки на груди. Было видно, как Ворошилова опешила и побледнела. Гена не спешил выходить на «сцену», стоял, слушал, ждал развития событий. Чутье подсказывало, что он сегодня услышит много интересного, чего, может быть, не услышал бы никогда.

– С чего это ты решила, что я недотраханная? Между прочим, мы с Геннадием вместе.

– Ха, так уж и вместе? Что тогда, по-твоему, я здесь делаю? А он несколько дней голодный не слезает с меня? Так ты его удовлетворяешь?

Отвратительный был разговор и спор. Обсуждать мужчину, из-за него оскорбляя друг друга, говорить, кто лучше, а кто хуже – было ужасно. Галич понимала, что так низко пасть она не может, нужно было менять тему.

– Леночка, что происходит? Кто эта женщина? Ты ее знаешь?

– А вы не узнаете, Алевтина Сергеевна? Это Канарейкина, соседка ваша, одноклассница наша бывшая и школьная любовь Геннадия, которая бросила его и, не сказав ни слова, не написав ни строчки, сбежала в Москву. Потом в Париж, там замуж вышла за известного ресторатора, а когда старик помер, получила наследство и еще раз замуж вышла. Но вот что она делает здесь сейчас, непонятно.

Аделине было приятно, что Ворошилова хоть и стерва, но все-таки следила за ее личной жизнью и прекрасно осведомлена, за кого она выходила и какое получила наследство.

– Да что ты говоришь?! Боже мой, а я-то думала, что больше никогда ее не увижу.

– Так вы меня и не увидели, Алевтина Сергеевна, вы же все для этого сделали. Помните, когда я пришла под утро, искала Гену, вы мне что сказали? Что он в своей комнате отдыхает, и он не один, и вы не можете его тревожить. А я рвалась посмотреть, не веря, чтобы мой Генка может так поступить. И ведь вы меня даже впустили, чтобы я посмотрела, увидела своими глазами, какой он подлый и нехороший, чтобы я бросила его и свалила, уехала с ваших глаз долой, оставив его с Леночкой в покое. Вы же этого добивались?

Аделина сказала все громко, четко произнося каждое слово, выплескивая вместе с горечью свою ненависть на эту женщину.

А Гена думал, что у него сейчас подкосятся ноги, испарились хмель, радость, эйфория от предвкушения предстоящей ночи. После слов Ворошиловой и ответа Аделины нахлынули ядовитая ненависть и злоба к той женщине, которая его родила. К родной матери. Нет, должно быть, это все неправда, Ада ошибается, она что-то напутала.

Он молил, чтобы мать все отрицала, что этого ничего не было, и что Аделина не приходила и ничего не видела. Потому что сам Гена после выпускного проснулся на своем диване, но рядом лежала Ленка и мило так улыбалась. Он, естественно, не поверил, что у них что-то было, потому что он не помнил, не помнил абсолютно ничего. Он даже был в нижнем белье.

Алевтина Сергеевна поджала губы, хотела промолчать, но решила не держать все в себе.

– Да, а что я должна была сделать, когда мальчик голову потерял от тебя? И откуда только ты взялась со своей семейкой интеллигентной, такая вся правильная, чистенькая? Смотрела сначала свысока на него, а потом как будто бы сделала милость и допустила до себя, позволила быть рядом. Вот и правильно, что уехала! Вот и правильно, что пришла, что все видела своими глазами, что уехала, потом жизнь свою наладила! Разве плохо ты живешь? Тебе надо сказать нам «спасибо», что ты – не пойми кто и не пойми где, а живешь в Париже, да еще известный ресторатор.

А ведь Аделина много раз об этом думала. Сложись тогда все иначе, и ее жизнь была бы другой. Да жизнь у каждого в этой комнате была бы дорогой, кроме Ворошиловой, та, наверное, так бы от зависти и сохла по Генке все эти годы, как делает сейчас.

Может быть, на самом деле стоит сказать «спасибо» матери Орехова, что она открыла ей глаза, что показала обман, после которого она сделала шаг и стала тем, кем стала? Пусть у нее не было любви, не было женского счастья, хотя уже сорок лет, нет детей, нет даже намека на них, нет любимого человека. Но есть любимое дело, работа, подруги, знакомые, то, чем она жила все эти годы.

Но Аделина себя обманывала, думая о том, что у нее нет любимого человека. Есть – это Гена Орехов. Она всегда его любила, когда до ненависти, когда до боли, когда до щемящего в груди счастья, как сейчас.

Но это было всегда, с самого первого дня, когда пришла в его класс и села за его парту, не догадываясь о том, что он судьба. А сейчас она снова уедет с больным сердцем, как тогда, много лет назад. И по злой иронии судьбы виной тому будут вновь его мама и завистливая одноклассница.