Глава 5
— Карл, опять⁈
Руководитель химической лаборатории «Павловского механического завода», как ныне называли «Павловские механические мастерские» смущенно покосился на Даниила и вздохнул. Данька же в ответ неодобрительно покачал головой. Ну что за привычка — пробовать на вкус любую химическую дрянь. Он тут, значит, изгаляется — вытяжки делает, лабораторные шкафы с фильтром, взрывобезопасными лампами лабораторию оснащает — а его главный химик ничтоже сумняшеся всякую дрянь в рот тянет. Сдохнет же придурок! И дело не в том, что сейчас любой более-менее толковый химик — жуткий дефицит… уж одного-то нашли бы. Просто жалко дурака. Потому что Карл Клаус — не только толковый химик и прирождённый экспериментатор, но и очень неплохой человек. Даром что остзеец…
— Ладно, что там по спичкам?
— Вот, — Клаус вытащил из кармана рабочего комбинезона почти привычный коробок, отличающийся от тех, которые помнил бывший майор, только размерами — во-первых, в этом было не около полусотни спичек, а полная сотня, плюс каждая отдельная спичка была раза в два толще и, соответственно, длиннее привычной ему. Потому что лущильный станок мог производить шпон, который потом и распускался на спички, только такой толщины.
— Ты что, его лично в кармане, что ли таскал? — изумился Даниил.
— Вы же сами, Ваша милость, говорили, что до начала массового производства следует стараться сохранять состав и ключевые технологии втайне. А лучше всего это делается в том случае, когда круг посвящённых максимально ограничен. Поэтому я решил этот этап испытаний провести лично. Тем более, что особенной опасности для меня с новым составом головки не было, — спокойно ответил Клаус. Данька покачал головой…
Дело в том, что большой проблемой первых образцов «фосфорных спичек», с которыми они начали экспериментировать, была очень большая чувствительность головки к трению, отчего они загорались даже прямо в коробке. Когда тёрлись головками друг от друга от тряски. Происходило это потому, что в этих самых первых образцах использовался белый фосфор. Просто потому, что никакого другого на тот момент не было. Так что Волкову с Клаусом пришлось изрядно помучиться, прежде чем они научились делать из обычного белого фосфора тот самый неведомый «красный», который требовал от них их работодатель. Эксперименты заняли полтора года, прежде чем, при очередном из них — с нагреванием белого фосфора в атмосфере углекислого газа, удалось получить то, что требовалось. Ещё год потребовался для отработки технологий массового получения данного вещества, а также доведения до ума конструкции машины для нанесения химического состава на деревянную палочку… и ожидания, пока будет изобретён лущильный станок. Что и произошло в этом году. Причём, к удивлению бывшего майора, уверенного, что в текущем времени все технологические изобретения, не связанные с ним самим и его заводом, делаются где-то на Западе, случилось это в Российской империи… Нет, утверждать что ничего подобного ранее где-то изобретено не было, он бы не взялся — может что-то и было, но все усилия торговых агентов по поиску любого образца рабочего лущильного станка, предпринятые ими как минимум в девяти странах — Великобритании, Франции, Австрии, Италии, Пруссии, Баварии, Вюртемберге, Швейцарии и Швеции никаких результатов не принесли. Нужного ему станка никто не выпускал… Поэтому, как только из Вольного экономического общества пришло письмо, в котором сообщалось, что в Ревеле широкой общественности был представлен образец станка, похожий на то, что он так долго искал — Даниил подорвался и рванул в Ревель.
Переговоры с изобретателем станка — профессором Фишером, прошли весьма непросто. Фишер, отчего-то, решил, что Даниил собирается украсть или просто отжать его изобретение. Ну, чтобы зарабатывать на нём многие тысячи рублей. Но бывшему майору после весьма серьёзных усилий удалось-таки убедить его в том, что ему на хрен не нужен такой геморрой. Так что они договорились о том, что Данька заберёт первый образец этого станка, сразу оплатив не только его, но и производство ещё трёх таковых. И если станки покажут себя нормально — заказ может быть расширен ещё на десять. Потому что со спичками он собирался повторить вариант, который у них получился с металлическими писчими перьями, с коими удалось не только стать на какое-то время монополистом на рынке, за это время выжав с него максимум дохода, но и затем за счёт завоёванного на начальном этапе авторитета, а так же максимально низкой себестоимости товара — удержать за собой максимальный для одного производителя объём рынка. Так что, несмотря на то, что металлические перья уже производились в шести странах Европы, продукция «Павловских механических мастерских»… то есть теперь уже «Павловских механических заводов» занимала не менее четвёртой части суммарного европейского рынка. А в России так и две трети оного… И со спичками он планировал провернуть то же самое. Но для этого требовались две вещи — максимальные объёмы и максимальная механизация производства. Именно поэтому он так и зациклился на идее непременно заполучить лущильный станок, а не ограничиться ручным лущением, как сейчас делали все.
Так вот, с того момента, когда они экспериментировали ещё с белым фосфором, у них сложился некий «регламент испытаний», включивший в себя непременное ношение коробка со спичками в кармане, на предмет того не случится ли внезапное возгорание. С белым фосфором такое происходило сплошь и рядом… А вот с красным практически не случалось. Но всё равно — не лично же начальнику химической лаборатории это проверять?
— Карл, у тебя трое подчинённых — все отобраны, проверены и с ними заключены контракты с такими штрафами за излишнюю болтовню, что они не то что никогда не расплатятся, а вообще вынуждены будут почку продать, если чего разболтают… почему ты их не используешь? Тем более, что они и так в курсе и рецептуры всех составов, и всех технологий их производства и нанесения.
Клаус удивлённо посмотрел на бывшего майора.
— А-а-а… зачем им почку продавать? И кто её купит?
Данька досадливо сморщился. Блин, опять вырвалось… Вообще, после того как он покинул ближайшее окружение Великих князей — он стал куда меньше следить за своим языком. А зря. С этими словечками из будущего спалиться проще простого.
— Да не важно — ты на вопрос ответь!
Клаус насупился и отвернулся. Для него всё было абсолютно понятно: эксперимент имел некую потенциальную опасность — значит, проводить его следует на себе. Бывший майор вздохнул. Ну, вот что за люди…
— Ладно — проехали. Что там по промышленной установке по получению керосина?
— Доделываем, — спокойно ответил Клаус. Выражение «ладно — проехали» он уже знал. — Если никаких сбоев не произойдёт — в марте запустим.
Первая в России промышленная нефтеперегонная установка была построена в новом «заводском кластере», который Даниил разворачивал в устье реки Мга, в тридцати пяти верстах от Сусар. То есть ещё до невских порогов. Сначала там сделали небольшой порт, до которого «кинули» тридцати пяти верстную ветку железной дороги, на которую почти «в ноль» ушла вся прибыль от заводов и гатчинской железной дороги за полтора года. Потом там был построен первый в мире цилиндрический железный резервуар для хранения нефти, объёмом около семисот пудов — потому как, не смотря на все заключенные договора, поставки нефти пока были крайне нерегулярны. После чего там же начался монтаж разработанной в лаборатории ректификационной колонны «по патенту французских инженеров Адама, Берара и Перье». Увы, патент пришлось покупать. После того, как удалось оформить патенты на паровоз и элементы железной дороги в большинстве европейских стран — столь явно пренебрегать европейским патентным правом было просто невыгодно… Из более-менее крупных патенты не получились сделать только в Англии и Османской империи, а во всех остальных, пусть со скрипом и треском, но всё получилось. Даже в Швейцарии, хотя Николай с Михаилом и ворчали, что это только лишние расходы. Мол, лучше бы на эти деньги ещё чего построил… Они вообще к заводским делам проявляли регулярный интерес. Не глубокий, нет… но завод посещали регулярно и с удовольствием слушали подробные объяснения рабочих, мастеров и самого Даниила.
Вообще-то у него с Великими князьями за последние годы сложились весьма странные отношения. С одной стороны, они практически не вмешивались в оперативное управление их столь разросшимся совместным «акционерным предприятием», неизменно одобряя все его решения… а, чаще всего, даже и не ведая о них и отмахиваясь, когда он пытался им про это рассказывать. То есть доверие к нему было, вроде как, весьма велико. А с другой — явно от него отдалились… Впрочем по-другому, наверное, и быть не могло. Слишком большая разница в статусе. Это в детстве и отрочестве не слишком обращаешь внимание на статус того, с кем играешь и шалишь, а когда дети взрослеют — общественные нормы тут же вылезают на свет. Тут, скорее, стоило удивляться тому сколь долго их «приятельствование» продлилось… Впрочем, не факт, что оно окончательно закончилось. Во всяком случае, что Николай, что Михаил, при встрече продолжали общаться с Даниилом почти как раньше. Особенно наедине. Да и это самое «отдаление», вроде как, имело под собой и иные, причём достаточно веские основание. В конце концов, тот же Михаил почти сразу после свадьбы брата уехал в своё «учебное путешествие», из которого вернулся только этим летом. А у Николая вообще ребёнок родился. Сын! Первенец… И на доверии это «отдаление» пока тоже никак не сказалось. Наоборот, именно благодаря ему Даниилу и удалось, как построить новый порт в устье Мги, так и проложить до него ту самую ветку, а также развернуть строительство нефтеперерабатывающей установки… да много чего ещё сделать.
Впрочем, нельзя сказать, что доверие было только лишь следствием некой старой привычки. В конце концов, завод действительно показывал хорошие результаты — за прошедшие два с небольшим года было изготовлено восемь паровозов и порядка ста пятидесяти вагонов разного назначения.
К удивлению Даниила, Гатчинская железная дорога оказалась весьма популярной. Так что число пар поездов в сутки довольно быстро возросло с первоначальных двух сначала до четырёх, а сейчас уже и до семи. Причём три из них были исключительно товарными. Вследствие чего ежедневно в работе были задействованы не менее восьми паровозов. Ещё один стоял на дежурстве, а последние два в этот день проходили обслуживание. Увы, современные локомотивы требовали практически ежедневного обслуживания, чуть ли ни еженедельного мелкого и регулярного среднего ремонта… То есть дорога оказалась загружена практически до предела. Ну, учитывая её однопутность и весьма невысокие скоростные показатели паровозов. Увы, обещанного Николаю «часа до Павловска» с учётом всех остановок достичь так и не удалось — поезд разгонялся максимум до двадцати верст в час, то есть, с учётом десятиминутных остановок в Сусарах и Царском селе, на дорогу до Павловска уходило полтора часа. Но по местным меркам даже такая, ограниченная скорость была сродни телепортации… И это не только позволило уже через полгода работы выйти на безубыточность, но и, к настоящему моменту, вообще превратило дорогу в весьма прибыльное предприятие. Ну, с учётом того, что сама дорога была «подарком» на свадьбу Николая, то есть строилась за государственный счёт… Впрочем, когда Данька всё посчитал, выяснилось, что даже если бы это было не так — дорога бы всё равно окупилась. Причём, даже с нынешними ценами на билет. Лет за восемь. А если их немного поднять, что сделать было вполне возможно потому как билеты, как правило, распродавались в ноль, и лишь в очень отдельные дни «всего лишь» на девяносто процентов, а это явственно показывало, что потенциал повышения цены есть и немалый — то и того меньше.
Кроме того, на заводе за это время было построено семь судовых паровых машин. В основном для завода Берга. После того как Тревитик покинул Петербург — бывшему майору удалось-таки наладить отношения с энергичным шотландцем, хотя это и потребовало определённых усилий. А уж каких усилий стоило доказать, что их машины лучше тех, которые производит сам Берг…
А вот с Ричардом они расстались плохо. Узнав о патентах, англичанин устроил настоящую истерику, заявляя, что его «ограбили». Мол, он лично и единолично построил паровоз, а ему в «сопатентники» впихнули непонятно кого, сделав всего лишь «одним из». Причём, английский посланник в Санкт-Петербурге — сэр Уильям Шоу Кэткарт, 1-й граф Кэткарт его в этом всецело поддерживал, дойдя с жалобами до самого императора. Чем Александр I был сильно недоволен. Так что в тот момент, несмотря на всю поддержку Николая и Михаила, всё буквально зависло на волоске. Император вполне мог решить, что хорошие отношения с британцами ему куда важнее какого-то там мутного заводика… Однако, бывший майор решил идти до конца и в декабре 1817 подготовил в Сусарах вероятно первую Российской империи настоящую, по всем правилам и канонам, «презентацию», собрав представительный «конклав» из инженеров и пригласив прессу и просто именитых гостей как из числа местных аристократов, купцов и промышленников, так и иностранцев.
Официально это должна была быть презентация новой продукции завода — созданные на базе парового котла паровоза судовой паровой двигатель, паровой кран, паровой копёр, паровой привод для станков и землечерпалку. Тревитик, естественно, был тоже приглашён. И приехал. Причём, с порога принялся максимально демонстрировать своё недовольство… Но его ждал сюрприз. Потому что началась презентация с того, что в цех, в котором она проходила, вручную закатили паровоз c частично снятой обшивкой котла и с раскрашенными в разные цвета частями, после чего Даниил, пригласив англичанина подойти поближе, начал задавать ему вопросы насчёт того, кто придумал вот эту деталь, которая раскрашена в жёлтый цвет, а вот эту — синюю, а вот это приспособление? Тревитик краснел, бледнел, бурчал что-то непонятное, а бывший майор спокойным голосом рассказывал, что вот эти вот, раскрашенные жёлтым — все без исключения его предложения, эти — мастера Кронштадтского завода Еремея Погудина, эти — мастера Нижне-Турьинского завода Ефима Черепанова… И что они все очень благодарны инженеру Тревитику за тот вклад, который внёс он сам, отчего его фамилия во всех патентах и стоит на первом месте, но посмотрите сами — здесь в разные цвета раскрашено более половины паровоза. А то, что не раскрашено, по большей части уже известно и использовалось в ранее построенных конструкциях, первой из которых, кстати, была конструкция французского инженера Николя Куньо, которую он создал ещё в 1769 году. В ней уже был использован и котел, и топка, и цилиндр…
Короче, Тревитик выскочил из цеха как ошпаренный, даже не став смотреть на основную «презентацию», но зато на следующий день во всех газетах Петербурга вышли обширные репортажи, в которых, естественно, центральное место занимала не сама презентация, а её скандальное начало. И существенная часть из них была быстро перепечатана множеством европейских газет. После чего все «бурления» вокруг ситуации «с английским инженером, обманутым коварными русскими» быстро сошли на нет… А у «Павловских механических заводов» появились новые заказчики. Как отечественные, так и иностранные. Всё-таки кое-какая информация о новой продукции заводов в этих репортажах имелась. И среди прочитавших их нашлись люди, которые ею заинтересовались.
Землечерпалок пока удалось изготовить всего две, причём, одна из них пока так и не была продана. Но только лишь потому, что активно использовалась самим Даниилом. Именно благодаря ей в устье Мги удалось построить тот самый порт с парой причалов… Товаром же, наиболее сильно заинтересовавшим заграничного потребителя, к удивлению Даниила, стали паровой кран и паровой копёр. Они расходились буквально, как горячие пирожки… если такое можно было сказать о конструкции весом далеко за тонну. То есть за ними реально стояла очередь из иностранных покупателей.
А вот фабричный привод пока сделали только один. И исключительно для собственных нужд.
Сейчас, кроме кранов и паровых копров завод был занят исполнением большого заказа для Демидовых.
Та встреча Демидова с Николаем, о которой ему рассказал Михаил на третий день поле свадьбы Николая, привела к тому, что у Даньки отобрали почти половину выпускников железнодорожного училища, которые отправились на Урал, в помощь отцу и сыну Черепановым, которые затеяли большое железнодорожное строительство. Нет, не публичной железной дороги по типу Гатчинской или, там, Уральской горно-заводской железной дороги, ставшей первой железной дорогой на Урале в истории бывшего майора… здесь всё было куда приземлённее. Железнодорожные пути строили от рудников, шахт и мест лесозаготовок к заводам и фабрикам, что, впрочем, было не так и сложно. Рельсовые пути там, по большей части, существовали уже давно. Только деревянные. И на гужевой тяге… Впрочем, одно другому не мешало. Так что сейчас ветка от Нижнего Тагила протянулась уже до основанной около пятнадцати лет назад на полпути до Верхнесалдинского завода деревеньки Никольское. А к осени будущего года должны были дотянуть и до самой Верхней Салды. Но на этом дело явно не ограничится. Черепанов-старший писал, что уже идёт трассировка пути для веток на Невьянск и Кушву, но когда начнётся само строительство — пока сказать трудно. Нет ни денег, ни людей… Как бы там ни было — Демидовы заказали двадцать паровозов и почти две сотни грузовых вагонов и открытых платформ. А вот пассажирских пока только десяток. Больше им было не нужно… Этого заказа заводу должно было хватить лет на пять. Ну, с учётом того, что заказы на паровые копры и краны также продолжать поступать бесперебойно. А вот дальше надо будет думать, чем занимать людей.
Что же касается железнодорожного училища, слава богу, забрали самых великовозрастных. Более молодые пока продолжали учёбу. Но Даниил решил летом, от греха подальше, наиболее толковых отправить учиться в Европу. По три человека — в Швецию, в Упсалу, во Францию, в Германию и пятеро в Великобританию. А, точнее, в Шотландию. В Эдинбург. Кроме обучения в университетах по нескольким направлениям — математике, химии, физике, оптике и медицине они все должны были ознакомиться с обустройством заводского дела в тех странах, в которых они обучались, для чего все получили рекомендательные письма от ректора Эдинбургского университета и от Великого герцога Тосканского, с которым на короткой ноге был Николай Никитич Демидов… и как раз стараниями которого Даниил и лишился своих подготовленных кадров. Так что бывший трубочист сумел выбить у него подобную, так сказать, компенсацю…
Что касается другой продукции заводов — с перьями, как уже упоминалось, всё было хорошо. Более того — предлагаемый ассортимент изрядно расширился. Кроме писчих «разного виду», как было написано в рекламной брошюрке, начали выпускать ещё десяток видов плакатных и рейсфедеры. Причём, на этом расширение ассортимента не остановилось. В настоящий момент готовились к производству первые русские «готовальные наборы», а также бытовые измерительные приборы типа линеек, угольников и транспортиров. Причём в двух вариантах — металлическом и деревянном. Плюс вовсю шла работа над таким тонким измерительным инструментом как штангенциркуль. Уж им-то бывший майор, освоивший этот инструмент ещё в железнодорожном техникуме, за свою жизнь пользовался довольно много. Не столько, конечно, сколько какой-нибудь заводской рабочий, но на порядки больше среднего обывателя… Хотя о массовом производстве такого инструмента пока не могло идти и речи. Просто в данный момент в мире не имелось станков с требуемым классом точности. Так что в работе пока были исключительно экспериментальные образцы, изготавливаемые исключительно вручную и с индивидуальной подгонкой каждой детали. Но если бы не личное участие Кулибина, даже этого бы не получилось. Дед реально имел золотые руки и очень-очень-очень светлую голову.
Ну и с производством керосиновых ламп дело так же потихоньку налаживалось. Пока сосредоточились на производстве только самых дорогих вариантов, потому как до ввода в действие ректификационной колонны на новом заводе в устье Мги керосин производился только на, по существу, кустарно-лабораторной установке, представлявшей из себя этакую помесь между привычным европейским (или, если уж быть исторически точным — арабским) аламбиком, самогонным аппаратом и «чеченским самоваром» в объёме всего около пятнадцати вёдер в день. Причём пять вёдер бывший майор оставлял для заводских и собственных нужд…
Ну да — собственных. В этом году он построил-таки себе дом. Двухэтажный деревянный особняк в русском, так сказать, «теремном» стиле. Довольно большой — более пятисот «квадратов». И это если считать без подвала, в котором был расположен обширный погреб с ледником и топочная с водяным котлом и небольшим паровым насосом, и без мансарды, на которой были оборудованы три комнаты для слуг и два кустарно сделанных бойлера с горячей водой для отопления и душа. Впрочем, такие площади получились только потому, что когда Данька предоставил проект собственного дома на рассмотрение «совета акционеров», поскольку собирался задействовать в строительстве мощности завода плюс, типа, «взять кредит» из оборотных средств, потому что свою долю прибыли он так же неизменно пускал на развитие, как и доли обоих «старших партнёров» — Николай затребовал в нём по комнате себе и в тот момент находившемуся в таком же, как и у него «учебном путешествии» Михаилу. Ну, они же тоже собираются регулярно посещать «свой завод» — а где останавливаться? И что, что от завода до Петербурга или Царского села максимум полтора часа езды? А если общение затянется? То-то и оно… То есть сначала разговор вообще шёл о целом блоке апартаментов, но бывший майор взвился и заявил, что он в «помеси музея с дворцом жить не будет». Так что Николай с Михаилом милостиво согласились считать будущую Данькину «избушку» этаким «охотничьим домиком» или, даже, вообще «шалашом на пленэре» и ограничиться одной комнатой на каждого. Небольшой. Метров по сорок. Зато при каждой из этих комнат предусматривалось оборудование туалетной комнаты, в которой имелся унитаз, биде, раковина со сливом и, вершина сантехнического искусства бывшего майора — душевая кабина! Плюс водяное отопление… Надо ли говорить, что первая же ночёвка Великих князей, совмещённая с празднованием новоселья, которое он устроил для своих высокопоставленных покровителей… а, может, всё ещё и немножко приятелей, почти сразу по возвращении Михаила из путешествия — привела их в полный восторг. Причём настолько, что оба немедленно затребовали оборудовать всё точно так же и у них во дворцах… Даниил насилу отговорился большой загруженностью. Но явно ненадолго. Так что впереди явственно замаячила ещё и пара цехов по производству сантехнического и отопительного оборудования. Ну, ясно же, что парой Великих князей дело не обойдётся… Что его, откровенно, пугало. Он и так уже загружен — дальше некуда, ну куда ещё-то? Но с другой стороны — сам же Николаю на мозги капал по поводу необходимости промышленного развития России, так вот тебе, пожалуйста, ещё одно направление, которое если его не застолбить — точно уйдёт под иностранцев. И будут русские денежки опять привычно течь за границу, развивая чужую, а не свою промышленность.
«Увеселительная железная дорога» после пуска Гатчинской резко просела по доходам. Ну, ещё бы — ведь в Питере появилась настоящая и куда боле продвинутая. Но Данька уговорил Николая, за которым она «числилась», не бросить её, а демонтировать и перевезли в Москву. Железным дорогам требовалась реклама, и «увеселительная железная дорога» была вполне способна её обеспечить… К удивлению обоих — этот переезд оказался вполне в тему и с коммерческой точки зрения. На волне интереса к железной дороге, вызванного валом газетных публикаций о свадьбе Великого князя Николая Павловича, во время которой железная дорога, несомненно, оказалось одним из основных «гвоздей программы», в среде московской публики возник ажиотажный интерес к сему «чуду вонючему». Так что уже за первые два месяца работы в старой столице «увеселительная железная дорога» не только окупила свой переезд, но и заработала достаточно денег на своё функционирование в течение всего следующего года. После чего её ждал переезд в Нижний Новгород, а потом и в Казань. Затем «в очереди» стояли Киев, Минск, Варшава и Рига. Причём, если в относительные небольшие в настоящий момент города типа Нижнего, Казани и Минска дорога должна была быть отправлена за, так сказать, свой счёт и именно в рекламных целях, потому что именно эти направления Данька планировал развивать первыми (ну после Москвы, естественно), то в Киев, Варшаву и Ригу — уже за счёт местного купечества, которое скинулось и прислало к Николаю представителей, с просьбой открыть у них «диковину», приезд который они готовы оплатить. Чему Даниил был очень рад — а ну как они и на настоящие дороги смогут деньги собрать?
С «химическими» делами Данька закончил только когда уже стемнело. Потому как одной лабораторией эти дела не ограничилось. Ещё была небольшая мастерская по производству капсюлей, под которые он переделал как все закупленные им в Англии винтовки Бейкера, так и их с Николаем седельные пистолеты. Кстати, на них он тоже оформил патент. И уже успел продать его Сестрорецкому оружейному заводу. Ну, то есть, военному ведомству, которое, потом и передало его в Сестрорецк. В первую очередь потому, что знакомые кирасиры, видевшие эти пистоли в деле, замучили его просьбами продать их им. Причём, число претендентов уже с первой недели превысило число доступных для продажи экземпляров минимум на порядок… Судя по тому, что он слышал — поставлять эти пистолеты в войска за государственный счёт не планировалось, но, видимо, кавалергарды достали не только его, вследствие чего в войсках было разрешено приобретать сии пистолеты за собственный счёт. Вот для того, чтобы удовлетворить образовавшийся спрос, видимо и было организовано производство в Сестрорецке.
Сами капсюли, в принципе, уже давно были известны и, даже, в некоторых странах защищены патентами, но в боевом оружии практически не использовались. Дорого. Для любого нынешнего государства, дорого. Даже для той же Британии… Но вот так — за свой счёт, кое-что получилось. Так что здесь Россия, неожиданно для себя, снова оказалась впереди планеты всей.
Впрочем, продажи капсюльных пистолетов пока были весьма небольшими. Насколько было известно Даниилу, за первый год производства удалось изготовить всего около двух сотен экземпляров, а продать — чуть больше ста шестидесяти. Но спрос потихоньку рос.
Если честно — более лезть в оружейное дело бывший майор не хотел. Он и тогда всем этим занялся почти исключительно для того, чтобы заработать авторитет в глазах мальчишек, буквально повёрнутых на военном деле… ну и плюс впереди была война с Наполеоном, так что хотелось как-то, пусть в малом, помочь своим, ну и, на всякий случай, заиметь хотя бы в своих руках что-то поубойнее «петровской фузеи» или местного штуцера, пулю в который надо было загонять молотком. Но с Наполеоном, слава Богу, разобрались и уж точно не хуже, чем в той, другой истории, так что ничем военным Даниил более заниматься не собирался.
Напоследок Данька заехал на участок пропитки шпал, расположенный на отшибе. Уж больно процесс вонючий получился. Ну, когда участок работал… Сейчас-то он делал это от случая к случаю, потому что после той ветки до порта в устье Мги железнодорожные пути более не строились. Но всё равно Даниил время от времени приказывал его запускать. В первую очередь для того, чтобы персонал не терял квалификацию и были основания выплачивать им заработную плату. Да и запас шпал не помешает. Потому что была идея сделать себе ещё и морской порт. Причём расположить его приблизительно в тех местах, где он находился в XXI веке. Сейчас это место было пустынным, голым и никому не интересным, потому как находилось в паре-тройке вёрст от городских окраин… А то с отгрузкой продукции иностранцам заказчикам был тот ещё геморрой! Сначала её по железнодорожной ветке везли в тот самый новый небольшой порт в устье Мги, там перегружали на баржи или речные барки и везли уже в морской порт Санкт-Петербурга, который в настоящий момент располагался в самом центре Питера, практически под окнами Зимнего дворца — на стрелке Васильевского острова. И уже там разгружали в арендованный за немалую денежку склад, в котором копёр или кран дожидались перегрузки на морское судно.
Технических препятствий к реализации этой идеи не было. Ну, учитывая наличие парового копёра, крана и землечерпалки. А если туда ещё пробросить ветку железной дороги, соединив её с той, что вела до причалов в устье Мги — вообще должна была получиться конфетка! Причём интересная довольно многим. Ну, учитывая, что по этой новой объединённой ветке от устья Мги и до нового порта они обходили невские пороги… Но пока эти планы были отложены в долгий ящик. Потому что ни времени, ни людей, ни финансов на это просто не было.
Когда слегка усовершенствованные розвальни с утеплённой сидушкой и раздвижным тентом, которые нынешний «управляющий Павловскими механическими заводами» приобрёл для ближних разъездов, въехали в заводской посёлок, на заводе как раз закончилась смена. Так что из проходной валом повалили мужики, которые, завидя «директорскую 'Волгу», мощностью в одну лошадиную силу, дружно приняли на обочины и сорвали с головы шапки, согнувшись в поклоне. А как иначе-то — начальство едить!
— Тпру-у-у… — Данька натянул поводья, заметив в толпе знакомое лицо. — Маркел?
— Я, Ваша милость! — дюжий мужик в тёплом полушубке выступил вперед и снова поклонился.
— Новоселье справил? Как печь работает? — улыбнулся Даниил. Маркел был мастером участка сборки вагонов. Хорошим мастером. А по нынешним временам так и отличным: во-первых — грамотный. Читал, писал и, даже, уже в чертежах мал-мала начал разбираться. Во-вторых — строгий и аккуратный. И сам, и своим подчинённым спуску не давал. Вследствие чего он одним из первых на заводе был награждён… новым подворьем.
Несмотря на то, что Анисим родился и вырос в Ворошиловграде, всю сознательную жизнь бывший майор прожил в глухом лесном посёлке под Челябинском. И такая жизнь ему вполне нравилась. Хотя дети все поголовно у них с Марьяной стали городскими… Но до того времени, когда это станет, как говорили в будущем — определяющим трендом, было ещё лет сто пятьдесят. Сейчас в городе жил мизерный процент населения, большинство же рождалось, росло, создавало семью и обрастало хозяйством там же где жили их предки — родители, деды, прадеды… И жизненный уклад в семьях практически не менялся. Причём, даже заводские рабочие вели ту же самую крестьянскую жизнь, которую вели их предки. Потому как у подавляющего большинства имелось своё хозяйство с огородом, скотиной и всем таким прочим. Ну, за исключением совсем уж нищей швали, к которой относились презрительно. Вот те — да, ютились в рабочих казармах, снимали углы у вдов и стариков… и страстно мечтали вырваться оттуда и завести своё хозяйство. Так что заводские рабочие в это время что по менталитету, что по жизненному укладу являлись практически теми же самыми крестьянами, отличаясь от классических только тем, что вместо отработки барщины на поле барина отрабатывали, считай, ту же самую «барщину» у того же самого барина, но в цеху. И то, что им за это платили какие-то деньги, ничего, по большому счёту, не меняло. Да и платили, обычно, далеко не всем. Ну, за исключением «Павловских механических заводов»… Ну а в свободное время они с удовольствием вкалывали на своём подворье, всю заработанную денежку вкладывая, опять же в него же. Именно в нём и была вся их жизнь, её смысл и успех. И бывший майор, разобравшись в ситуации, решил пока этот уклад не рушить. Зачем — если всё работает? К тому же наличие подворий напрочь снимало вопросы организации питания персонала… Нет, небольшую столовую, где за вполне скромную плату можно было весьма сытно покушать, он на заводе завёл. Но среди рабочих она особенной популярностью не пользовалась. Там ведь за обед надо было деньги платить!
Так вот, жизнь своим рабочим и мастерам он решил сильно не менять, а вот бытовые условия можно было и улучшить. Но не всем сразу — на это у него просто денег не было, он и на свой дом, считай, занял, а лучшим… Плюс такой подход должен был поднять мотивацию для остальных работать лучше. И Маркел был одним из первых, кому повезло… то есть, вернее, кто заслужил подобное везение.
Его новое подворье по меркам Даниила не представляло из себя ничего из ряда вон выходящего — если честно, сам проект бывший майор разработал на основе типового проекта жилого дома колхозника Белорусской ССР аж 1944 года. Когда он собирался строить свой собственный дом, то довольно неплохо изучил эту отпечатанную на жёлтой бумаге брошюру. Хотя свой дом у него вышел в разы больше и удобнее.
В основе лежала вполне привычная изба-пятистенка с сенями и тремя окнами по фасаду и типичной русской печью с лежанкой в качестве системы отопления… Но для нынешнего времени это был почти хайтек! И потому что здесь предусматривалась печь с трубой, а девяносто процентов сегодняшних крестьянских изб топилось «по-чёрному», и потому что здесь были запланированы полноценные окна со стёклами и двойными рамами — первой распашной, а второй, зимней — выставной, и потому, что в этом доме был предусмотрен «утеплённый» туалет. Не в самом доме, естественно, а на скотном дворе, поэтому и не «тёплый», а утеплённый. Но туалет! Да ещё и под крышей! Увы, в настоящее время крестьяне, извините за неаппетитные подробности, ссали либо с крыльца, либо вообще в ведро, которое потом просто выплескивалось из двери куда подальше. А про то, как они ходили «по большому» — лучше умолчим.
Короче, это было типичное подворье крепкого «середняка» начала XX века. Но сейчас-то на дворе шла ещё первая четверть XIX… Причём подворье было немного улучшенно. Потому что печь в этом доме Даниил выложил сам, лично. Подтянув в «ученики» парочку печников, которых ему отыскали в соседних деревнях. Ну, чтобы более печами не заморачиваться. Потому что, вроде как, уже не по чину… Ну да — ту самую печь Подгородникова, которую бывший майор считал вершиной развития русских печей. Нет, может, где были и лучше, но ему они как-то не попались… Печники, поначалу, к его «блажи» отнеслись снисходительно. Мол, чего этот молодой «барин» про печи знать может, чего они сами не знают, но когда разобрались… Короче — теперь печи в заводском посёлке они обязались класть его рабочим бесплатно. За науку. Но не более одной в месяц. Потому как на большее времени у них не хватит. Зарабатывать надоть…
— Греет «матушка», — ласково, с теплотой, будто речь шла о живом существе, произнёс Маркел. А затем снова низко поклонился. Не в пояс, а как это говориться «в пол».
— Спасибо, Ваша милость, уважили — так уважили. И ноги таперича не мерзнуть, и тепло в доме цельный день, и дров на неё уходить куда менее, — и стоявшие вокруг мужики загомонили. Кто согласно, кто восторженно… а кто и завистливо.
— Так по работе и честь, — усмехнулся бывший майор. — За Богом — молитва, за царём — служба, а за мной — работа никогда не пропадут. Ну — бывай… Но-о-о, родимая, — тряхнул он вожжами.
Дома его ждали гости. На коновязи у «терема» были привязаны две лошадки, а чуть дальше — у «барака-гостиницы» ещё два десятка. Данька слегка сморщился и вздохнул. Вот принесла нелёгкая… Он надеялся принять душ, поужинать и завалиться спать, но, видно, не судьба. Лошадей у «терема» он узнал — Мишкин ахалтекинец и конёк Саши Пушкина. С последним, кстати, нарисовалась проблема. Он же поэт, рифму на раз чувствует — вот и начал удивляться тому какие разные у Даниила стихи. Мол, в «Руслане и Людмиле» одна ритмика, в «Бородино» уже совершенно другая, а в песнях — третья. Ну и так далее… И очень это было ему удивительно. Мол, стихи одного автора очень друг на друга похожи — ритмикой, лексикой, любимыми и, соответственно, наиболее используемыми сочетаниям, а у Даниила всё разное. Необычно! А как оно может быть похожим, если изначально все те стихи, что бывший майор за свои выдаёт — разные люди писали? Вот и попробуйте это Пушкину объяснить… Так что Данька, от греха подальше, практически полностью перестал выдавать новые стихи и песни. Потому что — ну его нахрен!
Распаренный Михаил, встретил его в гостиной с чашкой кофе. Ну да — Данька обучил Прошку готовить «капучино». Правильно готовить… И, кстати, не его одного. Ещё когда Даниил находился в опале, к нему прислали парнишку с запиской, в которой ему было велено обучить его готовить тот самый кофе. Бывший трубочист противиться не стал — а смысл? Но Николай с Михаилом по-прежнему считали, что «настоящий капучино» можно выпить только у Даниила. Даже если он уже делает его не сам. Хотя им-то как раз бывший трубочист чаще всего заваривал его именно сам. Ну, по старой памяти.
— И где ты так долго катаешься? У гостей уже желудок к позвоночнику прилип, а хозяина всё нет и нет.
— Прошка! — рявкнул Данька, расстёгивая китель… ну да, он сшил себе нормальный китель от ПШ. Почти такой же, в котором проходил всю свою сознательную жизнь. Даже с погончиками. Ну, лёгкими такими, как на модном плаще, который ему Марьяна прикупила в семьдесят седьмом в Челябинске. А так, всё похоже — боковые карманы с клапанами, наргрудные карманы, внутренний карман для документов, отложной воротник… правда без петлиц. Ну и сукно потолще. Раза в два. Но всё равно на порядок удобнее, чем нынешняя одежда. — Почему гости голодные?
— Да не ругайся на него, — расслабленно махнул рукой Михаил. — Мы сами сказали, что тебя ждать будем. Зато я под душем от души поплескался.
Это — да, плескаться под душем младший Великий князь любил. Поэтому и канючил больше всех, чтобы ему такой во дворце оборудовали… И, вот ведь зараза — непременно хотел, чтобы это Данька лично сделал. Потому как бывший майор уже не раз предлагал ему вариант — прислать пару человек, которые вместе с ним делали разводку воды по дому и прокладку канализации — нонешние-то трубы в одиночку тягать замаешься, чтобы они ему всё устроили. Уж на одну-то душевую их бы хватило. Ну, под присмотром Даньки, конечно… но он всё равно бы за то время пока бы они работали, в Санкт-Петербурге появился бы по делам минимум пару раз. Так что нашлось бы время заехать глянуть. Но Михаил упёрся — только лично Даниил!
— Ну, раз так — то накрывай на стол, — уже более спокойно приказал Прошке бывший трубочист. После чего повернулся к гостям.
— Я сейчас быстренько сполоснусь и через пять минут спущусь, Ваше Высочество.
Михаил скривился.
— Ну, вот ты опять начинаешь… — у них это стало чем-то вроде игры. Данька даже при встрече наедине или узким «близким кругом» начинал величать Николая и Михаила полностью как положено, а те сразу же делали вид, что им это не нравиться и что они, вроде как, уже давно договорились общаться запросто… А с другой стороны — это был некий маркер. Если Даниил сходу начинал разговор безо всяких реверансов — значит ситуация серьёзная и требует максимального внимания, а очень часто ещё и быстрой реакции. Во всяком случае, так у них было с Николаем. Ну а Михаил с детства привык повторять за старшим братом… Но бывший трубочист был почти уверен, что если он перестанет делать вот такие заходы с «величанием» в нормальной обстановке даже наедине — ни Николаю, ни Михаилу это не понравится. А зачем ему лишние проблемы?
На обед… то есть уже ужин у них был плов. У бывшего майора это было одной из «коронок». Так-то кухня в их семье лежала полностью на Марьяне, но он так же умел готовить несколько блюд — во-первых, шашлык… в их среде это всегда было исключительно мужским блюдом! Во-вторых — этот вот самый плов. И, в-третьих — пельмени. Они у них в семье вообще были семейным делом. Когда дети были маленькими, то в начале декабря, когда у них на Урале начинались устойчивые морозы, они забивали свинью, телка… ну, или, покупали телятину на рынке в соседнем городке, потом Анисим проворачивал на ручной мясорубке фарш, затем вместе с Марьяной замешивали тесто (одна она бы не справилась — теста готовили целую бадью) и садились всей семьёй лепить пельмени. Долго. И много. Полторы, а то и две тысячи. Считай на всю зиму. Пельмени складывались на большие деревянные подносы и выносились в сарай, под крышу, где застывали на морозе и так и лежали до весны… Так вот здесь он не только сам время от времени делал плов, но и обучил этому кухарку, в качестве которой он забрал из дворца ту самую девку-посудомойку, что выхаживала его после порки, а затем поставляла ему слухи со всего дворца, и с которой они того… кувыркались. Без последствий. В этом деле бывший майор был вполне опытен, иначе бы у них с Марьяной не трое детей было, а штук пятнадцать. Уж больно они с ней любили это дело… Потому как с противозачаточными в СССР почти до самого конца были большие проблемы. Нет, презервативы и всякие такое типа резиновых колпачков и спиралей для женщин, вроде как было, но до их посёлка в уральской тайге ничего не доходило от слова совсем. Да и эффективность всего этого была весьма сомнительной. Ну, если судить по тому, что, фактически до 1990-х, главным средством купирования нежелательной беременности в Советском союзе был аборт[1]. Причём, чаще всего криминальный. Потому что, несмотря на то, что в СССР он был вполне официально разрешён ещё где-то с начала 1920-х годов, отношение в обществе к тем, кто его делал было крайне негативным. А сделать аборт и оставить его в тайне можно было только подпольно. Так что ему пришлось научиться всяким хитростям от высчитывания сроков женских циклов до-о-о… всякого разного. Не будем углубляться…
Поначалу плов не оценили. Прошка так вообще ругался под нос и отказывался есть это блюдо из «басурманского семени»… Но потом распробовал. И теперь, когда его отправляли за продуктами, постоянно как-то химичил, дабы прикупить хоть немного риса. Даже если рис ему кухарка не заказывала.
После ужина Данька вздохнул и устало двинулся в кабинет, в сопровождении весьма воодушевлённого Михаила. Дело в том, что тот уже почти два месяца мучал его просьбами предложить какие-нибудь усовершенствования для артиллерии. Мол, ты умный — эвон, Николаю пулю подкинул, «штуцер быстрозарядный» с которым вы оба с братом при Ватерлоо отличились, да так, что сам герцог Веллингтон тебя в дворяне возвёл… ну так помоги другу-фельдцейхмейстеру! Ну чего тебе стоит?
Данька же всеми силами пытался увернуться от этой чести. Нет, про артиллерию он знал много. Куда больше, чем про те же винтовки или, там, металлические перья. Всё ж таки недаром он двадцать с лишним лет прослужил начальником отдела хранения артиллерийского вооружения и боеприпасов. И с подведомственной материальной частью пришлось разобраться, и по артиллерийским заводам поездить, и с умными людьми поговорить… Но это была другая артиллерия. Потому как самым старым образцом, с которым он столкнулся по службе, была знаменитая грабинская ЗиС-3. Все, что было старше к моменту его прихода на склады было давно списано и отправлено на переплавку. Поэтому ничего из того, что он знал более-менее хорошо, и о чём мог рассказать, на текущем технологическом уровне было просто невоплотимо. Совсем. Вообще. Нет, кое-что он знал и про более старые образцы. Например, про ту же пермскую «царь-пушку». Недаром он внуку про неё рассказывал. Или про пушку Барановского — самое первое в мире орудие с унитарным снарядом… Но лезть он в это не хотел. Никак. Даже в качестве «прожектёра» и советчика со стороны. Потому что стоит только раз что-то толковое ляпнуть — потом не слезут. А у него и без того времени нет. А вот проблем — куча… Но Михаил был неостановим.
— Ну что — давай, рассказывай что надумал? — весело заговорил Михаил, устраиваясь за его столом. Даниил вздохнул и, подойдя к шкапу с дверками, открыл его ключом и вытащил тонкую папку. Вернувшись к столу, он достал из папки пару листков и протянул Михаилу.
— Вот, всё что смог придумать.
Самый молодой из Великих князей и фельдцейхмейстер Российской армии тут же впился глазами в текст. В кабинете на некоторое время повисла напряжённая тишина, прерываемая только время от времени раздававшимся удивлённым хмыканьем Михаила.
Спустя пятнадцать минут он с задумчивым видом отодвинул листки и замер, уставя взгляд в тёмное окно. После чего снова хмыкнул и протянул:
— Да уж… Нет, со штатом батареи и тактической подготовкой всё понятно. Мы уже с Кутайсовым и Засядько посидели, подумали и в будущем году будем разворачивать учебную артиллерийскую бригаду и подавать прошение на высочайшее имя об организации специального артиллерийского училища… Впрочем, твои предложения по структуре училища, отбору кандидатов и сроку обучения от того, что мы надумали, довольно заметно отличаются… Так что над ними мы ещё подумаем. И кое-что, пожалуй, в проектах подкорректируем. Но вот остальное… Уж больно это всё как-то долго и муторно у тебя вырисовывается.
— А как ты думал? — пожал плечами Даниил. — Сам помнишь как мы поначалу с нарезной расширительной пулей мучались — и ничего сделать не смогли. Пришлось делать гладкоствольную. А к нарезной вернуться только через четыре года. И получилось только на английской винтовке, калибром на одну шестую часть менее, чем у нашего пехотного ружья… Так и здесь. Хочешь что-то лучше — развивай технологии, — он сделал паузу, окинул Михаила испытующим взглядом и улыбнулся про себя. Уж больно этот молодой, статный мужчина выглядел озадаченным. А как ты хотел, милок? Раз — и достал из шляпы новую пушку? Как фокусник кролика… Так не бывает.
— К тому же пока ничего глобального делать не надо. Только эксперименты. Заведи при этом вашем новом училище и учебной бригаде испытательный полигон, подбери в его штат людей, которым это интересно — и вперёд! Пусть десяток образцов окажутся никуда не годными, на одиннадцатом всё получится… Только надо сразу, с первых шагов, наладить плотный контакт с артиллеристскими заводами. А то можно придумать пушку с выдающимися характеристиками, но стоимостью в крыло само… кхм… в целый фрегат, которую из-за этого никто никогда на вооружение не примет. Ну да я об этом писал…
С Михаилом они проговорили почти четыре часа. Его энтузиазм после прочтения написанного и состоявшегося разговора заметно поутих, но полностью не исчез. Так что спать Данька уполз несколько обеспокоенным… Но и подсовывать молодому фельдцейхмейстеру откровенную лажу дабы от него отстали — ему тоже совесть не позволила. Так что он честно написал почти всё, что смог припомнить полезного из того, что, хотя бы теоретически, можно было воплотить в этом времени. Ну, плюс-минус лет тридцать-сорок. То есть, в первую очередь, естественно, плюс… Ну да ничего — как-нибудь вывернемся.
До своей постели он добрёл уже около двух часов ночи. Отчаянно зевая. Но когда лёг — сон куда-то ушёл. Так что он довольно долго лежал в кровати и смотрел в окно, за которым тихо плыли вниз, на землю, пушистые снежинки. И вспоминал. Вспоминал, как шестнадцать лет назад появился в этом мире. Как поставил перед собой задачу выжить. Потом вырасти. Потом стать свободным… Что ж, эти задачи он выполнил. Даже перевыполнил. Потому что он не только стал свободным, но ещё и дворянином. И, даже, сумел заложить основу под будущую жизнь. Причём, довольно прочную. И работающую не только на него, но и на страну. С тем и уснул…
[1] Согласно статистике в РСФСР в некоторые годы на 100 рождённых детей приходилось приблизительно 300 абортов.