Первое предательство

Утро в девятнадцатом веке пахло не свежесваренным арабикой и дорогим парфюмом, а кислой капустой, старой овчиной и, к моему величайшему ужасу, немытыми телами. Этот запах въедался в ноздри, оседал на языке горьковатым привкусом и служил лучшим, хоть и самым отвратительным, будильником.

Я открыла глаза, уставившись в закопченный потолок. Деревянные балки, грубо обтесанные, нависали надо мной, словно тюремная решетка. Моя спина ныла. Вчерашнее падение с «небес на землю» — то есть, пробуждение в этом теле после аварии — давало о себе знать каждой мышцей. Но еще больше ныло тело от того, на чем мне приходилось спать. Тюфяк, набитый соломой, за ночь сбился в комки, и я чувствовала себя так, словно меня пропустили через камнедробилку.

— Аринка! А ну вставай, лежебока! Солнце уже высоко, а ты все бока пролеживаешь!

Голос «матери» — полной, раскрасневшейся женщины с грубыми руками и вечно озабоченным взглядом — прорезал тишину избы. Я поморщилась. В моей прошлой жизни, где я была Еленой Власовой, генеральным директором строительного холдинга, никто не смел повышать на меня голос до десяти утра. Да и после десяти это было чревато увольнением. Здесь же мне приходилось стискивать зубы и играть роль.

Я села, откидывая колючее лоскутное одеяло. Мои руки — руки юной крестьянки Арины — выглядели чужими. Кожа была молодой, но уже обветренной, ногти коротко острижены, с въевшейся в кутикулу грязью, которую я вчера полчаса пыталась оттереть песком у колодца, но тщетно.

— Иду, матушка, — отозвалась я, стараясь смягчить свой командный тон. Получилось хрипло и не слишком убедительно.

Спускаясь с полатей, я едва не запуталась в длинной нижней рубахе. Господи, как они живут в этом тряпье? Никакой эргономики, сплошное неудобство. Я нащупала босыми ногами холодный земляной пол. Каждый шаг был напоминанием: я в аду. Ну, или в очень реалистичном историческом квесте, из которого пока не нашла выход.

За столом уже сидел «отец» — жилистый мужик с бородой лопатой, хлебавший деревянной ложкой какую-то серую похлебку. Он даже не поднял на меня глаз. Патриархат во всей красе. Женщина здесь — функция. Рабочая сила. Инкубатор. Я почувствовала, как внутри закипает холодная ярость, та самая, что помогала мне поглощать конкурентов. Но я заставила себя выдохнуть. Сейчас не время качать права. Сейчас время выживания. Стратегия номер один: ассимиляция.

— Садись, ешь, — буркнула мать, плюхнув передо мной миску. — Сегодня дел невпроворот. На реку пойдешь, белье стирать. Да смотри, хорошенько выколоти, чтобы как снег белое было. А то Ванятка твой придет, стыдно будет, ежели невеста неряха.

Ванятка. Иван.

Это имя я слышала со вчерашнего дня раз сто. Судя по восторженным охам соседок и гордости матери, мне достался джекпот местного разлива. Первый парень на деревне, сын кузнеца, косая сажень в плечах, кудри льняные, глаза голубые. Мечта любой девки на выданье. Арина, чье тело я заняла, видимо, была в него влюблена по уши. Память тела подкидывала обрывочные картинки: застенчивые улыбки, переглядывания у церкви, краснеющие щеки.

Меня же, Елену Власову, перспектива брака с деревенским кузнецом интересовала так же мало, как курс акций на бирже зерна в 1823 году. Но социальный статус замужней женщины, возможно, давал бы хоть какую-то защиту. Или наоборот — окончательное рабство? Этот вопрос требовал изучения.

— Придет Иван? — переспросила я, пробуя кашу. Она была пресной и безвкусной, но я заставила себя глотать. Энергия нужна мозгу. — Когда?

— Так к вечеру, чай, обещал заглянуть, — мать подбоченилась, вытирая руки о передник. — Уж больно он по тебе скучает, касатик. Ты, Аринка, девка счастливая. Такого парня отхватила! Вон, дочка мельника, Фроська, как ни крутилась вокруг него, а он тебя выбрал. Так что ты нос не задирай, а будь ласковой. Мужик ласку любит.

Я едва не поперхнулась. «Будь ласковой». В моем мире «ласковость» была опцией, а не обязанностью. И уж точно не валютой, за которую покупают безопасность.

— Учту, — коротко бросила я, отодвигая пустую миску.

— Что «учту»? — не поняла мать, подозрительно сощурившись. — Ты давай, говори по-людски. А то как вчерась ударилась, так словечки какие-то чудные бормочешь. «Адаптация», «приоритеты»... Тьфу, прости Господи. Сглазили девку, не иначе.

Я прикусила язык. Черт, нужно следить за лексиконом. Мой современный, отточенный на переговорах русский язык здесь звучал как инопланетное наречие.

— Головой ударилась, вот и путается все, — нашлась я. — Пойду я, матушка. Белье ждет.

***

Путь до реки был испытанием на выносливость. Плетеная корзина с грязным бельем, которую мне водрузили на спину, весила, казалось, тонну. Лямки врезались в плечи, натирая кожу через грубую ткань рубахи. На ногах были лапти — чудовищное изобретение обувной промышленности прошлого, в которых каждый камень на дороге чувствовался как личное оскорбление.

Деревня жила своей жизнью. Мычали коровы, которых гнали на пастбище, где-то брехали собаки, пахло навозом и дымом. Мимо проходили бабы с ведрами, кланялись, что-то кричали мне. Я кивала в ответ, стараясь не вступать в долгие диалоги.

«Арина, здравствуй!», «Арина, чего смурная такая?», «Арина, слыхала, барин-то приехал!»

Я шла, анализируя обстановку. Дороги — грязь непролазная, инфраструктура отсутствует. Дома — деревянные срубы, пожароопасность стопроцентная. Люди — изможденные, но удивительно живые, шумные. Это был муравейник, где каждый знал о каждом всё. Конфиденциальность? Забудьте. Здесь личная жизнь была общественным достоянием.

Река встретила меня прохладой и относительной тишиной. Место для стирки было оборудовано деревянными мостками, уходящими в воду. Здесь уже возились несколько женщин, ритмично колотя вальками по мокрой ткани. Звук был гипнотический: шлеп-шлеп, шлеп-шлеп.

Я нашла свободное место чуть поодаль, где кусты ивняка создавали подобие уединения. Скинула корзину, разминая затекшую спину. Вздохнула. Вид был красивым — этого не отнять. Широкая река, блестящая на солнце, зеленые луга на том берегу, высокое небо. Если бы я приехала сюда в отпуск, в эко-отель, я бы заплатила за такой вид тысячу долларов за ночь. Но я была не туристом. Я была прачкой.

— Ну, приступим к тимбилдингу с природой, — пробормотала я себе под нос, закатывая рукава.

Вода была ледяной. Едва я опустила в нее руки, как пальцы заломило. Я стиснула зубы. Мыла не было, вместо него — какой-то щелок в горшочке, который щипал кожу. Я терла грубую ткань, чувствуя, как с каждым движением мои маникюрные привычки умирают в муках. Настоящая Арина делала это годами. Я, Елена, продержалась десять минут и уже ненавидела весь мир.

«Это временно, — твердила я себе, намыливая отцову рубаху. — Это просто кризис-менеджмент. Ты выберешься. Ты найдешь способ. Ты всегда находишь».

Внезапно до меня донеслись голоса.

Они звучали совсем рядом, из-за густых зарослей ивняка, отделяющих мою заводь от небольшого песчаного пляжа, скрытого от посторонних глаз.

— Ох, Ваня, ну пусти, ну щекотно же! — женский смех, звонкий, кокетливый, вибрирующий от возбуждения.

Я замерла, держа в руках мокрую штанину. Ваня?

— Не пущу, — низкий, грудной мужской голос. — Ты ж сама пришла, голуба. Или не рада?

— Рада, Ванечка, рада... Только ведь боязно. А ну как кто увидит? А ну как Аринка узнает?

У меня внутри что-то щелкнуло. Словно переключатель. Усталость и холод отступили, сменившись ледяной сосредоточенностью хищника, почуявшего добычу. Или угрозу.

Я медленно выпрямилась, вытирая мокрые руки о передник. Бесшумно, как кошка (навыки хождения на шпильках по офисному ковролину, чтобы не выдать своего присутствия раньше времени, пригодились и здесь, на траве), я двинулась к кустам.

Сквозь переплетение веток открывался отличный обзор.

На примятой траве, в тени раскидистой ивы, сидела парочка.

Парень был действительно хорош собой, если оценивать его по стандартам обложек женских романов. Могучая шея, широкие плечи, распахнутая рубаха, открывающая загорелую грудь. Светлые кудри падали на лоб. Тот самый Иван, мой нареченный жених.

На коленях у него сидела девица. Пышная, румяная, в ярком сарафане, который был задран непозволительно высоко. Она обнимала его за шею, а он жадно целовал ее в шею, оглаживая широкой ладонью ее бедро.

Дочь мельника. Фроська. Та самая, которую «я» обошла в гонке за этот ценный приз.

Сцена была настолько банальной, что меня едва не стошнило. Классика жанра. Пока невеста стирает его подштанники в ледяной воде, герой-любовник развлекается с более доступной и богатой альтернативой.

В груди Арины, наверное, сейчас должно было разорваться сердце. Она должна была бы выронить белье, вскрикнуть, заплакать, убежать в лес, чтобы там, обняв березку, рыдать о своей горькой доле.

Но я была Еленой Власовой. Я видела предательства и похуже. Мой бывший муж пытался отжать у меня половину бизнеса, подделав подписи. Мой финансовый директор сливал информацию конкурентам. По сравнению с этим, деревенский адюльтер выглядел жалкой самодеятельностью.

Я не чувствовала боли. Я чувствовала брезгливость. И еще — холодное удовлетворение.

Это был мой шанс.

Брак с этим деревенским Казановой был бы якорем, который утянул бы меня на дно этого социального болота. Дети, кухня, побои (а глядя на его тяжелые кулаки, я не сомневалась, что это вопрос времени), вечная зависимость. Разрыв помолвки мог стать скандалом, но он давал мне свободу. Статус «брошенки» лучше статуса «жены раба».

Я поправила платок на голове, глубоко вздохнула и шагнула из-за кустов.

— Картина маслом, — произнесла я громко и отчетливо, добавив в голос столько сарказма, сколько могло вместить это пасторальное утро. — «Прелюбодеяние у воды». Неизвестный художник, девятнадцатый век.

Эффект был мгновенным.

Фроська взвизгнула и подскочила, судорожно одергивая подол. Иван дернулся, вскочил на ноги, чуть не запутавшись в траве. Его лицо, только что выражавшее блаженство, сменилось маской паники и глупости.

— Арина?! — выдохнул он, бегая глазами. — Ты... ты чего здесь? Ты ж стирать должна была...

— Так я и стираю, Ваня, — я медленно подошла ближе, скрестив руки на груди. — Грязь отмываю. Только вижу, тут грязи столько, что никакой реки не хватит.

Он покраснел до корней волос. Фроська, спрятавшись за его широкую спину, выглядывала оттуда с испугом, смешанным с вызовом.

— Ты, Аринка, не подумай чего, — начал Иван, делая шаг ко мне и протягивая руки. — Это мы так... шутковали просто. Фроська, она это... ногу подвернула, я глядел.

— Ногу подвернула? — я изогнула бровь. — Губами лечил? Инновационная медицина, надо же.

— Чего ты несешь-то? — он нахмурился, не понимая моих слов, но чувствуя издевку. Тон его изменился, стал напористым. Лучшая защита — нападение, да, Ваня? — Ты не дури, Арина. Свадьба через неделю. Нечего тут сцены устраивать. Ну, было и было. С кем не бывает? Ты баба, твое дело терпеть да молчать. Я ж тебя не гоню.

Ах, вот как. «Твое дело терпеть».

Внутри меня взорвалась сверхновая. Но внешне я осталась ледяной статуей. Я посмотрела на этого «красавца» так, как смотрела на нерадивых подрядчиков перед тем, как разорвать контракт и выставить им неустойку.

— Слушай меня внимательно, Иван, — тихо произнесла я, но в моем голосе звенела сталь. — Я не буду терпеть. И молчать не буду. Твое дело телячье — стойло да сено, а не рассуждать о том, что мне делать.

— Ты как с женихом разговариваешь?! — взревел он, оскорбленный в лучших чувствах. Его кулаки сжались. — Да я тебя сейчас...

— Ударишь? — я шагнула к нему, не отводя взгляда. — Давай. Только знай: если тронешь хоть пальцем, я тебе такую жизнь устрою, что ты завидовать будешь свиньям в хлеву. Я ославлю тебя на всю губернию. Я дойду до старосты, до священника, до самого барина. Я расскажу всем, какой ты «герой».

Он опешил. Он привык видеть Арину тихой, покорной, влюбленной. Перед ним стояла чужая женщина. Жесткая, прямая, с глазами, в которых не было ни капли страха, только презрение и сила. Это сбило его с толку больше, чем любые истерики.

Из-за кустов начали выглядывать другие женщины. Мой громкий голос привлек внимание прачек.

— Ваня, да что же это... — зашептала Фроська, дергая его за рукав. — Пойдем отсюда, люди смотрят!

— Люди? — я повернулась к зрителям. Там уже собралось человек пять. Отлично. Нужны свидетели. — Смотрите, бабоньки! Глядите на своего идола. Пока я ему рубахи стираю, он мельничиху щупает. Хорош жених, нечего сказать! Золото, а не парень!

По толпе прошел гул. Кто-то ахнул, кто-то хихикнул. Симпатии были на моей стороне — женская солидарность в таких вопросах работает безотказно, даже в 19 веке.

— Арина, перестань! — рявкнул Иван, понимая, что ситуация выходит из-под контроля. — Ты позоришь меня!

— Я позорю? — я рассмеялась, сухо и коротко. — Ты сам себя опозорил, Ваня. Ты дешевка. Красивая обертка, а внутри — гниль.

Я сунула руку в карман передника, нащупала там медное колечко — подарок Ивана на помолвку. Дешевое, грубое.

— Забирай, — я швырнула кольцо ему в лицо. Оно звякнуло, ударившись о его лоб, и упало в траву. — Помолвка расторгнута. Контракт аннулирован по причине несоответствия товара заявленному качеству.

— Чего? — он моргал, потирая лоб.

— Я за тебя не пойду, — перевела я на доступный язык. — Свободен. Можешь жениться на Фроське, на козе, на ком хочешь. Меня в этом списке нет.

Я развернулась на каблуках (мысленно, на самом деле — на плоских лаптях) и пошла прочь.

— Ты пожалеешь, Аринка! — крикнул он мне вслед, в его голосе слышалась истерика и уязвленное самолюбие. — Кому ты нужна будешь, порченая, с таким характером?! В девках сгниешь! Приползешь еще!

Я даже не замедлила шаг.

— Не дождешься, — бросила я через плечо.

Я прошла мимо ошеломленных баб, которые смотрели на меня как на привидение. Никто никогда в этой деревне не бросал Ивана-кузнеца. Никто никогда не разрывал помолвку так — без слез, без мольбы, с гордо поднятой головой. Я сломала шаблон. Я разрушила сценарий.

Вернувшись к своим мосткам, я быстро собрала недостиранное белье в корзину. Руки дрожали, но не от страха, а от адреналина.

Мне нужно было уходить. Сцена была сыграна блестяще, но теперь начиналась самая сложная часть — последствия.

Взвалив тяжелую корзину на спину, я побрела обратно в деревню. Ноги гудели, спина отваливалась, но внутри было странное чувство легкости. Словно я сбросила не только жениха, но и часть оков, которые накладывала на меня эта эпоха.

***

Дома был скандал.

Весть о случившемся на реке обогнала меня. В деревне не нужен интернет — здесь скорость передачи данных через «бабье радио» превышает 5G.

Когда я вошла в избу, мать сидела на лавке и выла, раскачиваясь из стороны в сторону. Отец стоял у окна, мрачный, как грозовая туча.

— Опозорила! На весь свет опозорила! — запричитала мать, едва увидев меня. — Как же теперь людям в глаза смотреть?! От жениха отказалась! Да где ж это видано?!

— Он мне изменял, — спокойно сказала я, ставя корзину в угол. — С дочкой мельника.

— Ну и что?! — мать вскочила, подлетая ко мне. Ее лицо было перекошено от гнева. — Все гуляют! Мужик он молодой, горячий! Стерпела бы! После свадьбы бы утих! А теперь что? Кто тебя возьмет теперь? Гордячка! Дура набитая!

Она замахнулась, чтобы дать мне пощечину.

В любой другой ситуации Арина бы сжалась. Я перехватила руку матери в полете. Мои пальцы, хоть и не такие сильные, как у нее, сжались железными тисками.

— Не смей, — тихо сказала я.

Мать застыла, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Она видела свою дочь, но в глазах этой дочери была чужая тьма.

— Я не позволю себя бить, — продолжила я, отпуская ее руку. — И замуж за того, кто меня не уважает, не пойду. Лучше одной, чем с кем попало.

— Одной... — прошептала она, оседая обратно на лавку. — Одной в деревне не выжить, Арина. Ты ж пропадешь. Мы старые, помрем скоро, куда ты денешься? По миру пойдешь?

— Не пойду, — твердо сказала я. — Я найду способ. У меня есть руки, есть голова. Я не пропаду.

Отец повернулся от окна. Он долго смотрел на меня, словно видел впервые.

— Характер у тебя бесовский стал, дочка, — прохрипел он. — Смотри, до добра это не доведет. Барин наш, князь Волков, таких строптивых не любит.

— При чем тут барин? — насторожилась я.

— А при том, — отец сплюнул на пол. — Слыхал я, управляющий по деревням ездит, девок в услужение набирает в усадьбу. Тех, кто посмышленее да почище. А ты у нас теперь, вишь, «свободная». Коли замуж не идешь — так, может, в усадьбу сгодишься? Там хоть кормят сытно. Да и долг наш перед барином скостить могут.

Я замерла. Работа в усадьбе?

Это был шанс. Шанс выбраться из этой грязи, из этого болота, где пределом мечтаний был кузнец Ваня. Усадьба — это доступ к книгам, к информации, к людям другого круга. К ресурсам.

Мозг заработал, просчитывая варианты.

— Если возьмут — пойду, — сказала я.

Мать снова завыла, причитая о том, что в усадьбе девок портят, но я уже не слушала.

Я подошла к кадушке с водой, зачерпнула ковшом, умылась. Ледяная вода смыла пот и пыль, но не могла смыть ощущение чужеродности.

Вечером, лежа на жестком тюфяке, я смотрела в темноту. Сердце мое было закрыто на замок. Сегодня я сделала первый шаг. Я показала зубы. Я отказалась играть по правилам этого мира.

Иван был только началом. Маленькой разминкой перед большой игрой.

«Ты пожалеешь», — сказал он.

Нет, дорогой. Жалеть будешь ты. А я... я буду строить свою империю. Даже если мне придется начать с мытья полов в барской усадьбе.

Я вспомнила слова отца о князе Волкове. Властный, богатый, опасный. Местный олигарх. Что ж, с олигархами я общаться умею. Главное — не забывать, кто я на самом деле.

Я — Елена Власова. И я выживу.

За окном выла собака, ветер шумел в кронах деревьев. Девятнадцатый век спал, не подозревая, что в одной из бедных изб не спит женщина, которая собирается перевернуть его устои с ног на голову.

Мой первый день «новой» жизни закончился победой. Горькой, грязной, скандальной, но победой. Я отстояла свое достоинство.

Я закрыла глаза, представляя вместо соломенной крыши стеклянный купол своего офиса. Когда-нибудь я вернусь. Или построю такой же здесь.

— Спокойной ночи, Арина, — прошептала я в пустоту. — Спи спокойно. Теперь здесь командую я.