Тень барина

Утро после разрыва с Иваном началось не со слез, как того ожидали мои домочадцы, а с ревизии. Пока деревенские петухи только прочищали горло, готовясь возвестить о восходе солнца, я уже была на ногах. Мое тело — тело восемнадцатилетней Арины — ныло от непривычной вчерашней нагрузки на реке, но разум, закаленный в боях за тендеры и слияния компаний, работал четко, как швейцарский механизм.

Я сидела на грубой лавке у окна, перебирая сушеные травы, которые мать собирала все лето. В этом мире, лишенном антибиотиков и нормальной медицины, знание трав было валютой. Но еще большей валютой была информация и умение подать товар.

— Аринушка, — тихий, дрожащий голос матери вырвал меня из раздумий. Она стояла в дверном проеме, теребя край фартука. Глаза у нее были красные, опухшие. Видимо, всю ночь оплакивала мою «несчастную» долю брошенки. — Ты бы хоть поела, дочка. И... на улицу сегодня не ходи. Стыдно ведь. Люди говорят...

Я подняла на нее взгляд. Внутри меня не шелохнулось ни единой струны жалости к самой себе.

— Что говорят люди, матушка, меня интересует в последнюю очередь, — ответила я спокойно, но твердо. Тон получился чуть жестче, чем принято у послушных дочерей, и мать вздрогнула. — А стыдиться мне нечего. Это Иван должен прятать глаза, а не я. Я не сделала ничего дурного.

— Ох, гордыня, — зашептала она, крестясь. — Гордыня тебя погубит, девка. Отказала парню при всех, унизила... Теперь никто свататься не придет.

«И слава богу», — подумала я, связывая пучок зверобоя грубой нитью. Брак с местным крестьянином в мои планы не входил. Я рассматривала свое пребывание здесь как кризис-менеджмент. Задача: выжить, аккумулировать ресурсы, найти выход. Замужество за условным Ваней, пахнущим навозом и сивухой, было бы крахом всей стратегии.

— Сегодня ярмарка в Сосновке, — сказала я, меняя тему. — Мы поедем.

— Куда?! — мать всплеснула руками. — Да как же можно? Там же вся округа соберется! Все пальцами тыкать будут! Отец не пустит.

— Отец повезет мед и холсты, — отрезала я, вставая. Мои движения были резкими, уверенными. Я чувствовала себя странно в этом сарафане, но уже научилась использовать его преимущества: широкая юбка скрывала быстрый шаг, не свойственный семенящим крестьянкам. — А я помогу продать. Если мы хотим пережить зиму не впроголодь, нам нужны деньги. Живые деньги, матушка, а не обещания и бартер.

Отец, угрюмый мужик с бородой, в которой застревали крошки, поначалу тоже ворчал. Ему было стыдно за дочь, которая, по его мнению, «сдурела». Но я применила самый действенный аргумент из своего арсенала 21 века: манипуляцию выгодой. Я просто напомнила ему, сколько стоило зерно в прошлом году и сколько у нас осталось долгов перед старостой. Его ворчание сменилось задумчивым сопением, и через час мы уже грузили телегу.

Дорога до Сосновки была испытанием для моего вестибулярного аппарата. Телега скрипела, подпрыгивала на каждой кочке, пыль забивалась в нос. Я сидела на мешках с овсом, прямая, как палка, и сканировала окрестности. Пейзаж был пасторальным, но бедным. Поля возделаны кое-как, никакой системы ирригации, лес вырубается хаотично. Мой внутренний девелопер морщился от такой бесхозяйственности. Земля была богатой, но управление ею застряло в средневековье. Впрочем, так оно и было.

Чем ближе мы подъезжали к ярмарке, тем плотнее становился поток людей. Крестьяне, мещане, торговцы — пестрая, шумная река стекалась к огромной поляне на окраине села. Гул стоял такой, что закладывало уши. Запахи жареных пирогов, дегтя, конского пота и дешевого табака смешивались в невообразимый коктейль.

— Сиди тихо, — буркнул отец, когда мы нашли место в торговом ряду. — Я сам торговать буду. Не позорь.

Я промолчала, но лишь для вида. Как только отец отвлекся на разговор с соседом, я взяла инициативу в свои руки. Наш товар — липовый мед и льняные холсты — был хорошего качества, но презентация хромала. Отец просто выставил кадки, накрыв их грязной тряпкой.

Я быстро переставила бочонки, сняла тряпку, заменив её на чистый вышитый рушник, который прихватила из дома. Открыла одну кадку, позволяя золотистому аромату привлечь покупателей. И, что самое главное, я изменила подход к ценообразованию.

— Почем медок, красавица? — подошел первый покупатель, приказчик с хитрыми глазками.

Отец уже открыл рот, чтобы назвать обычную, заниженную цену, но я опередила его.

— Для такого уважаемого господина — особый сбор, — я улыбнулась, но не той подобострастной улыбкой, к которой здесь привыкли, а вежливой, профессиональной улыбкой менеджера по продажам. — Чистая липа, без примесей. Попробуйте. Пять копеек за фунт.

— Пять?! — поперхнулся отец. — Да ты...

— Дорого, — прищурился приказчик, но аромат его уже зацепил.

— Качество стоит денег, — парировала я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Возьмете два фунта — уступлю полкопейки. А если возьмете холст, то и вовсе договоримся. Посмотрите, какая работа. Не отбеливали золой, а вымораживали на снегу, потому и белизна такая чистая.

Я говорила уверенно, используя слова, которые заставляли товар звучать дороже. Я продавала не просто мед, я продавала "эксклюзив". К полудню у нас раскупили половину запасов, причем по цене в полтора раза выше обычной. Отец смотрел на меня со смесью страха и благоговения, пересчитывая монеты в тряпичном кошельке.

— Ты, Аринка, словно белены объелась, — бормотал он, но прятал деньги подальше за пазуху. — Откуда слова такие знаешь?

— Жизнь научила, тятя, — уклончиво отвечала я, вытирая пот со лба.

Слухи обо мне действительно уже поползли. Я ловила на себе косые взгляды. Женщины шептались, прикрывая рты ладонями, парни пялились с интересом, смешанным с опаской. «Та самая, что Ивану от ворот поворот дала», «Гордячка», «Ведьма, не иначе». Я игнорировала этот белый шум. Меня волновало другое.

Среди общего гомона я все чаще слышала одно имя. Волков. Князь Александр Волков.

— Барин приехал... Говорят, лютует нынче...

— Управляющего выпорол на конюшне...

— Налоги поднял, ирод...

— Красив, дьявол, да страшен...

Имя произносили с придыханием и ужасом. Местный феодал, хозяин этих земель. В моем времени таких называли олигархами, но у олигархов хотя бы были пиар-менеджеры, пытающиеся обелить их репутацию. У Волкова пиаром занимался только страх.

К обеду жара стала невыносимой. Мы решили сворачиваться. Я чувствовала усталость, но и удовлетворение. Мой маленький бизнес-план сработал.

— Надо ехать, пока толпа не хлынула, — сказал отец, запрягая нашу старую кобылу.

Мы выехали с торговой площади, пытаясь пробраться через узкую улочку, забитую людьми и повозками. Движение было хаотичным. Никаких правил дорожного движения, сплошная анархия. Я сидела на облучке рядом с отцом, мечтая о кондиционере и чашке эспрессо.

Внезапно толпа впереди заколыхалась. Люди начали шарахаться в стороны, прижимаясь к заборам и стенам домов. Послышался резкий свист кнута и крики:

— Дорогу! Прочь с дороги!

Отец дернул вожжи, пытаясь свернуть в проулок, но телега застряла колесом в глубокой колее.

— Но! Проклятая! — он в панике хлестнул лошадь, но та лишь переступала ногами.

Из-за поворота, поднимая клубы пыли, вылетел экипаж. Это была не простая повозка, а настоящий черный лакированный фаэтон, запряженный четверкой вороных коней. Они неслись галопом, не разбирая дороги, словно сама смерть летела на крыльях ночи. Кучер в ливрее не жалел кнута, расчищая путь.

— Тятя, прыгай! — крикнула я, оценив траекторию. Мы были прямо на пути этого болида 19-го века.

Отец застыл, парализованный страхом перед барским гневом. Времени на раздумья не было. Инстинкты, отточенные годами экстремального вождения (пусть и за рулем BMW, а не телеги), сработали быстрее мысли. Я выхватила вожжи из рук отца и с силой, на которую, казалось, не было способно это тело, рванула их влево, одновременно ударив пяткой лошадь в бок.

Наша кляча, испугавшись моего вопля и боли, рванула вперед, вырывая колесо из грязи с жутким скрежетом. Телега накренилась, едва не перевернувшись, и мы буквально в сантиметрах разминулись с головной парой вороных княжеского экипажа.

Черный бок фаэтона пронесся мимо моего лица, обдав ветром. Кони князя испуганно заржали, взвились на дыбы. Кучер натянул вожжи, пытаясь удержать четверку. Послышался треск дерева, крики людей, и экипаж резко остановился, перегородив улицу.

Наступила звенящая тишина. Даже пыль, казалось, оседала медленнее обычного.

Отец сполз на дно телеги, закрыв голову руками.

— Все... Пропали... Убьет... — скулил он.

Я выпрямилась, поправляя сбившийся платок. Сердце колотилось где-то в горле, адреналин бурлил в крови, но страха не было. Была холодная ярость. Кто позволяет себе так ездить в людном месте? В моем мире за такое лишали прав и судили. Здесь же это было нормой права сильного.

Дверца лакированного экипажа распахнулась с резким щелчком. На землю ступил высокий сапог из тонкой, дорогой кожи. Следом появился и его обладатель.

Князь Александр Волков.

Я впервые увидела его так близко. И поняла, почему бабы в деревне шептались о «красивом дьяволе». Он был высок, широк в плечах, одет в безупречный сюртук, который сидел на нем как влитой. Темные волосы, слегка растрепанные ветром, резкие черты лица, волевой подбородок. Но главным были глаза. Темные, почти черные, они горели холодным огнем. Это был взгляд хищника, которого потревожили во время охоты.

Он медленно снял перчатку, оглядывая замершую толпу. Люди опускали головы, снимали шапки, кланялись в пояс. Никто не смел издать ни звука.

— Кто? — его голос был негромким, но раскатистым, проникающим в самые кости. — Кто посмел перегородить дорогу?

Кучер, бледный как полотно, указал кнутом на нашу жалкую телегу.

— Вот они, ваше сиятельство! Крепостные неразумные! Чуть коней не погубили!

Волков повернул голову в нашу сторону. Его взгляд скользнул по сжавшемуся отцу и остановился на мне.

Я не опустила голову. Я не согнула спину. Я стояла на облучке, вцепившись руками в вожжи, и смотрела прямо на него. В моей позе не было вызова глупой деревенщины, в ней было достоинство человека, который знает себе цену. Я была Еленой Власовой, владелицей строительной империи, и никакой напыщенный аристократ не заставит меня ползать в пыли.

Он медленно подошел к нашей телеге. С каждым его шагом толпа отступала все дальше, образуя вокруг нас пустое пространство. Отец тихо скулил у моих ног.

— Встань, — приказал Волков, не глядя на отца, но обращаясь ко мне.

Я не шелохнулась.

— Я не сижу, ваше сиятельство, — ответила я. Мой голос прозвучал ровно, без крестьянского "оканья", от которого я старательно избавлялась последние дни. — Я стою. И держу лошадь, чтобы она, испуганная вашим... стремительным появлением, не покалечила людей.

По толпе пробежал испуганный вздох. Дерзость. Неслыханная дерзость. Крепостная девка смеет отвечать князю, да еще и упрекать его.

Волков замер. Его брови слегка приподнялись. Он явно ожидал слез, мольбы о пощаде, валяния в ногах. Мой ответ выбил его из колеи привычного сценария «барин и холопы». Он подошел вплотную к телеге. Теперь нас разделяло полметра и высота колеса. Я была выше него, стоя на телеге, и это, казалось, его раздражало и забавляло одновременно.

— Ты знаешь, кто я? — спросил он вкрадчиво. В его голосе звучала угроза, но в глубине глаз мелькнул интерес.

— Знаю, — кивнула я. — Вы князь Волков. Хозяин этих земель.

— А знаешь ли ты, что я могу сделать с тобой за то, что ты чуть не перевернула мой экипаж?

— Ваш кучер гнал лошадей в толпе, не разбирая дороги, — парировала я, глядя ему прямо в зрачки. — Если бы я не свернула, вы бы врезались в нас. Пострадали бы ваши дорогие кони, и, возможно, вы сами. Я спасла ваше имущество, князь. Вы должны быть мне благодарны, а не угрожать.

Тишина стала абсолютной. Казалось, даже птицы перестали петь. Я видела, как желваки заходили на его скулах. Он был в бешенстве. Но это было не бешенство господина, которого оскорбил раб. Это была ярость мужчины, который встретил равного соперника там, где не ожидал.

Он схватил меня за руку. Его пальцы сомкнулись на моем запястье стальным капканчиком. Кожа у него была горячая. Он дернул меня на себя, заставляя наклониться. Наши лица оказались в опасной близости. Я почувствовала запах его парфюма — сандал, табак и что-то морозное.

— У тебя слишком острый язык для крестьянки, — прошипел он. — И слишком смелый взгляд. Кто тебя научил так смотреть на мужчин?

В этот момент между нами проскочило что-то осязаемое. Искра. Не романтическая, нет. Это было столкновение двух хищников. Он проверял меня на прочность, давил своей аурой власти, харизмой, которой он, безусловно, обладал. Но я не отвела взгляд.

— Никто не учил, — ответила я тихо, так, чтобы слышал только он. — Просто я смотрю правде в глаза, а не в землю.

Он сжал мое запястье сильнее, почти до боли. Я не поморщилась. Его зрачки расширились. Он изучал мое лицо, словно карту сокровищ, пытаясь понять, что за существо перед ним. Грязная рубаха, простой платок, грубые руки — все говорило о том, что я никто. Но мои глаза, моя осанка, моя речь кричали об обратном.

— Как тебя зовут? — спросил он, и в его голосе исчезла угроза, уступив место собственническому любопытству.

— Арина, — солгала я, называя имя тела, но не души.

— Арина... — он словно попробовал имя на вкус. — Ты из Сосновки?

— Да.

Он, наконец, разжал пальцы. На моем запястье остались красные следы. Он медленно провел взглядом по моей фигуре, и от этого взгляда мне стало жарко, несмотря на прохладный ветер. Это был не пошлый взгляд Ивана или приказчика. Это был оценивающий взгляд знатока, который нашел в груде мусора алмаз и теперь решает, стоит ли его гранить.

— Уезжай, — бросил он резко, отступая на шаг. — Пока я не передумал и не приказал выпороть тебя на конюшне за дерзость.

— Благодарю, ваше сиятельство, — я слегка наклонила голову, но это был поклон вежливости, а не покорности.

Волков развернулся на каблуках, взметнув полами сюртука, и направился к своему экипажу.

— Поехали! — рявкнул он кучеру.

Лакей захлопнул дверцу. Кучер щелкнул кнутом, и черный фаэтон тронулся, унося своего опасного пассажира прочь. Толпа начала медленно оживать, выдыхая.

Отец поднял голову, бледный, с трясущимися губами.

— Ты... Ты что утворила, девка? Ты бессмертная?! Он же мог нас... Он же...

— Не мог, — я села на мешок, чувствуя, как дрожат колени. Только сейчас, когда опасность миновала, тело начало реагировать на стресс. — Ему стало интересно.

— Интересно?! — взвизгнул отец. — Барину девка интересна только для одного! Ох, беда... Накликала беду...

Я потерла ноющее запястье. След от пальцев Волкова горел огнем. Я знала этот тип мужчин. Властные, привыкшие получать все по щелчку пальцев, они теряют интерес к тому, что само падает им в руки. Но то, что сопротивляется, то, что бросает вызов — становится для них навязчивой идеей.

Я только что сыграла в русскую рулетку с самым опасным человеком в округе. И я выиграла этот раунд. Но я понимала: это было лишь начало.

Волков не забудет эту встречу. Я видела это в его глазах. Он увидел во мне загадку, а такие люди не любят неразгаданных тайн.

— Тятя, правь домой, — сказала я устало. — Ярмарка для нас закончилась.

Пока мы тряслись обратно в деревню, я прокручивала в голове этот диалог. Я анализировала каждое его слово, каждое движение. Он был умен. Он был опасен. И, черт возьми, он был дьявольски привлекателен своей звериной силой.

В моей прошлой жизни, полной офисных интриг и корпоративных войн, мне встречались сильные мужчины. Но они были ограничены законами, моралью, общественным мнением. Здесь, в этой глуши девятнадцатого века, Волков был законом. Он был царем и богом. И я только что привлекла его внимание.

"Гордая крестьянка", — так они меня называют. Что ж. Если мне суждено стать тенью барина, я буду такой тенью, которая может затмить самого хозяина.

Вечером, лежа на жестком тюфяке и слушая храп отца за перегородкой, я смотрела в темный потолок. Моя рука невольно потянулась к запястью, где все еще ощущалось фантомное тепло его прикосновения.

Это было начало конца спокойной жизни Арины. И начало восхождения Елены Власовой. Я не знала, куда приведет меня эта дорога — на плаху или к вершине, но одно я знала точно: скучно не будет.

Искры, проскочившей сегодня между нами, хватило бы, чтобы сжечь всю эту деревню дотла. И мне нужно быть очень осторожной, чтобы не сгореть в этом огне самой.

Сон пришел тяжелый, беспокойный. Мне снились черные кони, несущиеся на меня, и темные глаза, которые обещали то ли погибель, то ли спасение. А наутро прискакал посыльный из усадьбы. Но это... это уже совсем другая история.