Глава 27

Ярослав

Щурясь от палящего послеполуденного солнца, окидываю сидящую на траве Машку внимательным взглядом и помогаю ей освободить поврежденную ступню из сандалии.

Стараюсь не смотреть на непривычно задранный сарафан и слабо прикрытые им загорелые бедра. Напрямую не пялюсь, но периферийно улавливаю. Кровь густым потоком стремительно несется в пах, член моментально каменеет.

Сука…

– Больно? – нажимаю пальцами на выпирающую косточку голеностопного сустава, не дотрагиваясь непосредственно к кровоточащей ране.

– А-а-й! Конечно, конечно, больно! У-у-и-и-и… – мелко дрожа губами, Маруся начинает плакать. – Яричек… Очень больно… – без какого-либо стеснения скулит и всхлипывает все громче, словно не восемнадцать лет ей, максимум пять. – Осень-ошень… – это подразумевает «очень-очень».

– Шерьёзная шитуация, – нет, мне не до смеха, хочу лишь ее взбодрить.

– Яричек… – типа ругает. Только недолго. Снова повторяет мое имя, но уже тем самым голоском, который, мать вашу, каждый раз помогает ей скручивать меня в бараний рог: – Яричек, миленький… Яричек, я домой не дойду. Вызывай скорую.

– Может, заодно и МЧС? – смеюсь все же.

– У-у-и-и-и… – то ли соглашается, то ли просто продолжает плакать.

– Прекращай реветь. Тут нет ничего страшного. Смотри, ступня нормально двигается, – рассуждаю здраво.

Но, стоит провернуть из стороны в сторону, визжит моя принцесска на всю деревенскую округу.

– Ты меня доломать решил?! Ай-яй-яй… У-у-и-и-и… – раздувает щеки, замирает, а затем, складывая пухлые губки трубочкой, медленно выдыхает.

– Продышись, продышись, Манюня, – синхронно с ней вентилирую воздух.

Где-то совсем рядом мычат коровы и блеют овцы. Это подсказывает, что, собирая нужный, мать ее, Марусе гербарий, мы все же не слишком далеко от деревни отбрели. Но, учитывая травму моей неженки, расстояние непосильное.

– Ну, хочешь, я подую?

– А? Куда? На ранку? Давай… – непонятным образом резко успокаивается и притихает. Подставляя «лапку», замирает, не сводя с меня расширенных и блестящих от слез глаз. – А перекиси у тебя нет?

Какое-то время, пока неудержимо рвемся взглядами друг другу в души, вокруг нас только лес звуками живет.

– Есть! Ношу с собой, бля.

Возникшая до этого пауза столь же странно и неожиданно заканчивается. Машка продолжает плакать.

– Тогда оставь меня здесь умирать.

– Не дури, святоша. Давай, хватай меня за шею. Понесу домой на руках.

– Три километра? – смотрит как на героя.

А я ведь и есть герой. С поправкой «анти».

– Пф-ф, легко.

То ли нога перестает болеть, то ли святоша храбрится, едва поднимаю ее, успокаивается. А через пару минут, как ни в чем не бывало, начинает навешивать мне какую-то чухню.

– Если долго смотреть на солнце, можно ослепнуть…

У меня все показатели сбиваются. Сердце зашкаливает отнюдь не из-за прикладываемых физических усилий, вес Маруси почти не ощущаю. Остро чувствую ее запах, податливое тепло тела и пальцы, которыми она, в процессе болтовни, то и дело водит по моей шее, поддевая короткие волосы на затылке.

– …вот ты что бы выбрал: полную темноту или глухую тишину?

– Прекрати, – дергаю головой.

– Что?

– Трогать меня перестань. Бесит.

– Ну и ладно! Больно надо! Тоже мне, радость…

Давно проснулся, но вставать не спешу, даже когда в бункере врубается освещение. Лежу, сохраняя полную неподвижность. Машка тоже никаких видимых признаков пробуждения не выказывает. Закинув на меня половину своего тела, сладко сопит в ухо.

– Кажется, идет дождь… – тихо выдает, не открывая глаз.

– Как поняла?

– Мне не хочется просыпаться.

В этом я ее очень хорошо понимаю. По утрам сильнее всего разбирает осознание беспощадности происходящего. Новый день стартанул, и хрен знает, сколько еще таких впереди. Бессрочное заточение. Неизвестность, которая ломает психику, как ты ни хорохорься.

– Вставай, Маруся, – звонко шлепаю ее по ягодице. – Труба зовет.

Принимая сидячее положение, святоша пытается выпутаться из собственных волос.

– Что мы будем делать? – вяло интересуется и, прикрывая ладонью рот, раз за разом зевает.

– Что-нибудь.

– Мм-м, супер. Горю от нетерпения, – ворчит угрюмо, прежде чем подняться.

Всеми силами торможу себя, чтобы не выдумывать какую-то бесовщину и не провоцировать новый выброс эмоций для нас обоих. Решаю, что «белый» день в кои-то веки стоит прожить спокойно. По этому пути и направляю Машку. После завтрака затягиваю в «кинозал» и вверяю в руки пульт, мол: «Твори, мадам, чё хочешь». Сам, как ленивый котяра, на диване расползаюсь.

И… Хрена с два!

Покой нам только снится.

В этом чертовом месте невозможно уединиться. Даже мысленно. Мы не просто постоянно находимся друг перед другом. Мы непрерывно в подсознании. По глазам понимаем, о чем думаем. Это должно бы накладывать какие-то ограничения, вынуждать нас быть осторожнее в своих желаниях. Да ни хрена! Не стесняясь, делимся зреющим внутри нас помешательством. Транслируем без цензуры.

– Я должна тебе кое в чем признаться, – каким-то чрезвычайно осторожным и вместе с тем вкрадчивым шепотом разрушает тишину Титова.

И я уже готовлюсь, что это будет какая-то неописуемо-ебучая хрень. Волнение сходу разбирает тело, взвинчивая все физиологические процессы далеко за пределы нормы.

Рывком поднимаясь с дивана, опускаюсь на пол аккурат напротив Машки.

– Говори.

Фильм она так и не выбрала. На экране еще светится заставка со списком бестселлеров позапрошлого десятилетия. Однако мы оба знаем, что через какое-то время подсветка погаснет, и, так как верхнее освещение выключено, помещение поглотит беспроглядная темнота.

Только этого и ждем.

Не отрываем друг от друга взглядов ни на секунду.

Наглядеться.

Вторгнуться.

Забраться как можно глубже…

С последним успешно справляется святоша, пылкой скороговоркой выдавая:

– Помимо Масюкова был еще один.

Если высокопрочный огнеупорный лист стали поставить ребром и прицельно в нужном месте ударить, он пойдет волной. Так и во мне, за всей хреновой массой мышц и костей, душу со звоном сворачивает.

– Еще один, кто? Что? – спрашиваю и ощущаю, как в груди безумное пламя разгорается.

– Еще один поцелуй.

Какого х*я, бл*дь?

Какого, бл*дь, х*я?

Сердце в глотку толкается. Да там и застревает, раздавая кровь неровным скачкообразным ритмом.

– Кто? – все, что получается выдохнуть грубым голосовым броском.

– Ридер.

Оцепенение. Секунда, две, три… А потом режущим скрипом по груди расходится жгучая и болючая, как гангрена, чернота.

– Это тоже получилось случайно? – прикрываюсь едким сарказмом.

Ухмыляюсь, как бес, отнюдь не благожелательно.

– Нет, не совсем, – с опаской отвечает. Понимает, значит, как на меня действует эта информация. – Странно, что он тебе не сказал…

– А ты хотела, чтобы сказал?

– Конечно… Нет.

– Конечно, да, твою мать, – выкрикиваю, прежде чем нас, наконец, накрывает полотном мрака. – Ты сделала это намеренно!

– Ну и дурак ты, – возмущенно фыркает. – И не смей на меня орать! Ты, допустим, вообще с Овсянниковой тягался! И еще… Много чего и много с кем!!!

По голосу понимаю, что на ноги вскочила и сместилась куда-то в сторону.

– Лучше тебе включить свет, святоша, – предупреждаю, поднимаясь следом.

– А то что?

Крутанувшись, отворачиваюсь. Хоть и видеть ее не способен, по звуковым импульсам улавливаю и представляю. Прочесываю ладонью лицо снизу вверх и задерживаюсь в волосах на макушке. Сцепляя зубы, выравниваю дыхание.

– Сейчас узнаешь.