Глава 22. Новая дорога
Семь зим назад
Тонкие пальцы очертили спутавшуюся поросль на подбородке, спустились вдоль шеи, соскользнули по плечам и упокоились чуть выше смуглого живота. Широкие мозолистые ладони поймали их, поднесли к губам и вернули на место. Или чуть ниже. Женщина спрятала лицо под россыпью волос, чтобы любовник не разглядел совсем девичьей дурной улыбки. Она знала, что совершает ошибку. Но ничего не могла с собой поделать: сумасшедшее крикливое счастье раз за разом звало утонуть в глазах, обрамлённых чуть тронутыми морщинами веками, раствориться в сильных горячих объятиях…
— Останься, — уже зная, что опять получит отказ, безнадёжно попросил Берест.
Она не ответила. Вжалась носом в его изрубленную шрамами грудь, вдохнула горький запах. Она уйдёт сейчас. И будет уходить снова и снова. Но, как бы не старалась убедить себя, что эти встречи не сулят ничего хорошего, вернётся вновь.
Лёгкая прохладная рука заманчиво скользнула вниз и тут же, как ошпаренная, отдёрнулась. Пора.
Она села на край кровати, потянулась за гребнем и привычно разделила волосы надвое. Золотые лучи, подглядывающие в тонкую щель ставен, перебирали пряди цвета дубовых ветвей, стекали по хрупкой спине, терялись меж сомкнутых бёдер. Она походила на Богиню. Она и была Богиней. Для него.
Воевода изловчился, ухватил любимую поперёк тонкого стана и втянул обратно в постель:
— Не пущу!
Она и не противилась. Переплела свои руки, ноги с чужими, превращаясь в единое полное страсти существо, впилась голодным поцелуем.
Вновь отстранилась.
— Он ждёт.
— Муж не любит тебя! — пытаясь ухватить последние крохи тепла, подался Берест. — А я люблю!
Она склонила голову набок, точно ребёнку собиралась сказку рассказать. Сказку о том, что герои всегда побеждают злодеев и получают справедливую награду, что одной любви достаточно для того, чтобы победить невзгоды, что двое непохожих людей, рождённых в разных мирах, будут вместе, о том, что, что бы не произошло, сколько бы не утекло времени и как бы далеко друг от друга они не были, они обязательно снова встретятся. А он бы верил. А она — нет. Но всё равно бы мечтала.
— Ты всё ещё любишь его?
Мужчина отвернулся, уселся с другого края и принялся подбирать разбросанную одежду. Провонявшая потом после утренней муштры новобранцев рубаха, наспех скинутые, вывернутые наизнанку, едва не узлом завязанные штаны, сапог, маленький аккуратный башмачок. Берест подал его женщине и требовательно насупил брови с редкими серебряными волосками — отвечай!
— Он холоден со мной. Так бывает, когда женишься не по любви, а по родительскому наставлению. Уже очень давно он не касался меня, не целовал, не прижимал к груди. Не был…тобой. Он не видит ни меня, ни сына. Только свой проклятый долг.
— Но ты всё равно любишь его?
— А ты разве не любишь до сих пор жену?
— Моей жены нет уже много зим.
— И всё-таки?
И всё-таки…
— Но я не шепчу ночами её имя.
Она усмехнулась: старого воина не проведёшь.
— Не все проклинают устроенный родителями брак. Некоторые очень ему радуются. До поры… — Богиня играючи опрокинула любовника навзничь, — но я и тебя люблю. За то, что молчишь. За то, что терпишь, за то, что не спрашиваешь.
Берест и правда не задавал вопросов. Прекрасная, таинственная, неуловимая, она всегда приходила сама и ускользала прежде, чем ему становилось невмоготу делить её с кем-то ещё, прежде чем он успевал сказать нечто, о чём бы оба пожалели.
— Убежим? — предложил он. — Бросим всех, забудем, как растаявшую зиму! Я заставлю тебя забыть мужа. Обещаю.
И он бы сумел. Женщина покачала головой:
— У меня есть семья. Муж. Сын. И секреты, о которых тебе не стоит знать. Оставь и не мучай меня. Прошу.
Прекраснейшая из всех женщин, которых он знал, порывисто встала и грубо натянула на нежную кожу богатое платье, едва не разорвав переливающуюся холодным блеском бисерную вышивку. Такая холодная и такая одинокая. А ведь миг назад пылала огнём.
Он бы заставил её забыть всех мужчин на свете! Запретил бы произносить любое имя, кроме собственного, одарил бы негаснущим жаром… если бы она только позволила.
Когда она неслышно, по-звериному, выходила из комнаты, он не удержался и окликнул:
— Агния! — она обернулась. — Возвращайся.
Ненависть — слишком сильное слово. Берест рубил волков одного за другим, распарывал глотки, насаживал на острие меча, взмахом руки стравливал с десятками бойцов… Но разве ненавидел? Нисколько! Ненавидел Любор. И злоба разъедала изнутри, заживо сжигала. Разве этого хотел его покойный отец? Впрочем, бывший городничий вряд ли тревожился о будущем сына. О том, какую девку уложить греть кровать этой ночью, о том, какой выпивкой залить похмельную со вчерашнего голову — об этом он размышлял частенько. А о сыне, которого едва ли ни с рождения, как родного, воспитывал воевода, и не задумывался.
Но Любор мстил оборотням за смерть родича. Хотел не просто изгнать из города, а выследить, уничтожить, истребить стаю до последнего. Молился б на бесплатных защитников города, олух! Но городничий не слушал наставника. А тот не привык перечить тем, кому клялся в верности.
И Берест рубил, пока не уставала рука, не наслаждаясь, стараясь быстрее прекратить мучения застигнутых врасплох, окружённых, пойманных в капкан зверолюдей.
Алое и чёрное чавкало под ногами. Волки умирали, стараясь последней судорогой дотянуться до нападавших, утащить с собой на тот свет хотя бы ещё одного. Но дружина городничего хорошо подготовилась. Запаслись самострелами, обросли крепкими кольчугами, не подпускали близко сильных умных зверей. И волков становилось всё меньше.
— Воевода! — крик захлебнулся, молящий о помощи упал раньше, чем его голос отразился от стен подземелья.
Но воин услышал достаточно и устремился туда, где без него не справлялись.
Волчица успела положить многих. Те, кого он мальчишками обучал держать оружие, лежали на холодной земле, так и не выпустив рукояти. А она щерила окровавленные зубы из угла, не подпуская, закрывая собственным телом трясущегося сероволосого мальчишку, испуганного слишком сильно, чтобы хотя бы обратиться. Щенка было жаль. Будь на то воля Береста, он не убил бы ни одного. Но волк или волчонок — всё одно враг. Он поднял меч, сделал шаг мимо посторонившихся товарищей.
— Берест, — на него смотрели её глаза.
Он помедлил лишь один удар сердца.
Крепче перехватил меч и скомандовал:
— Чего стали, как вкопанные? Ждёте, пока вам глотки перережут? Разошлись! Без вас сил достанет!
Один замешкался:
— Зверюга уже троих загрызла. Не управишься один! Я справа зайду, и мы её…
Договорить он не успел. Берест бездумно вперился взглядом в льняной затылок. Сколько раз он таскал упрямца за лохмы, когда тот просыпал разминку и, зевая, на ходу пытался влезть в кольчугу. А старый воевода посмеивался в усы и делал вид, что не замечает опоздавшего, пока тот не становился в один ряд с побратимами…
Берест с силой ударил крестовиной чуть пониже вихров и уже не глядел, как падает ничего не понимающий боец.
Вокруг танцевала смерть. Мальчишка волчонок смотрел с затравленной злобой, изо всех сил стараясь хотя бы выпустить когти, чтобы защитить мать.
Но в целом мире были лишь они: старый воин и его волчица.
— Уходите, — лезвие меча сверкнуло ярким всполохом надежды и утонуло во мраке.
* * *
Сейчас
Пушистые мягкие снежинки деловито пытались устроиться на носу, путались в волосах, талыми каплями стекали по щекам. Я не пряталась от них: ледяные комочки остужали пылающее лицо. К лучшему, а то ведь и развернуться могу, припустить по покрывающейся белой пеленой дороге, оставляя тёмные следы, назад, в тёплую постель, к мужу. Спрятаться под одеялом, рассказать, что за глупость задумала, что боюсь. Страшно боюсь.
И волчица тоже боялась. Но мы шли вперёд, позволяя небу заметать обратный путь. Потому что, если мы сегодня не справимся, возвращаться всё равно станет некуда. Исчезнет Городище с его заброшенным подземным волчьим городом, пропадут наглые торговцы, не станет Толстого с Тонким и Радомира с вездесущей Чернушкой. Не станет даже Серого. Но в первую очередь не станет меня. Нас — меня и волчицы, которая, кажется, впервые признала человека равным себе и позволила принимать решения.
Стоило оставить их раньше. Где-нибудь далеко-далеко, чтобы Марена не задела друзей чёрным плащом. Но богиня шла по пятам, тихо ступала, не отставая, не давая спокойно вздохнуть, и каждой тенью, каждым холодным дуновением ветра напоминала о долге. Не станет меня — кто же приглядит за теми, кого и стаей назвать нестыдно?
Придётся выживать.
Я снова принюхалась.
Они даже не пытались скрываться. Воняло потом, дымом и кровью. А ещё, еле уловимо, — ненавистью. Холодной, пустой, годами взращиваемой и подкармливаемой. Так могла пахнуть только она.
Агния.
Раньше, может, я её немного жалела. Но больше нет. Женщина, разлучившая меня с мужем и готовая сделать это снова. Женщина, которая может стать моим спасением, если я окажусь достаточно жестока.
И я окажусь. Должна.
Ну конечно, они почуяли меня издалека. Да и я не таилась. Оборотни, наверное, думали, что иду просителем. Подпустили и готовились смеяться. Невдомёк, что я пришла с войском: заспанные лесовички, не решающиеся отпроситься на боковую, незримо шелестели листьями; полевик, осуждающе поглядывающий на лесных соседей, катился близёхонько; водяные показывали округлые лица из промёрзших луж… И их становилось всё больше. Откликались на зов, спешили, мчали выполнить приказ отмеченной Смертью.
И Она. Ночь. Тьма. Богиня.
Шла следом, не отставала. Шептала на ухо, торопила. Сколько ещё времени мне отмерено? День? Или миг?
Марена ждала платы слишком долго.
— Уже соскучилась?
Агния стояла у затухающего под утренней прохладой костра. Прямая, строгая. Не морщилась ни от порывов ветра, ни от летящего в глаза снега. Идол из стужи и льда: не вздрогнет, не шелохнётся. И только тонкие губы того и гляди изогнутся в едкой усмешке: она помнила испуганную, едва обращённую, не умеющую договориться со зверем девчушку. Откуда бы ей знать, как много может изменить одна седмица?
— А ты, никак, заждалась? Встречаешь с хлебом и солью?
Я привстала на цыпочки, осматриваясь. Ни хлеба, ни соли. Зато целое войско тут. Хмурые волки — кто в человечьем обличье, кто в зверином — от мала до велика, все здесь. Никого хозяйка не оставила в селении, всех готова положить под воротами Городища. Бабы прятали глаза: Василиса стыдливо отворачивалась, серьёзная Доброгнева смотрела прямо, не оправдываясь, близняшки обернулись зверями и прикрывали носы, едва подрагивая от страха — их-то, почти детей, первыми положит защищающаяся дружина.
А ведь радушно принимали совсем недавно.
Мужики почти все сидели перекинувшись, кто клубочком, кто поджав хвосты. Выкусывали блох, правили кольчуги, подгрызали оставшиеся с ужина косточки. Лишь Пересвета не хватает. Видать, поумнее прочих оказался и не пошёл за сумасшедшей бабой. Они ждали приказа, с любопытством наклоняли головы: что пришла?
— Щенят на бойню пригнала? — я, обогнув недовольно заурчавших охранников, подошла, пнула в огонь наметённый снежный бархан. Пламя недовольно зашипело, силясь побороть холод и погреть ещё хоть малость. Никак. Потухло.
Агния не обернулась к умирающему костру. Так же она не обернётся, когда её стая станет умирать. Снова.
— Я веду своих детей домой, — гордо подняла она подбородок. — Мы заберём наше по праву.
Оборотни согласно шевельнулись.
— Агния нам зла не пожелает, — заслонил названую мать Данко. Он остался человеком: правая рука сломана. От волка на трёх лапах толку меньше, чем от бойца с одной рукой. Я сделала вид, что не услышала глупого подхалима, небрежно отстранила его с дороги, снова уставилась на ту, за кем пришла.
— О, так ты этим оправдываешься? — Агния поперхнулась от негодования, а я возликовала: выдавила-таки что-то живое из этой чёртовой бабы!
— Мне не за что оправдываться! — волчица пригладила волосы.
Я медленно обошла её, не забывая закидывать костёр снегом. Ни к чему нам сейчас жар:
— Так твои волки знают, что большинство из них умрёт? Что Городище охраняется, что за воротами сидит дружина с оружием? Как думаешь, что быстрее: волчий прыжок или стрела? Я так думаю, стрела. А если болтов окажется два? А дюжина? Скажите мне, волчатки, вы хотите умереть?
Оборотни переглянулись. Они никогда не трусили. Знали, на что шли. Но биться собирались мужи. Опытные, готовые голову положить ради будущего семей. А если семей не станет, за что же бороться?
— Если Агния прикажет, — твёрдо кивнул Данко.
— А вы хотите, чтобы умерли ваши дети? Вот ты, — я схватила за шкирку ближайшего волчонка. Его мать попыталась цапнуть меня за руку, но Агния вскинула свою раньше, и та не двинулась с места. — Вот ты хочешь умереть?
— Ты надеешься, что они послушают тебя и разбегутся? — страшная женщина словно изучала меня, следила за каждым словом, ожидая, когда я скажу лишнее, и можно будет закончить игру. — Они не разбегутся. Я — их вожак. Мать! Ты когда-нибудь любила кого-то так сильно, что готова была отдать за него жизнь?
Я рассмеялась:
— Может, ты удивишься. Но я пришла именно за этим.
Вот только собиралась отдать чужую жизнь, а не свою.
— Ты не представляешь, как легко иногда исполняются желания.
Волчица махнула рукой, подзывая давно мнущихся в нетерпении волков. Два зверя и два человека. На одну меня. Лестно!
Данко прерывисто засопел, неуклюже полез за кистенём.
Я отбросила пищащий комок в сторону, вздохнула, делая шаг в бездну.
Пора.
Пора!
— А ну разошлись! — прорезал мрак звонкий, до щемоты знакомый голос. — Моя жена — мне её и лапать! Своих тискайте!
Разрывая снежное покрывало, единым махом вместе с ударом ветра, он сиганул в самую гущу. Волки разлетелись в две стороны, не ожидая подвоха и пинка под хвост. Данко без лишних слов юркнул в сторону, баюкая повреждённую руку.
Уже лишь наполовину человек, в разошедшейся по шву рубахе, с вытянутой мордой, с когтями и сверкающими азартом глазами, Серый ловко подцепил под коленку нападавшего покрупнее и уронил его на второго — поменьше.
Те, конечно, очухались сразу, но вот незадача: без команды не умели ни драться, ни думать. Остановились, вылупившись на Агнию, ожидая приказа.
Высокий, гибкий и ловкий оборотень ухватил меня за локоть:
— Ты действительно думала, что я упущу тебя снова? Каким же дурнем ты меня считаешь?!
Я вежливо промолчала.
— Ратувог, — Агния протянула руки к сыну, — я верила, что ты вернёшься.
— Моё. Имя. Серый! — муж показал матери язык и демонстративно прижал меня к себе. — Ты совсем с глузду двинулась или как?! Собираешься вести в бой баб? Щенят? Ты в своём уме?! Хотела, чтобы я принял своё наследие, так будь по-твоему, — оборотень расправил плечи, показавшиеся внезапно шире обычного, и громко чётко продолжил: — Вожак стар и глуп. Он не может больше вести вас. По праву наследия я бросаю вызов Агнии!
Её брови взметнулись вверх. Восхищаться сыном, что наконец-то повёл себя, как мужчина, или приказать скрутить зарвавшегося сопляка, пока он и правда не помешал делу? Он ведь победит. Серый вырос сильным и умным волком. Хоть и не самым сообразительным мужем.
— Я принимаю вызов, — женщина, похожая на ледяную статую, внезапно растянула губы в улыбке: — Мы сойдёмся, как только войдём в город. Я верну наш дом, а после отдам тебе власть. Вы можете пойти с нами и сражаться вместе с настоящей семьёй. Показать, что вы — достойны стаи. А можете… стоять истуканами. Наступаем!
Молчаливые звери, за миг до того готовые задуматься, признать право наследника и оставить войну, разом поднялись и единой волной направились к Городищу.
Они уходили, таяли в снежной дымке. Последняя надежда, последняя возможность, моё спасение! Они уходили, Серый стоял рядом и бессильно сжимал кулаки.
А Тьма лизала пятки.
Выползала из-под земли, сгущаясь, оживая, цепляясь костлявыми руками за живую плоть.
И Серый — последний, кто должен быть рядом в этот миг, — взял меня за руку.
— А вот этого я не ожидал, — он глубокомысленно почесал в затылке, — и что теперь делать?
Я лопатками чуяла пока ещё невидимую теряющую терпение Мару. А последняя надежда на спасение скрывалась за поворотом. Нет уж! Так просто не уйдёшь! Надо остановить их! Поймать, отвлечь, удержать… Мне нужна только Агния, но, если придётся отдать Марене каждого из них, чтобы выкупить не только себя, но и не вовремя подоспевшего мужа, я это сделаю.
— Как что? Догонять!
Они не пройдут дальше ворот. Уж на что Радомир способен — это языком молоть. Если он только нашёл своего знакомца, город уже превратился в неприступную крепость. А уж у стен я не оплошаю. Никуда не денется свекровушка.
— Верта-а-ай! Поворачива-а-ай!
Белая пелена подняла на миг занавесь, подпуская встречных поближе, заигрывая с ними вьюгой, норовя сбить с ног. Один, повыше, шёл чуть наклонив голову, упрямо, не прикрывая лица от кусачих снежинок; второй постоянно сбивался, вертелся, точно проверяя кого-то третьего, вытирался рукавом и размахивал руками.
Радомир! Голос и запах выдали друга прежде, чем стало можно разглядеть лица: его и сурового мужика с военной статью, скоро шагающего чуть впереди. Вот и верная Чернушка показалась: не отставала, бочком, испуганно вдыхая метель, от ветра не понимая, откуда несёт звериным духом, торопилась следом. Этим-то что в безопасности не сиделось?!
— Поворачивай! — не замолкал рыжий. — Назад! В лес!
Волки опешили. Они готовились к войне, шли убивать, а тут им дорогу преградили два безоружных не по погоде одетых взволнованных мужика. Защитнички! Вот их-то первыми Агния и положит.
А мне как быть? Спасать? Спасаться?
«Свою шкуру лучше выторгуй», — советовала волчица.
«Друга спасай, потом о себе думай!», — кричала женщина.
Я закрыла уши ладонями.
Хватит! Обе! Замолчите сейчас же! Сколько можно, Богиня-мать?! Разрываться надвое, решать, кто дело говорит, а кто бредит?
Воочию увидела: сходятся в схватке женщина и волчица. Яростные, ослабленные постоянной враждой, нетерпимые. Каждый раз, когда нужно выбирать. Снова и снова, изнуряя, обескровливая одна другую битвой, сжигая то единственное, что могло помочь поладить, запугивая и заставляя забиться в самый дальний уголок кого-то третьего, кого-то, кто раньше был хозяином изодранной в клочья души.
Когда-то я умела принимать решения сама. Без оглядки: плохо ли поступаю, хорошо ли. Делала, как сердце велело. А там уж пусть обе души между собой спорят, лишь бы меня не вмешивали!
Осмелюсь ли на это снова?
— А рыжий дело говорит! — я нагнала Агнию и, не поворачивая головы, как и она, глядючи на приближающуюся парочку, добавила: — Отойдём до леса. Поговорить надо. С глазу на глаз.
— Помолчи, — прошептала волчица. Показалось? Или взаправду попросила, а не приказала?
Агния не отводила взгляд, словно опасаясь, что видение — лишь шутка усилившегося снегопада. И в ледяных глазах её мелькнул золотой огонь. Мелькнул — и погас. Но мелькнул ведь, не почудился!
Оборотни с места не двигались без приказа вожака. Стояли, позволяя ветру трепать густую шерсть или оглаживать голую шею, зорко следили за приближающимися, но ни один не решился задать вопроса или помешать, когда немолодой крепкий мужчина подошёл к волчице вплотную и упал перед ней на колени, желая, но не решаясь прикоснуться.
— Агния, — как приговор выдохнул Берест.
Радомир, успев разглядеть в толпе знакомые лица, перебежал к нам, не забыв проверить, на месте ли Чернушка, и крутил кудрявой головой:
— А что это вы тут? Вы же на постоялом дворе? Вы же не к врагам переметнулись? Если так, я с вами! Но мы же убивать тогда никого не будем? А эти двое, подумать только, знакомы! Я, правда, сам ничего не понял…
Серый не выдержал и заткнул говоруну рот снежком.
Берест стоял на коленях, согнув спину, погрузив ладони в наметённый снег, смирившись с ледяным холодом, тянувшимся от земли к самому сердцу.
Агния, натянутая сильнее иной струны, не наклонила голову, не обратилась к мужчине, даже взглядом вперилась не в него, а повыше разукрашенной сединой головы. И не произносила ни слова.
Рыжий выплюнул снег и своими пояснениями мешал наблюдать. Без его рассказа видно, как мелко подрагивают кончики пальцев волчицы, как замерзает, не пролившись, влага в глазах старого воина.
— Агния, — первым не выдержал Берест, — он знает. Он ждёт вас. Прошу, не повторяй старой ошибки! Уходите!
Она встрепенулась, как раненая птица, как если бы услышала проклятие из уст того, кого любила больше жизни, и… расхохоталась.
— Ты хочешь уберечь мою жизнь, старый предатель? Ты хочешь спасти меня, убийца? Ты? Меня?!
Хохот прорывался сокрытой болью, высохшими слезами; рвал горло, дрожал на щеках, бурлил в крови; хохот травил изнутри, раздирая старые раны, разрывая шрамы, которым давно пора было зарасти. Агния смеялась, превращаясь из холодной богини в бездушную мавку.
Покаяние воеводы как рукой сняло: он взвился, схватил за плечи, встряхнул проклятую хохочущую бабу:
— Почему ты мне не сказала?! Почему?! Неужто не заслужил?! Я ненавидел тебя все эти годы! Я себя ненавидел! Почему ты молчала?! Лучше бы я убил тебя тогда!
Оборотни зарычали, подобрались, но вновь послушались молчаливого спокойствия вожака: ни один не оторвал лап от земли.
Волчица успокоилась так же внезапно, как зашлась. Озёра глаз вновь затянулись льдистой пеленой:
— А ты и убил меня тогда.
Я не заметила, когда горячая ладонь мужа, сжимающая мою, исчезла. Серый потемнел лицом и ринулся вперёд:
— Ублюдок!
Первый удар пришёлся аккурат по подбородку, в кровь разбивая губы, приказавшие когда-то дружине войти в катакомбы.
— Ты думал, я не узнаю тебя?!
Нос воеводы хрустнул, брызнул алым.
— Ты снился мне в кошмарах!
Берест согнулся от удара в живот.
— Как ты посмел явиться к нам?!
Бывший воевода упал в снег, не пытаясь защищаться:
— А ты стал матёрым волком, волчонок, — расплескал он красным по белому.
Оборотни топтались на месте: рвать? Грызть? Не вмешиваться?
Сложилось. Нескладный отрывочный рассказ Радомира, сумасшедший хохот Агнии, явившийся на верную смерть старый воин…
Кто-то должен был привести бойцов в катакомбы. И тогда, в первый раз, это был он.
И Серый убьёт его. Никто не попытается остановить, потому что он — вправе. Только никто из этих сильных жестоких послушных волков не знает важной вещи. Этого не знает даже мать Ратувога, даже он сам.
Он — не убийца. И не должен им стать. Не должен стать таким, как мы.
— Довольно! — донеслось сразу с двух сторон. Мы с Агнией черканули друг по другу удивлёнными взглядами.
Я повисла на руке мужа:
— Не надо.
— Ты знаешь, кто это? — Серый побледнел, тяжело дышал, лил золотом из глаз.
— Догадалась. Он уже получил своё.
Агния кивком приказала подручным, оставшимся в человечьем обличии, поднять воеводу. Те подхватили его под руки. Берест отмахнулся: сам в силах стоять. Он шёл умирать, а воины не должны умирать, повиснув на чужих плечах.
Волчица нахмурилась. Недоумённо переглядывались оборотни: постарше, помоложе, женщины и мужчины, с лапами и ногами… Ни один из них не видел того ужаса, который видела она. Кто-то сбежал раньше, кто-то оказался слишком мал, чтобы понять. А кто-то не дожил. Но все они верили ей и готовились идти до конца. И она не подведёт их. Ни живых, ни мёртвых. Не сейчас, когда от ворот любимого и ненавистного города её отделяет лишь метель:
— Вы хотели задержать меня? Поворотить? Надеялись, что я передумаю? — волчица искривила губы. — Вы просто никогда ничего не теряли, — и отдала последний приказ своим обречённым воинам: — Не отступать! Никого не жалеть! Всех людей, пока ещё сами можем дышать, — убивать!
Словно уставшая рука отпустила, наконец, тетиву. Теперь они точно знали, что делать.
— Он ждёт вас! Любор ждёт! Стойте! — Берест пытался докричаться сквозь топот ног, гомон, боевые крики… Хватал кого-то за плечи, стопы… А перед глазами мелькали спешащие за собственной смертью волки. Агния смотрела сквозь них на того, кого когда-то умела любить, и улыбалась. — Ты послала их на смерть!
— Эта участь лучше, чем забвение.
— Нужно было убить тебя тогда!
— Нужно было, — согласилась волчица.
Мы с Серым разом повернулись к притаившемуся за нашими спинами другу:
— Ворота! Ворота закрыты?
Радомир судорожно кивнул и тут же замотал головой.
— Ну? — поторопили мы.
— Я не знаю! — рыжий схватил двумя руками напуганную мечущуюся козочку. — Были — да. Мы шли — были заперты. Берест приказал. Ну, и наподдал сторожам для верности. А городничего я того…
— Чего? — отшатнулась я. Чтобы Радомир кого-то убил?!
— Ну, того… В кладовой запер. А то он за дружиной бежал. Биться собирался. Чернушка ему рогами пониже спины — на! А я добавил. И под замок затолкали. Только как скоро он выберется, этого я не знаю.
Мне много времени и не надо.
Выскальзывая одной рукой из ладони Мары, второй я дёрнулась схватить волчицу.
И — чтоб им всем пусто было! — снова замерла.
Ворота оказались заперты. Но перед ними, готовая к сражению, решительная, вооружённая, выстроилась дружина. Городничий стоял первым. Во всполохах алого плаща, рвущегося с плеч под пощёчинами ветра, горел ненавистью и ждал встречи с полной ледяной решимости волчицей.
Кровь и лёд.
Сойдутся — и не оставят в живых никого.
Не правды ищут, не защищают любимых. Лишь мстят, не надеясь обрести ни счастья, ни покоя.
Беззвучный крик с двух сторон переплёлся в один яростный вой, подхваченный рассмеявшейся метелью, и армии кинулись в объятия смерти.
Удар!
Острие вспороло живот смелому зверю.
Вопль ликования и жажды крови сошёлся с последним визгом. Волк больше не поднялся.
Звери глухо зарычали, пошли умнее, окружили прижатых к стене бойцов. Они думали, что поймали людей, застали врасплох. Но люди умны, опытны в боях. Дружинники не первый год сражалась плечом к плечу. Они подпустили врагов ближе, отступая, пока камни не начали холодить лопатки.
Городничий свистнул. Из бойниц выглянули лучники.
Зашипели стрелы.
Закричали люди.
Зарычали волки.
Агния, прямая, гордая, безоружная, так и не перекинувшаяся, шла, не отрывая взгляда от Любора. Шла умирать.
— Разбей строй! — Серый скорее стрелы помчался уберечь мать от последнего удара. — Идиоты! Разбейте строй!!!
Краткая передышка — новая стрела ложилась на тетиву. Волки, прикрывая друг друга, уворачиваясь, подставляя мохнатые бока, об которые так приятно греть озябшие пальцы, безжалостному металлу, прикрывали сородичей, давали им пройти ещё на сажень вперёд.
Словно пальцы, переплелись воины, слились в единую тучу.
Быстрый росчерк тьмы, рассекающий белые нити снега — и алое, горячее расплылось чуть ниже сердца ледяной волчицы.
— Мама! — не успел.
Серый подхватил чей-то тонущий в снегу меч и встал подле матери: кто посмеет добить распятую во льдах женщину? А та, как назло, лежала и не шевелилась, словно того и ждала.
— Агния! — крик Береста захлебнулся в толпе. Предатель для людей, враг для оборотней… Ни один не желал пропустить его.
Я рыкнула и пошла пробиваться к мужу. Через волков — легко, те приняли меня за свою, но от защитников города так просто не отбиться.
Свист…
— Не за что! — поклонился Радомир, неуклюже перехватывая ненужное прежнему хозяину оружие за рукоять, которой только что огрел подкравшегося воина.
— Квиты! — я полоснула когтями упавшего, но не умершего, потянувшегося к рыжему с ножом.
— Серый!
Муж рубился, защищал мать, без устали грязно ругался, изо всех сил стараясь не убить ни своих, ни чужих. А кто тут свой? Кто чужой? Не разобрать. Все — остолопы.
Перемешались.
Бежали.
Кричали.
Люди, оборотни; звери, волки.
Данко, забывший, что мнил себя верным бойцом, хватал испуганно мечущихся щенков, уносил как можно дальше, за сугробы, и возвращался, лишь чтобы утащить новых раненых.
Проливали кровь, выпускали кишки, вгрызались и вдавливали пальцами глаза, разрывали пасти…
— Нужно остановить их! — Серый невольно оказался в самой серёдке битвы, и мы к нему присоединились. Так и стояли втроём, отбивая никому не нужный пятачок не истоптанного поля. Мужчины с мечами, я с когтями и Чернушка, четвёртой затесавшаяся между нами, блеющая от ужаса, мотающая головой в поисках достаточно близкого для единственно возможного удара зада.
— Как?! — Радомир махал мечом, больше мешая соседям, чем защищая. Ещё бы глаза зажмурил!
Я изловчилась и разодрала ногу особенно упрямому, похожему на бочонок мужику, что всё ещё пытался добраться до Агнии.
А та, обхватив колени, зажимая рану, наблюдала из-за наших спин за битвой, словно за петушиными боями:
— Вы не сможете. Это должно было случиться рано или поздно. Смиритесь. Умрите с нами или спасайтесь.
— А как же право наследия? Это же мой город! — передразнил Серый. — Уже не надеешься его отбить?
Волчица вскинула глаза в тёмное небо:
— Красивая сказка. Я в неё даже иногда верила.
— Сука! — я бессильно пнула женщину, вновь повалив на спину. Та тихонько заскулила от боли.
Серый недовольно зыркнул, буркнул:
— Перекинься наконец! Хоть рана затянется.
— Ты думаешь, я всё ещё могу? После всего, что было? После всего, что потеряно?
Он не ответил. С силой плашмя опустил меч на огромного мужика, брызжущего слюной.
— Дура! Вы же все умрёте! И ты тоже! — «а нас утащишь с собой», — безнадёжно додумала я.
— Лучше так, — пропела Агния. — Умрём мы. Умрут те, кто нас ненавидит. И больше ненависть не родится. Потому что ненавидеть будет слишком страшно.
— Вы же могли жить спокойно и счастливо! — Радомир никак не мог понять, что женщина, устроившая бойню, уже очень давно не пыталась стать счастливой. Она просто надеялась что-то почувствовать. И не могла. Не могла даже сейчас, глядя, как умирают те, кого она звала детьми, как ложатся рядом названные врагами. Холод вцепился в её сердце так сильно, что даже это не могло освободить волчицу. Она хотела умереть.
Не так просто!
Я пнула под коленку ещё одного нападавшего, а Серый добавил ребром ладони под затылком, когда тот склонился.
— Это невозможно прекратить! — безнадёжно озирался оборотень.
— Никто из них хотя бы не попадёт в город, — по крайней мере, я на это надеюсь.
— Перебили бы уже друг друга поскорее! — Радомир отпихнул назад выглянувшую Чернушку.
Паршивое соседство что для волчицы, что для козы. Каждая неприязненно косится на вторую. Прости, Чернушенька, недолго осталось терпеть эту гадину!
— Агния! — вот же везёт, как утопленнику! Изодранный, избитый Берест, отбиваясь ото всех подряд, прорубался к нам. Не бился ни за оборотней, ни за людей. Старался лишь дотянуться до возлюбленной, увидеть, упросить … А может, просто умереть рядом с ней. — Агния!
— Вали отсюда! — Серый поднял меч.
Берест привычно отбил удар, пропустил мои острые когти, охнул, когда я полоснула ему по спине, и скользнул туда, куда никто из нашей троицы и не взглянул. Отвлеклись на наступавших от ворот и не заметили, что с другой стороны подбирается городничий. Оскалившись похлеще оборотня, продирался, чтобы добить ту единственную, кого узнал в лицо.
Успел бы. Походя пырнув Радомира, которому до воина, как мне до Любавы, зарезал бы меня или Серого первым и придушил волчицу голыми руками.
Кабы не Чернушка.
Раз за разом Радомир отталкивал мешающуюся в пылу сражения козу, но та упрямо высовывала морду и наблюдала. Первой приметила подкравшегося убийцу и, прежде, чем закричал и подбежал Берест, пырнула его рогами, делая всё возможное, чтобы род паршивых городничих не продолжился.
Воевода подскочил почти одновременно, опустил кулак. Любор закатил глаза и стёк на землю.
Бой набирал обороты.
Умирали.
Все умирали.
Когти раз за разом находили податливую плоть, а внутри молчало. Ни волчица, ни женщина не решались вставить слова. В голове — пусто и легко. Справа — муж; слева — друг со своей доставучей живностью. И я не хочу, чтобы кто-то из них попал в жернова чужой жестокости.
Это нужно остановить.
Кто-то должен это остановить.
Я набрала в грудь густого воздуха.
У ворот столицы не две армии. Три.
Маренушкой примечена.
Смертушкой отмечена.
Нежить лесная! Духи земли! Сослужите последнюю службу хозяйке! Покажись, Забытая Сила! Взвейся, ступи на землю! Выплесни обиду на забывших, бросивших тебя людей! Останови бой! Слуги мои! Встаньте между убивающими и умирающими!
Сердце словно выдрали из груди, а время замерло.
Замерли занесённые мечи, изуродованные ненавистью и страхом лица, брызжущая из разодранного горла кровь повисла в воздухе, поднятая над поверженным волком нога — сломать хребет последним ударом — так и осталась на месте…
Расступилась стужа.
И из запятнанной кровью, измученной, попранной ногами земли поднялась единая Сила. Лешие, полевики, водяные, домовые, русалки, кикиморы и богинки… Забыли о раздоре, встали рядом, взялись за руки, вняв молитве. Солнечным лучом, ярким тёплым всполохом пронеслось первое маленькое солнышко меж запачканных сапог и израненных лап, огладило мёртвые лица и оскаленные морды, унеслось ввысь, взрывая непроглядные тучи.
Казалось, солнышко потухло. Не выдержало людского холода, растворилось в огромном море злобы. Но лишь на миг.
Туча дёрнулась, содрогнулась и выпустила на волю упрямый луч. Вторая золотая нить прорезала чёрное чрево наискось, переплелась с третьей.
Четвёртая.
Пятая.
Шестая…
Тучи пронизывало солнечным светом, льющимся рекой, трогающим глупцов внизу забытым детским счастливом теплом.
Словно бабушка во сне накрыла пуховым платком.
Потянуться, перевернуться на бок и забыть кошмар.
Выбрать другой, счастливый сон.
А утром проснуться, почуяв запах сырого теста. Подольше понежиться в постели, чтобы не заставили помогать, но не выдержать: вскочить, утащить кусок самого сладкого — сырого. И, конечно же, получить по рукам.
Золотой свет оплетал, разглаживал лица, растворялся в сердцах, чтобы навсегда замереть в них крохотным живым огоньком.
Когда-нибудь он потухнет. В сердцах детей, внуков, правнуков, он не выдержит раз за разом согревать и не получать нежности в ответ.
Но иногда… Очень-очень редко. В горячем сердце, не пожелавшем отпустить память дедов, не забывшем бабкины сказки, огонь всколыхнётся сотнями искр, взовьётся пламя до самого неба, разгорится, выпустит на волю Силу великую и напомнит о том, что когда-то мы умели жить в мире. Когда-то мы помнили. Умели. Знали.
Золотые лучи всползали по заляпанным кровью рукавам, отражались в глазах.
Первый воин бросил меч на землю.
Мужчина недоумённо оглядывался, в ужасе от содеянного пятился, отказываясь отнимать жизнь.
Волки переступали мягкими лапами, не желая выпускать когти.
Люди опускали оружие.
Не друзья.
Но точно не враги.
Любор и Агния лежали рядышком, как брат с сестрой, на снегу, глядели в золотое небо и не приказывали, не требовали, не заставляли ненавидеть.
А воевавшие молчаливо, шаг за шагом, расступались.
Если бы это был конец…
Ты получила всё, чего хотела. Мой черёд.
Золотое сменилось чёрным. Богиня собрала кровавый урожай, но не забыла про долг.
Золотой свет ушёл, пришла Тьма. И из неё соткалась моя спасительница и моё проклятье. Марена.
Она больше не пряталась во Тьме. Перестала быть невидимой силой, дышащей тленом в спину.
Она стала высокой, худой, несчастной женщиной с печальными глазами Стаси.
Женщина ступила, сгущая тень в обнажённую ногу.
— Ты пойдёшь со мной?
Серый открыл рот. Радомир часто моргал и наверняка пытался подобрать подходящие слова, чтобы разговорить нежданную гостью.
— Ты пойдёшь со мной?
Я отшатнулась, оборотень заступил дорогу женщине, но я тут же оттащила его назад — не вмешивайся.
Сердце зашлось в груди. Сейчас. Или будет поздно.
Муж возненавидит меня за это. Нельзя ему это видеть, нельзя, нельзя…
Давай! «Я предлагаю вместо себя Агнию». Давай! Скажи это!
Она такая же, как ты.
Холодная.
Одинокая.
Жестокая.
Тебе нужна она, не я!
Я же за этим пришла! Торгуйся! Торгуйся же!
— Маренушкой примечена, — хрипло выдохнула я, — Смертушкой отмечена. Забытая Сила, взвейся, защити!..
Богиня затряслась всем прозрачным бледным телом:
— Неужели ты думала, что они слушаются тебя?! Они лишь отзывались на отголосок моей силы, девочка!
— М…М…Маренушкой примечена, — шептала я, отступая, оттесняя мужа и друга. Бегите! Бегите, прошу! — Почему я? За что?!
— Потому что ты пожалела меня.
Мне жаль.
Мне очень, очень жаль…
О чём там шепчутся позади мужики?
Кровь из распоротой Радомировой ладони упала перед мысками моих сапог.
Богиня улыбнулась страшной улыбкой:
— Вы лишь отвлекли меня. Один раз. Я остановилась тогда, потому что помнила эту кровь со дня нашей первой встречи. Вы не откупитесь снова. Ты дала мне обещание, девочка!
— Ты вынудила меня!
— Неправда. Я спасла тебя. Когда та, что отдала мне своё тело, умоляла забрать тебя, я этого не сделала. Много лет назад я приметила девочку, что пылала жаждой жизни, что сумела обжечь даже меня. Я не тронула, не забрала тебя. Но ты призвала меня вновь. А после — ещё. Каждый раз, когда ты призывала меня, когда забирала жизнь, это был твой выбор. Твоё желание. Ты звала меня — и вот я здесь. Я лишь приметила тебя. А отмеченной Смертью ты стала добровольно.
— Я не хотела…
— Ты хотела, девочка. Тебе нравилось убивать.
— Я больше не хочу!
— И это неправда. Тебе нравится моя сила. А мне нравится твоя душа. Она борется. Она сможет бороться за нас обеих.
— Моя душа тоже борется! — выступил вперёд Серый. — Тебе нужна жертва? Возьми меня!
— Ты? Разве ты убивал?
— А разве нет?
— Но ты не наслаждался смертью.
Серый приставил острие меча к неподвижно лежащему Любору:
— Уверен, с этим я справлюсь.
Берест дёрнулся защитить, но волк убрал оружие раньше.
— Ты не нужен мне. Мне нужна такая же, как я. Она поможет, поймёт, согреет… Она нужна мне. А я нужна ей. Прошу…
— Нет! — Серый поймал мою руку. — Нет! Даже не думай!
— У меня нет выбора. Ни у кого из нас нет.
— У нас всегда есть выбор! Мы всё время выбирали неправильно, так не совершай ошибку снова! Позволь мне защитить тебя! Я знаю, ты сильная. Ты со всем справишься, но один раз, хотя бы один раз, анчутки тебя раздери, позволь мне быть сильным за тебя!
— Ты не можешь, — я стряхнула обхватившие мои плечи руки мужа, — не имеешь права защищать меня! Я не та, кого ты полюбил. Я никогда не смогу стать ею! Ты понял бы это слишком поздно. Ты был бы слишком упрям, чтобы признать. Мне пришлось уйти!
Мне пришлось уйти… Его любовь умирала бы медленно и мучительно, гнила бы глубоко в сердце. Серый не мог бы любить зверя. Не должен любить чудовище. Я больше не та, кого он знал. И никогда не смогу снова стать ею…
Он провёл по моей щеке холодными пальцами:
— Нет, ты именно та. Невыносимая, вредная и невероятно упрямая. Но ты изменишься. Ещё не раз. И я больше не стану тебе мешать. Я изменюсь вместе с тобой. Потому что это правильно, потому что это и есть семья. Отпусти её! — мужчина спокойно преклонил колено перед Богиней Смерти. — Я стану служить тебе! Дам всё, что ты хочешь!
Женщина и волчица могут истязать друг друга ещё очень долго. Хоть целую вечность. Но без меня. Огромный серый волк прошёл мимо сражающихся, как если бы их и не было, и остановился у самого тёмного уголка, где притаилась та, что когда-то звалась хозяйкой моего тела. Ткнулся носом в заплаканное лицо напуганной девочки и опустился рядом, делясь теплом. Он не уйдёт. Он — самый упрямый и несносный из всех мужчин, которых я когда-либо знала.
И я должна сохранить ему жизнь.
— Ты мне ещё спасибо скажешь, — прошептала я, прижимая его голову к животу. И ударила так сильно, как только могла. — Я иду с тобой, — развернулась я к Марене.
Холодно. Богиня, как же холодно! Как ты терпишь это? Вечно… Одна. Пустая. Замёрзшая. Тебе так хочется тепла. Хоть самую капельку… Ты искала так долго, бесконечно ждала, снова и снова тянулась к солнцу озябшими руками… Один раз за множество веков, единственный раз, тебе встретилась та, что не испугалась, но пожалела. Есть ли в целом свете ещё хоть кто-то, кто поймёт тебя? Я не смогу согреть тебя: меня так мало! Но я постараюсь, отдам весь свет, что ещё остался внутри и, может быть, тогда тебе станет чуточку легче.
— Довольно! — Агния, гордо выпрямившаяся, смотрела в точно такие же, как у неё, глаза: холодные, несчастные, молящие. — Я иду с тобой. Отпусти девочку.
— Ты ведь понимаешь, верно? Такая, как она, нужна тебе не меньше.
— Она нужна моему сыну. На этом свете должна быть хоть одна женщина, которая в силах его любить.
— Ты и так умираешь.
— Поверь, я очень живучая, — Агния ухватилась за древко стрелы, дёрнула, не проронив ни звука, лишь сильно, до скрипа, сжимая зубы, и откинула в сторону не сумевшее сломить её жало.
Возможно, Марена не приняла бы жертву. Возможно, забрала бы всех нас за то, что наглая девчонка попыталась её обмануть. Но разве Агния станет спорить?
Волчица отпихнула с дороги Радомира, крепко сжала моё плечо, склонилась над Берестом, заботливо придерживающим голову Любора:
— Мы ещё встретимся, любимый. Теперь-то уж точно. И, возможно, когда-нибудь сумеем друг друга простить.
Берест лишь прижал к шершавым губам холодеющие пальцы и отпустил, как отпускают присевшую погреться на плече бабочку.
— Мама…
— Я любила тебя, Ратувог. И тебя, и твоего отца. Если ты хотел спросить об этом.
А потом Агния обняла Смерть, как старую подругу. Вздохнула, спокойно и радостно.
И упала, чтобы никогда больше не подняться.
Богиня приняла жертву.
Может быть, кто-то из них сумеет отогреть своё ледяное сердце.
Я бросилась поднимать мужа. Ещё не раз он станет жаловаться, что родная жена его избивает. Прильнула к груди — погреться. Радомир, улучив момент, тоже присоединился к объятиям, не забыв одну руку опустить пониже моей спины.
Так бы и стояли долго-долго, кабы не завозился пришедший в себя городничий. Берест помог ему сесть, озабоченно осматривая окровавленную голову.
— Ну уж нет! — Серый приставил меч к шее человека, начавшего безумную войну.
Старый воевода ухватил остриё и пытался оттолкнуть, пока из-под пальцев не потекла кровь.
— Кто это, тятя? — Любор смотрел на нас совершенно искренними, детскими, ничего не понимающими глазами. Из уголка рта тонкой струйкой текла слюна. — Тятя, я их боюсь! Пошли лучше петушка вырежем! — взрослый мужик, словно трёхлетка, попытался влезть на руки к тому, кого ныне считал отцом.
— Сегодня прозвучало слишком много молитв, — глухо произнёс воевода, — если тебе нужно забрать жизнь, я пойму. Но, если ты отпустишь нас, клянусь, что больше никогда не увидишь.
Серый шумно выдохнул. Поверженные, сломленные, ждали своей участи два воина, уничтожившие его семью. Лишившие его дома. И, если убить их сейчас, возможно, всё закончится.
А может быть, начнётся заново.
— Пускай это действительно будет «никогда», — Серый аккуратно положил меч на землю.
Берест помог подняться хнычущему новорождённому, пообещав вырезать из дерева самых замысловатых животных, каких тот только придумает, с благодарностью снизу-вверх взглянул на оборотня:
— В столице больше нет городничего. Этот город давно должен был стать твоим. Я готов привести тебя как победителя.
Серый молчал.
— А стае нужен новый вожак, — подсказал Радомир. — Разве это не то, чего ты так хотел?
— Да пошли вы все! — по-мальчишески усмехнулся Серый. — Я хочу домой. Как думаешь, Фрось, тёща меня в таком виде в дом впустит?
Я придирчиво осмотрела мужа: рваный, грязный, лохматый, в крови…
— Ещё и накормит, — подтвердила я.
— А чем у вас кормят-то? — встрял Радомир. — А стол красивые девки накрывают? Их, я помню, мно-о-о-го у вас водится!
— Мммме? — возмутилась Чернушка.
— Ой, да отстань ты! Ну ладно, не обижайся! Мало там красивых девок, мало! Все средней привлекательности. Некоторые даже с когтями. Но это ничего: я человек широких взглядов…
Мы ушли вместе. Не оглядываясь, не жалея и не собираясь возвращаться. Не то странная семья, не то стая.
Дорога извивалась и петляла, манила и обещала, что так просто наша сказка не закончится.
А высоко в небе почти по-весеннему светило солнце, напоминая, что после зимы всегда наступает весна.
КОНЕЦ