Глава 21. Мосты

— Что ты собираешься сделать?!

Радомир ковылял между нами, демонстративно заваливаясь то на мужнино плечо, то на моё. Причём, припадая на мою сторону, с завидным постоянством прихватывал за талию, а то и пониже, всякий раз рискуя снова схлопотать по носу от ревнивого волка.

— Перехватить Агнию по дороге в Городище и не пустить за ворота её оборотней.

— Оборотней, — рыжий, пытаясь успокоиться, бездумно погладил меня по плечу. Серый нахмурился, обошёл, поднырнул и встал на моё место, заменив тонкую девичью руку собственной жилистой. Радомир и не заметил, продолжая рассеянно водить ладонь вверх-вниз. — Ну конечно. Оборотней. Как же иначе?

Я бросила мимолётный взгляд на туго затянутую повыше его пояса ткань: не кровит ли опять?

— А то ты не догадался!

— Не то чтобы я об этом думал, — сознался купец. — Платить — платили. Встречали хорошо, провожали по-доброму.

— А сами втихомолку собирались перерезать всех жителей столицы, — закончила я, грубо поправляя норовящий распуститься узел на повязке.

Серый пробурчал:

— Так уж и всех…

— А то нет? — неужто спорить вздумал?

Волк тяжело вздохнул, в очередной раз убирая от меня шаловливые руки Радомира и молча показывая ему шиш:

— Вообще-то, с неё станется.

— Неужто все тамошние оборотни так людей ненавидят? Я ж с ними… Мы из одной чарки! По одним девкам! — Радомир умоляюще заглянул Серому в глаза, — ты ж хороший мужик, значит, и с ними договориться можно!

Я припомнила колючие глаза одинокой волчицы. Жестокой, несчастной, холодной… Нет, она не остановится ни перед чем. И если до сих пор все её волки не разбежались, поджав хвосты, они костьми лягут за вожака. Правда, и я не лыком шита. Есть, чем удивить разошедшихся вояк. Маренушкой примечена, Смертушкой отмечена. И супротив меня им не устоять. Вот только моим мужичкам этого знать не стоит. Пусть развлекаются, думают, обсуждают. А я уж потом по-своему решу. Когда время придёт.

Я нехотя оглянулась туда, где уже скрылись за деревьями родные Выселки. Выкуплю. Живота не пожалею, а выкуплю у страшной богини.

— Идёшь?

— Ты знаешь.

Конечно, знаю. Я заплачу. Дай только срок.

— Они не ненавидят людей, — Серый всматривался в заворачивающую за ёлки дорогу, осторожно принюхиваясь, — они слишком любят её. Она им ближе матери.

— Мать своё дитя не обидит, — уверенно топнул ногой и тут же скривился от боли Радомир.

Серый тихо усмехнулся. Не обидит. Только добра желает. Да, Агния именно такая. Вот только не спросит, нужно ли сыну то самое «добро». Как и он не спросил у Фроськи, когда пытался из волчицы снова слепить человека.

— Ты уверен, что мы успеем её перехватить? — я не сомневалась, что волчица не отступится, рано или поздно явится. Вот только появится ли тогда, когда это нужно мне? Не придётся ли ждать слишком долго?

— Она неплохо меня знает. И догадывается, что я захочу ей помешать. Успеем. Уверен, что успеем.

— Нам сейчас этому радоваться полагается? — Радомир недоумённо завертел головой.

Мы промолчали. Потому что и сами не знали.

Почему Толстый и Тонкий не сбежали на край света при первой же возможности, я так и не поняла. Но трясущиеся, как осиновый лист, меряющие ногами опушку вдоль и поперёк, не решающиеся ни разнуздать лошадей, ни позволить им отправиться знакомой дорогой в более безопасное место, они ждали нас. Даже на пяток вёрст не отъехали.

Обеспокоенно нарезающую круги Чернушку пришлось привязать верёвкой к оглобле, чтобы не помчалась спасать ненаглядного. Первой завидев любимца, — живого! — она задёргалась, едва не задохнувшись, завизжала, замотала головой и не успокоилась до тех пор, пока один из купцов не скинул с её шеи петлю, при этом с трудом уворачиваясь от рогов.

— Ба! Ребята! Я же вас того, — начал Радомир, ловя передние копыта, устремлённые ему в грудь. Словно на шею кинулась!

— Послал? — напомнил обиженный Тонкий.

— Так я ж для ускорения! Чтобы и вас ненароком не задело, чтобы к жёнам вернулись…

Толстый, зло спинав примёрзшую к колесу грязь, выругался едва слышно.

— Чего? — не понял рыжий.

— Говорю, остолоп ты безголовый! — купец не выдержал, раскраснелся, подбежал к рыжему, оттолкнул облизывающую и щекочущую бородой Чернушку, сжал его в объятьях едва не до хруста.

Я хотела разнимать: сейчас же окончательно раненого уморят!

— Эй, потише! Он и так едва стоит! — Серый подоспел первым.

— Сами бы лучше ноги уносили, — смущённо пробормотал Радомир, — сказал же: не вернусь, — весь товар ваш.

— Да что нам твой товар! — Тонкий, думая, что незаметно, утёр мокрые глаза.

— И ты иди сюда! — Толстый сграбастал и обнял Серого, — и ты, нескладёха, — и меня, раз уж такое дело.

Коза тёрлась мордой о ноги, меканьем напоминая, что именно она первой приметила спутников.

Оставшийся не у дел Тонкий тоже поспешил к нам, чтоб не думали, что он не волновался.

А я… А что я? Я, кажется, удивлялась. Волчица недовольно урчала: слишком много людей, запахов, слишком близко, но уже не пыталась со мной спорить.

— Значит, в Городище? — деловито уточнили братья.

Радомир кивнул, устраиваясь поудобнее, так, чтобы и самому складно, и Чернушку не согнать:

— Всё одно лучше, чем там, товар бы не сбыли. Так что, считай, и пути не меняли.

— А что там? — Толстый уже не ожидал ничего хорошего от незадавшегося путешествия.

— Там, — друг неуверенно взглянул на меня, на Серого, — там — приключение!

Братья горестно застонали.

* * *

Городище осталось прежним. Такие города всегда остаются прежними, хоть и меняются незримо с каждым новым восходом солнца: один булочник успевал разориться, потому как не углядел в муке крысиный помёт, на его место тут же приходил другой; разъевшиеся профессиональные нищие, уже не походящие на голодающих, заменялись на вызывающих большую жалость; женились, рожали, переезжали, бросали опостылевшую столицу или, напротив, рвались к толпе в надежде на лучшую жизнь… Люди были разные, а город — один и тот же.

У ворот, как всегда, лениво проверяли приезжих стражники, больше напоминающие ростовщиков, собирающих долги.

— Ты, ты! Куда лезешь? Не видишь, тут все своего часа ждут! — ругался маленький толстенький охранник. Ему приходилось смотреть на всех снизу вверх, что, само собой, злило лишь сильнее. — Ну-ка, покажь зубы! Покажь, сказал!

Серый покачал головой:

— Ничего не меняется…

— Как это ничего? — возмутился Радомир. — Неужто ты думаешь, что ваш надежда и опора не заимел нужных знакомств в столице? Нынче купцам без друзей никак. Есть у меня ключик и от этого замка.

Приятель подмигнул и выудил из-за пазухи сверкающую под холодным солнцем монету. Знай охранники, сколько таких же припрятано у купцов за голенищами сапог, под подкладками сумок и в хитрых поясных кармашках, нипочём бы не пропустили, пока не вытрясли бы всё до гроша. А то как же? Целых пять человек, к тому же, с козой! По серебрушке с каждого за въезд! Купцы? Торговать приехали? По две! Один явно ранен? Стало быть, на руку не чист. Три серебрушки! Две телеги, набитые подпорченными, но всё ещё лучшими в городе шкурами? Да тут золотая жила, не иначе!

И это в случае, если нам очень-очень повезёт, и никто из дознавателей не окажется настолько умён, чтобы распознать оборотней. Тогда хоть сразу в петлю.

— Эй, друг! — Радомир натянул на лицо улыбку заместо страдальческой гримасы, точно и не мучает его язва, и, не стесняясь, растолкал народ и хлопнул по спине толстячка, с особым тщанием осматривающего беззубую старуху на предмет клыков или, что куда лучше, лишней монеты. — Сколько лет, сколько зим?! Ты, я смотрю, большим человеком стал!

Охранник сморщился, изо всех сил стараясь припомнить имя приятеля, но обошёлся и без него:

— А то! Или ты думал, мне до старости суждено грязные подворотни проверять? Вот, нынче тут.

— Уж не заместо ли Береста тебя поставили? Не видать его, — рыжий сделал вид, что, чтобы заглянуть коротышке за плечо, нужно привстать на цыпочки.

— Берест вконец сдал. Его разве по харчевням теперь искать, — толстячок попытался скрестить руки на груди, но получилось только поверх живота. Всем своим видом он показывал, что на месте Береста нипочём бы не упустил столь хлебную должность.

— Зря он так, конечно, зря. Но что уж, — Радомир аккуратно отвёл собеседника в сторонку и понизил голос. Теперь разве что мы с Серым могли расслышать, о чём они беседуют. Остальные стражники не решались окликнуть отошедших, но и нас не пропускали. Недовольно оглядывали честные лица и широкие улыбки, а обыскивать-допрашивать не спешили.

А хитрец между тем продолжал своё дело:

— Я тебе так скажу: коли, как у тебя, голова на плечах, без заработка не останешься. Вот, к примеру, монета. Золотая, — лицо стражника озарило понимание. Теперь-то он знал, что не зря лясы точит с похожим на лиса мужиком. — Я ж могу её тебе за просто так отдать, верно?

— Верно, — осторожно подтвердил коротышка.

— А ты точно так же можешь хорошего друга впустить в город без лишней мзды, так? Ведь одна монета лично тебе — это куда лучше, чем десять, но в казну, ага?

— Ага, — стражник заворожённо смотрел, как сверкающий кругляшок исчезает в его кошеле, и только когда тот окончательно спрятался, очнулся: — И правда, что это я, любезный? Проходи, не жалко. Купцы в Городище всегда желанные гости.

Радомир напоследок обнял «приятеля» и, не теряя времени даром, забрался в телегу, нырнувшую в ворота сразу после того, как толстячок согласно кивнул остальным завистливо вздыхающим сторожам.

— Ты ж сто лет в столице не был, — заметил Тонкий, — откуда стражника знаешь?

— А я его и не знаю, — легко сознался рыжий, — Береста вот знал. Хороший мужик, надо б его отыскать. Но золотая монета — она, знаешь ли, способствует завязыванию дружбы.

Нет, всё-таки с купцами путешествовать — это не на своих двоих. И в город пустили без допросов и придирок. Даже не пришлось следить, чтобы ненароком не напугать какую зверюшку: шарахнулась бы от волчьего духа — и считай прямиком в темницу нас отправила. А так часть-другая, и мы уже за неприступными стенами. Никто и подумать ничего не успел, даже не возмутились, что без очереди влезли.

А какой постоялый двор! Не чета тем, что могли в прошлый раз позволить себе мы с мужем. Небольшой, сразу видно, не каждого гостя здесь ждут, не всякому найдётся место, зато высокий — словно три избы на дружке стоят! Терем, а не дом! С резной дверью, украшенной хитрой вязью. Не иначе ветви переплелись и испуганно замерли при виде ножа искусного мастера.

У входа нас словила дородная румяная красавица, сразу сообразившая, что угождать по первой нужно Радомиру, потому как и деньгами распоряжается он (ну, и просто симпатичный). Подставила под шлепок круглую попку, похихикала, многозначительно подмигивая, отрядила мальчонку почистить да покормить измученных, почти два дня шедших без отдыха, лошадей, и отвела дорогих (хитрец сразу сунул девке монетку за сообразительность) гостей за дальний неприметный столик.

— И козочке хлеба! — купец ласково почесал ревниво прихватившую его губами за рукав подругу между рогами. Ни на миг с ней теперь не расставался. Смешно сказать, до кустов ходили в месте!

Добрые люди вовсе животину бы в дом не пустили, но Радомир не пожалел приплатить, с честными глазами заявив, что это его заколдованная сестрица. Хозяин двора почесал в затылке, подумал, но решил, что с теми, кто платит, спорить вредно для здоровья: узнавшая об упущенной прибыли жена и прихватом огреть может. Разрешил.

Чернушка скосила жёлтый глаз на сдобную красавицу и проникновенно заблеяла: вот тебе, разлучница! По заду он кого угодно хлопнуть может, а кормит токмо меня!

— Вот так приключения надо приключать! — рыжий скормил козе мякиш и наконец блаженно вытянул ноги. Опрокинул залпом полкружки пива, что притащила подавальщица, обойдя Чернушку по широкой дуге.

Мы с мужем недоумённо переглянулись. Купцам бы дрожать от страха, наперво, добравшись до людей, от нас подальше держаться. А они ничего, смеются, пиво хлещут, гороховой кашей с томлёной свининкой заедают да облизываются. Тонкий и Толстый хоть помалкивают, понимая, что не им геройствовать, а Радомир знай веселится и строит планы:

— Нам сейчас главное надо вашу оборотницу в город не пустить, правильно я говорю? — большая деревянная ложка черканула между жирным кусем мяса и зеленоватой горкой. — Есть у меня знакомцы, которым под силу такое устроить. Попросить, конечно, хорошо придётся, но договоримся. Сыскать бы его только…

— А сами отсидимся за воротами? — с надеждой булькнул в кружку Тонкий.

— А то ещё как-то можно? — здоровенный ломоть румяного хлеба мелькнул и скрылся во рту Толстого. — Чего мы супротив оборотней?

Радомир откинулся на стуле назад, опасно закачавшись на задних ножках:

— Раньше тебя это не пугало.

— Раньше я не знал, что они меня сожрать могут!

— Да чего они там могут?!

— Можем, — влезла я.

— Ещё как! — подтвердил Серый.

Толстый округлил глаза и повёл в нашу сторону ладонью: могут, дескать, чего споришь?

Чернушка показала над столом рога, ненавязчиво намекая, что кого-кого, а Радомира мы точно не обидим.

— Стало быть, носу не кажем? — решил всё-таки уточнить Тонкий, с надеждой выныривая из не по размеру крупного для его тощей ручонки сосуда.

Серый задумчиво размазывал кашу по краям тарелки, смешивая с мясными кусочками:

— Вы — не кажете. А мне придётся выглянуть.

Я кашлянула. Муж точно и не заметил, увлечённый игрой. Я кашлянула снова — молчок.

— Нам придётся, — докончила я, пнув его под столом, чтоб не решал за двоих.

— Ай! — подскочил Радомир. — Чего дерёшься?

Коза под столом мстительно куснула обидчицу за колено.

Волк долго внимательно смотрел на меня, потом передёрнул плечами и до обидного равнодушно поправился:

— Нам придётся.

— И что ж вы супротив целой стаи сделаете? — нахмурился Толстый, наполняя кружки пивом по второму кругу.

— Найдём что, — я опрокинула свою, пока в остальные не налили, и подставила снова. Во рту второй день сушило, а голова нет-нет, да кружилась. Вот уж бьёт, значит любит! Я Серому припомню его спасительную оплеуху!

Уж не знаю, что там муж задумал, а мне точно есть, с каким подарком идти в гости к любимой свекрови. Не сунулся бы только зазноба под горячую руку, а остальных не жалко.

Волчица недовольно заурчала: ей не нравилось то, что я собиралась сделать. Но какой у нас выбор?

— Я не пущу её к людям, — Серый решил, что напряжённая тишина возникла из-за общего испуга: совладает ли молодой волк с жестокой матерью?

Я в этом очень сомневалась. Он, кажется, тоже. Но всё одно не отступался. Храбрый и дурной. Совершенно неисправимый. Знает, что снова останется ни с чем, проиграет, хорошо, если не помрёт, а всё одно упрямо идёт, не сворачивает. И за что полюбила? Уж не за то ли, что всегда стоял на своём?

Хорошо бы и его от беды огородить. Мало ли, кого Смерть заберёт, когда устанет ждать? Не нужно, чтобы он был рядом.

Волчица показала зубы: себя спасай, пустоголовая, не думай о других!

Я припомнила звенящую тишину, вырывающуюся из губ матери.

О себе и думаю! Семья — это я и есть. Кто я без них? Одинокая холодная и жестокая? Как Чёрная богиня?

Не бывать этому!

Если же не станет тех, других… Тех, кто не моя семья… Если снесёт Городище, проглотит стаю… Что ж, они мне — никто.

Волчица заинтересованно наклонила голову.

А женщина безрадостно завыла, словно теряла нечто важное и дорогое.

Радомир — вот уж обрадовался важному делу! — убежал, едва приговорив ужин. Взял с нас слово, что шагу за ворота не сделаем, пока он с вестями не явится. Дал указания встретившей нас улыбчивой девке и был таков.

Чернушка, ясное дело, увязалась следом. Один раз уже выпустила из вида! Будет! Но рыжий не спорил, погладил по шее, сказал «ай-да народ спасать, сестрица» и скрылся в лучах заходящего солнца, словно витязь.

Закрыть ворота огромного торгового города? Самой столицы? Непростая задачка. Но, кажется, этому лису всё по плечу. А и не справится — невелика беда. По крайней мере, для меня. Моя задача — спасти всего две шкуры.

Я с тоской посмотрела на приоткрытую сквозняком дверь, за которой только что скрылся…друг. Да, рыжий, чтоб его, взаправду стал другом.

Ладно, три шкуры.

Я снова подставила кружку под пиво. Задира-Толстый наполнял их с охотой, заливая страх. Передала порцию дрожащему Тонкому. Сидят. Не бегут.

Так и быть, их тоже спасу. Но на том и закончим.

Под негодующие вопли мужиков я подхватила кувшин (уже третий, хватит им!) с остатками пива и подозвала подавальщицу. Путь покажет, где здесь добрые люди ноги вытягивают. Пока есть время, надобно сил набраться. Девка с готовностью проводила по лесенке наверх и устроила в просторной светлой комнате. Жила бы и жила в такой! Жаль, недолго радоваться.

За окном совершенно неправильно гудели улицы. Толкотня, суета, зазывающие в допоздна открытые лавочки торговцы, спешащие по домам или подальше от сварливых жён и доставучих детей работяги… Не сравнятся со рвущим горло петухом, скребущимся, цепляющимся за нагретые солнцем брёвна котом: вот сейчас, ещё долечка, и он словит голосистую птицу! А ещё запах. Тут тоже вкусный: горячим маслом, мясом, хлебом. Всё правильно. Но не так. Должно пахнуть печевом…тем самым. Родным. Как дома. Вот тогда можно быть счастливой.

И я буду. Обязательно. Я и Серый. Осталось совсем немного. Сделать последнее, самое важное — выжить. И тогда мы снова станем счастливы. Я научусь быть счастливой заново. Вместе с волчицей. Не просыпаясь от кошмаров, не надеясь углядеть за каждым поворотом тех, кого уже никогда не увижу, не виня себя в том, за что уже не попросить прощения.

Волчица металась. Ей не нравилось чувствовать боль. Она боролась с женщиной, мечтающей о простом семейном счастье, не желающей ни убивать, ни охотиться.

Одна требовала спасти свою жизнь. Откупиться, защититься — и будь что будет со всеми остальными.

Другая царапала невидимую стену, рвалась наружу, умоляя спасти тех, кто сам не в силах за себя постоять.

И ни одна не могла одержать верх.

— Фро-о-ося!

Если Серый надеялся застать меня врасплох, он сильно ошибался. Я прекрасно видела, как узкая полоска света увеличилась, как прошмыгнула по ней быстрая тень; слышала, как тихонько, словно лапы по траве, прошуршали по полу сапоги; и конечно, внимательно наблюдала из-под опущенных ресниц, как муж залезает в кровать и нависает в пяди от моего лица, разглядывая, точно впервые увидел.

Я подцепила его ногу своей, дёрнула, перекатилась и оказалась сверху:

— Ты правда думал, что я тебя не замечу?

— Неа, — легкомысленно мотнул головой волк, — а ты правда думала, что меня достаточно один раз бросить, чтобы я отстал?

— Видимо, нет.

— Точно нет!

Я уселась верхом, а подумав, и вовсе легла сверху. Хорошо! И пахнет вкусно. Так, как должен пахнуть муж, — спокойствием. Как же мне его не хватало! И спокойствия, и мужа. Не знаю, чего больше.

Серый зарылся ладонями мне в волосы, распуская косу, переплетая её снова надвое. Вот уж точно упрямец!

— Ещё бы ногу мне пометил, чтоб все знали, что мужняя.

— Не искушай, — пригрозил он, пропуская пряди между пальцами. — И сознавайся, чего удумала?

Я попыталась возмущённо отстраниться, но он удержал, не дав с места двинуться. Ещё и ногу сверху закинул для верности.

— Всё хорошо. Не хочу говорить об этом.

— Душа моя, я, конечно, не семи пядей во лбу, но даже мне достаточно одного раза, чтобы запомнить: если ты не хочешь говорить — это не к добру. Что случилось в Выселках? Это ведь… Это ведь была…

— Марена, — кивнула я.

— Дела… — протянул Серый. — Это вообще нормально или мы просто с ума сошли?

— Засомневался оборотень? — не удержалась уколоть я.

— Тоже верно. Но как-то это всё…

— Невозможно.

— Невозможно. И нехорошо. Чего она хотела? Она ведь искала что-то.

— Искала.

— Нашла?

Я засомневалась. Нашла, но пока не добралась. И мужу об этом знать необязательно.

— Понятия не имею, — соврала я.

Серый вздохнул:

— И я не знаю. Когда я её впервые увидел, почувствовал, что ей кто-то нужен, что она ищет и ждёт, что она…

— Одинока?

— Жестока. И очень голодна. Повезло, что кровь Радомира её отпугнула.

— Как и в прошлый раз.

— Может нам того, — Серый заговорщицки подмигнул, — провести рыжего вокруг Выселок и по носу бить время от времени? Тогда точно деревню огородим.

— А тебе лишь бы ему физиономию разукрасить!

— А чего он?! — насупился муж.

Я рассмеялась: если бы всё было так просто!

— Лучше скажи, что мы будем делать с Агнией? — надо Серому зубы заговорить, а то ведь не отстанет, начнёт пытать и допрашивать. А я и сама не знаю, удастся ли провернуть то, что задумала.

Волк нахмурил брови, став на мгновение похожим на того мудрого старца, каким мог бы стать через сорок зим:

— Когда ворота закроют, я останусь снаружи. Вы будете в безопасности, а я…

— Попытаешься переубедить стаю и уговорить никого не убивать? — я фыркнула. Не отступятся ведь.

Оборотень хмуро мотнул головой:

— Я брошу ей вызов. Если она так хотела доказать, что всё, что принадлежит ей, — моё по праву рождения, я соглашусь. И стая послушает того, кто победит.

— Или порвёт на части зазнавшегося серого волчонка, посягнувшего на их вожака.

— Тоже может быть.

Радомир всё не возвращался. Да и не ждали его рано: непростую задачку на себя взял. А нам уже очень давно нужен отдых. Серый уснул, свернувшись калачиком. Я невольно залюбовалась, но и позавидовала: готовится мало не к смертному бою, а спит, как младенец. Вот и пусть спит. Пусть не тревожится, не знает, что задумала его непутёвая жена. А если получится, ещё спасибо скажет. Огреть бы по темечку для верности, чтобы следом не увязался. За мной как раз один хороший удар остался! Пожалела. Пусть спит.

А сама между тем тихонько спустилась и выскочила на улицу, вдыхая морозный, полный ожидания зимы воздух. Небо затягивали тёмные тучи, чая не то согреть землю от стужи, не то окончательно охолонить снегопадом. Хорошо бы и меня не замело вместе с той землёй.

Я решительно и торопливо двинулась по плотно застроенным улочкам. Благо, остановились в самой серёдке — не заблужусь, выбираясь из города. Я оставила позади мирно почивающие, не ведающие нависшей опасности домики, дощатую мостовую, похороненную под остатками дневного пиршества: обломков сахарных крендельков, растоптанной свежей редьки, странных заморских ярко-красных не то ягод, не то овощей, что пытались впихнуть всем и каждому бойкие торговцы. За спиной остались матери и дети, хорошие и не очень мужья, продажные девки и склочные старухи… Все они мирно спали. И все хотели жить.

Если мне повезёт… Если мне очень-очень повезёт, утром они проснутся и не узнают, какая беда прошла стороной.

Я легко обошла дремавших на посту сторожей и, запуская когти глубоко в деревянную плоть ворот, перебралась на другую сторону.

Тем вечером у Радомира тоже хватало забот. Найти иголку в стоге сена проще, чем отыскать пьянчугу в столице. Да не какого-нибудь, а того единственного, который мог помочь добраться до самого Любора и убедить того рискнуть прибылью в казне ради безопасности жителей.

— Берест. Да, который бывший воевода, — объяснял он фигуркам в тёмных плащах, которые, как известно, за нужную сумму найдут кого угодно. А за другую нужную сумму оставят кого угодно без головы, — да, тот, что спился, — с горечью соглашался рыжий.

Чернушка крутилась неподалёку. Так, чтобы подозрительные собеседники сразу понимали, что при такой охране с Радомиром шутки плохи, но ещё и так, чтобы, если что, и сам рыжий пришёл ей на помощь.

Пришлось обойти не одну таверну из тех, где когда-то любили сиживать купец и вояка. Берест, хоть и сильно старше Радомира и годился ему если не в отцы, то хотя бы в дядьки, мужиком был доброжелательным и словоохотливым. Правда, скажи кому из дружины городничего, что строгий воевода с радостью заливается брагой да подпевает похабным песням, те бы нипочём не поверили. А если бы и поверили, то лишь пожали плечами: каждый волен отдыхать, как ему вздумается; а Береста осуждать — чревато. Не поколотит, нет, но посадить голым задом в муравейник вполне может.

Но то раньше.

С лета что-то поменялось.

Поджарый, крепкий, как породистый скакун, давний друг постарел и осунулся. Стало видно, что он немолод, что прошёл куда больше, чем шёпотом рассказывал молодому другу, когда в харчевнях почти никого не оставалось, а последние тусклые лучинки нарочно подносили поближе к заставленному пустыми чарками столу. От тех историй у Радомира бежали мурашки по коже: и от страха, и от странного, заставляющего немедленно вскакивать и искать приключений чувства. Он по-хорошему завидовал рассказчику, но прекрасно понимал, что, хоть и не обижен силой и ловкостью, никогда не наберётся достаточно храбрости и лихачества, чтобы пойти по его стопам.

Но истории купец слушал, ловя каждое слово. Всякий раз, проезжая столицу, старался выделить вечерок на посиделки. А потом, когда поздно возвращался на постоялый двор, прямо в грязных портянках заваливался на кровать и представлял, что герой всех услышанных историй — не старый опытный воин, а молодой, широкоплечий рыжий смельчак.

Чернушка заинтересовалась лежащим первой. Подошла, сунулась поискать чего вкусного и отпрянула, принюхавшись.

Валявшийся под стеной (мог бы и в грязи, кабы не заморозки), спрятавший озябшие руки в засаленные рукава когда-то очень дорогого шитого на заказ кафтана, воняющий самой дешёвой брагой, которую не станет подавать ни одно уважающее себя заведение, человек не мог быть Берестом.

Но это был именно он.

— Вот тебе твой красавец, — фигура в тёмном плаще пнула носком сапога лежавшего. Мужчина выругался, обдав купца новой волной запахов. Раньше в вечер загула Берест пах хорошим вином и ароматным маслом, которое использовали продажные, но небедно живущие девки. Нынешний аромат оказался…несколько иным.

Радомир, не глядя, протянул провожатому монету.

— И за молчание, — подсказала фигура.

Чернушка сразу навострила рога, решив, что провожатый потребовал лишнее.

— Ить, какая! — восхитился ищейка. — Продашь?

Купец хотел пригрозить, что отдаст бесплатно, ещё и приплатит, если рогатую точно не вернут, и добавить, что уж точно не собирался делась с пьяным что-либо, о чём стоило бы молчать, но махнул рукой и сунул золотой. Фигура издевательски поклонилась и растворилась в только начавшейся ночи: ей предстояло совершить ещё немало выгодных сделок.

— Эх, друг, как же тебя так? — Радомир, стараясь не дышать, поднапрягся и попытался поставить Береста на ноги. Или хотя бы посадить. В крайнем случае — разбудить.

Не получилось ни того, ни другого, ни третьего.

— Ы-у-а-и! Ыш! — чётко выговорил лежащий и наугад лягнул ногой.

Купец легко увернулся и хотел пнуть в ответ, но, памятуя, насколько старый вояка скор на расправу, не рискнул.

— Куда ты меня послал?! — перевёл рыжий. — Да сам ты! Ах так?!

Радомир, позабыв, кто тут воин, а кто — завистливый юнец, отбежал до маленького колодца, набрал пригоршню ледяной воды и выплеснул в лицо забулдыге. Коза в поддержку обронила несколько шариков из-под хвоста.

— Ну-ка вставай, пропойца! Ты себя видел? На кого похож, воевода?!

— Радомир, ты?! — Берест проморгался, растёр мозолистой ладонью мигом порозовевшее лицо.

— Нет! Смерть твоя пришла! А чтобы не слишком тебя радовать, мой облик приняла!

— Мммме!

— Чур меня! — перепугался несчастный рогатого видения, но, сообразив, что то не спешит корчить рожи и пускаться в пляс, как примерещилось с вечера, успокоился. — Ну точно ты! Какими судьбами?!

Берест протянул было руки облапить приятеля, но тут же смутился, осознав, в каком положении оказался, с трудом, опираясь на стену, поднялся и принялся смущённо отряхиваться, разумеется, не делая лучше.

— Да вот, по старому другу соскучился, — Радомир поучаствовал в процессе и снял со спины собеседника прилипшее гнилое яблоко.

— А я тут, — развёл руками Берест.

— Да я вижу. Как угораздило тебя?

— А ты поднеси чарку, — расскажу, — привычно предложил бывший вояка.

— Нет уж, будет. Пошли-ка в порядок тебя приведём.

Берест горько усмехнулся:

— Куда? Я ныне в общинную избу не вхож. Бросил я дружину.

— Да хоть куда! Но чтоб в грязи я тебя боле не видел!

Привести пропойцу в порядок оказалось не такой уж простой задачей. И не потому, что постоялые дворы столицы отказывались принимать припозднившихся гостей, а потому, что почти в каждом уже зареклись иметь дело с Берестом.

— Неужто ты за три месяца всем насолить успел?! — дивился купец.

— Кому насолить, кому задолжать по забывчивости, кому морду набить, — мужик покачивался на нетвёрдых ногах и терпеливо наблюдал, как раз за разом перед носом его друга захлопывали двери, не давая даже сказать, что деньги у Береста (ну ладно, у его спутника) есть и вести он себя будет хорошо. По крайней мере, постарается.

Радомир уж собирался тащиться через полгорода ко двору, где остались спутники, но гостеприимное заведение нашлось раньше. Точнее, оно стало таковым, когда выглянувшая старушка с маленькими влажными глазками наткнулась взглядом на золотую монету. Не разбирая, кто там, она протянула ручку, но рыжий отдёрнул заманчиво поблескивающий кругляшок:

— Деньги — есть, — заявил он, внимательно оглядывая хозяйку не внушающего доверия, но всё ж таки приличного заведения.

— Ну так, значит, рады вам, — буркнула старушка, внимательно следя, чтобы монетка не исчезла из виду.

— Так значит, вот этого мне в порядок приведи, — в тон ей ответил купец.

Судя по поджатым сухим губам, хозяйка сразу узнала гостя. Но разве кто может устоять перед говорливым лисом с тугим кошелём? К тому же, завидев козочку, старуха переменилась в лице. Оно и Чернушка расстаралась, польщённая восторженным взглядом: медленно прошла туда-сюда между столиками, высоко задирая хвост, по-лебяжьи изогнула шею, почесала рогом хребет, только что танец не сплясала, превращая настороженную бабку в улыбчивую бабулечку.

— Красавица! Что ж за ирод тебя посередь ночи из дома вытащил?! — уголки тонких сухих губ тут же поползли вверх, руки сами тянулись погладить смоляную шерсть, выбрать затерявшиеся колючки. — Иди сюда, милая! Иди, угощу! Можно? — заискивающе поинтересовалась у владельца животины старушка.

Купец сделал вид, что согласился на великое одолжение, но и про друга напомнить не забыл.

Пока козочка наслаждалась заботой и разносолами, бывшего воеводу отмывали, причёсывали и переодевали. Справились только к утру. Солнце всходить не спешило, но волноваться о том, что городничий не примет посетителей из-за позднего часа, уже не приходилось. Теперь, если и не примет, то лишь из-за рани.

Радомир и перекусить успел, и выпить, многозначительно отодвинув вино подальше от Береста, и даже вздремнуть. Зато, когда взглянул на свежего и бодрого, хоть и слегка отёкшего друга, остался невероятно доволен.

— Совсем другое дело же! А?

Берест пожал плечами. Благодарности он не чувствовал. Радомир сделал так, как считал нужным, но, как только он уедет, всё снова станет по-прежнему. Потому что нет смысла что-то менять. Однако на жареные яйца с колбасками он накинулся с превеликим удовольствием. Сразу бы так!

— Друг мой! — торжественно начал купец. — Я безмерно рад тебя видеть, но должен признать, что нашу встречу омрачает беда, надвигающаяся на Городище…

— Да пусть хоть в Навь провалится! — Берест от злости прикусил язык, вполголоса вспомнил мать, но уплетать завтрак не перестал.

— Берест, — мигом посерьёзнел Радомир, — я понимаю, что ты сейчас решишь, что я пытаюсь тебя использовать, но мне очень нужна помощь.

Тот даже не удивился. Потянулся к кувшину с вином, но, когда купец решительно его отодвинул, равнодушно хмыкнул и с удовольствием осушил кружку молока.

— Меня все пытались использовать. Не ты первый; не ты последний. Что надо?

Радомир перевёл дух. Обиды и ссоры не ожидается. Уже хорошо.

— Мне нужно попасть к Любору. Прямо сейчас. Это вопрос жизни и смерти.

— Тебе девку уложить — вопрос жизни и смерти.

Охальник задумался. Вообще-то, тут приятель прав.

— Я серьёзно. От этого зависит безопасность города.

— Плевать я хотел, — Берест медленно вытер жирные пальцы о новенький, куда менее дорогой, но зато чистый и выглаженный кафтан.

— И жизнь моих друзей. И… моя, — помедлив, закончил купец.

Воевода смерил друга взглядом. Скрестил руки на груди и долго молчал. Радомир даже решил, что он сейчас закроет глаза и свалится со скамьи от усталости.

— Идём, — воин встал, едва не опрокинув неудобный стол, и так быстро вышел в предрассветный мрак, что Радомир едва успел свистнуть, привлекая внимание клюющей носом хозяйки, и бросить ей обещанную монету.

Чернушка, мигом забыв о благодетельнице, потрусила следом.

Воевода постучал в ворота общинного двора так уверенно, словно только вчера оттуда вышел и возвращался хозяином.

— Кто там? — послышался неуверенный тонкий голосок.

— И это — защитники города? — усмехнулся старый солдат. — Ты бы ещё в будку к псу спрятался, чтоб не обидел кто. Живо отворяй!

Чернушка тоже пожелала участвовать в игре: цокнула копытом по доскам и вопросительно уставилась на Радомира: твой черёд!

Молодой испуганный парнишка, узнав голос, забегал туда-сюда вдоль частокола, путаясь и звеня кольчугой, которую, разумеется, и не подумал надеть: мало ли, что там по уставу! Неудобно же! Приоткрыл воротца на половину локтя и, прежде, чем успел спросить, какими судьбами здесь добровольно бросивший службу воевода, отлетел назад от мощного пинка по дверям.

— Зззззащитнички, — прошипел Берест. — Любор где обычно?

Мальчишка испуганно кивнул и открыл рот, но воевода уже потерял к нему интерес.

Городничий взаправду оказался «где обычно»: ещё до рассвета встал и начищал без того сверкающий любимый меч, что не доверял никому брать в руки.

Берест распахнул дверь и замер на пороге, придирчиво оглядывая того, кого любил, как родного сына.

— Ты бы ещё гвоздём по острию повозил, — недовольно пробурчал он, — ровнее точило веди.

Любор поднял на вошедших холодные пустые глаза. Совершенно мёртвые, колючие, затягивающие пустотой туда, откуда нет возврата:

— Не ждал. Зачем пожаловал? — и продолжил точить меч так же, как прежде.

— У друга дело к тебе. Важное.

— Пусть записывается в просители. Как все.

Берест прерывисто, точно с трудом пробирался через болото, подошёл и сел рядом, протягивая руку к мечу — показать, как надо:

— Если он говорит, что важное, — значит важное. Ты когда-то прислушивался ко мне. Прислушайся и сейчас. В память о былых временах.

Любор отдёрнул меч, но всё-таки взглянул на боящегося проронить слово Радомира ещё раз:

— Что у тебя?

Перепуганный купец выпалил быстрее, чем сумел сообразить, что готовил длинную проникновенную речь, что смогла бы убедить и мёртвого:

— Нельзя открывать сегодня ворота! Надо выставить стражу и держать оборону!

Чернушка пискнула и спряталась за спину верного защитника, почуяв бурю.

— С чего это? — Любор старался казаться равнодушным, но в его глазах на миг отразился алый блеск камня из рукояти меча. И блеск этот пугал так, что хотелось упасть на землю и забиться, умоляя не трогать.

— Оборотни! — Радомир ляпнул то, что держал в голове с самого начала, и сразу пожалел. Оборотни? Да его сейчас взашей вытолкают! И Берест наподдаст для верности! Никто же не поверит…

Но городничий изменился в лице и, не говоря больше ни слова, едва ли не бегом помчал к общинной избе.

Одного не заметил Радомир, когда Любор, отталкивая его с дороги, сверкал глазами так, как не умел даже самый жестокий зверь. Он не заметил, что Берест подскочил к другу и замахнулся, готовясь сильно и крепко ударить в лицо:

— Зачем?! Зачем?! — безнадёжно, как полоумный, повторял он, не решаясь опустить кулак. — Дурень! — не выдержал, схватился за голову и сполз по стене.

— Прости! Ляпнул лишнего! Не ожидал, переволновался… Можно мне ещё раз с ним поговорить? Я объясню, чтобы без оборотней…

— Идиот! — Берест бессильно пнул скамью. — Именно оборотни ему и нужны!

— Но Агния бы иначе всех положила, — безнадёжно захныкал рыжий, ища поддержки у ничего не понимающей Чернушки.

— Агния?.. — с лица старого воина словно стёрли десять зим, словно умыли холодной росой. Но то лишь на миг. Тень гнева и ужаса тут же вернулась на морщинистый лоб. — Идём! Что сидишь?! Бегом!!!

— Куда?!

— Спасать мою волчицу.