Глава 20. Курган

Деревня стояла на том же месте.

С теми же чуть покосившимися от времени домиками, с той же пыльной дорогой, с теми же никому особо не нужными, но всё равно старательно пропалываемыми (а что иначе соседи скажут?) огородиками. По дворам сновали упитанные, довольные жизнью коты; на крылечках восседали в кучах свежесобранного урожая хозяюшки. Дети, которых в деревнях с каждым годом всё меньше, бегали по перекопанным грядкам, гоняя ворон и, когда попадались, унося ноги от строгих родителей: нечего притаптывать землю, весной не засеем!

И чего бежала? Только одежду порвала. Не щеголять же теперь по родным местам в чём мать родила? Эдакой сплетне слишком обрадуется бабка Бояна. Жирно ей будет. Пришлось стащить сушащуюся в ближайшем дворе понёву и рубаху к ней. Оказались велики — хоть вдвое заворачивайся, — но ничего, переживём.

Мимо промчали два светловолосых мальчонки: совершенно одинаковые, с льняными кудрями, но тёмными взрослыми бровями. Их лица излучали радость, а маленькие рты раскрывались в беззвучном хохоте, словно насмеялись вдоволь и могли только широко улыбаться; следом, добродушно их припугивая, широко шагала Заряна. Всё такая же красивая, румяная… Будто и не прошло… Сколько? Три года?

Красавица прошла мимо, не заметив, не узнав старую знакомую. Видимо, оказалась слишком занята мелюзгой. Но и мне недосуг с ней лясы точить. Я торопилась по знакомым тропкам, по лазам в заборах, через чужие дворы туда, где уже давно должна была появиться.

А что, если встречу по пути Гриньку?

Выйдет из-за угла, упрёт, как за ним водилось, руки в боки, скажет грубую гадость, чтобы и я едко ответила. А следом Петька: добродушный, высокий, широкоплечий… И живой.

Не встречу. Уже никого из них, пока сама не шагну в Навь. И, пожалуй, рада этому. Только бы не столкнуться с деревенским головой…

— Смотри, куда идёшь! — взбеленилась я.

Неужто обойти сложно?! Я поднялась и потёрла ушибленный зад — синяк останется! — поправила волосы, подтянула сползающую юбку и только тогда посмотрела, кто это меня сбил.

Глаша!

Тётка Серого, до сих пор, как в детстве, внушающая безотчётный страх намозоленными ручищами и наморщенным лбом, заставляющая прятать уши и давать стрекоча, как только появляется на другом конце улицы! Казавшаяся сейчас куда менее крупной, она всё равно заставляла соображать, не попалась ли я на какой урезине. Глаша, что-то неслышно приговаривая, собирала в обронённую корзину рассыпанные яблоки. Не остановилась, чтобы доступно объяснить, что это мне, а не ей, по сторонам смотреть надо, не завопила, что «ходють тут разные, добрым людям мешают!», не обрадовалась, в конце концов, давно не виденной соседке…

— Я случайно, — попыталась завести беседу я.

Тётка даже головы не подняла.

— Я говорю, случайно я! — я повысила голос, присела рядом, подавая укатившееся подальше наливное яблочко.

Будто и нет меня. Ни меня ни яблочка.

— Давно не приезжала — засмотрелась по сторонам, — я сунула руку под самый нос бабе.

Глаша, неслышно покряхтывая, подняла корзину, повесила на локоть и прошла мимо. Я не выдержала, ухватила за плечо и развернула к себе:

— Чего молчишь? Али не узнала?!

Тётка посмотрела сквозь меня, поправила накренившуюся корзину, покачала головой и пошевелила губами. Но ни звука не вырвалось из её рта.

Я бездумно поднесла яблоко к лицу и вдохнула. Не пахло.

И тут тишина накрыла. Петухи не пели; коты не мяукали; листья, из последних сил цепляющиеся за почти голые ветки, не шелестели; босые пятки не ухали не земле; люди открывали рты…

Но ни звука.

В ушах звенела тишина, а жители Выселок беззвучными тенями проходили мимо. Они здоровались, переговаривались, шутили и ругались, но где-то далеко. В другом мире. Там, где я не могла их услышать. Там, где меня и не было.

— Глаша!!! — я подбежала, зло ударила женщину по руке, вдругорядь сбивая плетёнку со сбором, замахала руками, шлёпнула по спине.

Тётка заозиралась, видать, решив, что ума лишилась, присела собрать обронённое.

Тишина.

Мама!

Я развернулась и понеслась к дому.

— Мама!!!

Настасья Гавриловна устроилась под берёзой на старой телогрейке и перебирала хрупкие опята.

Осторожно, чтобы не повредить шляпки, счищала маленьким ножом хвоинки с листьями, срезала чумазые корешки, где пропустила, бережно складывала в чугунок — потушить на радость мужу; всё одно ведь не дождётся зимы, чтобы съесть заготовки, как добрые люди.

Я с разбегу упала на колени, чувствуя, как сползает, оголяя спину рубаха, поймала маленькую, с чуть шершавой кожей, руку.

— Мама?

Она замерла на миг. Неужто увидела? Почувствовала?

Приподняла уголки губ, выдохнув два слова там, где я не могла их услышать, и вновь склонила голову.

Серый нашёл меня здесь же. Свернувшись калачиком, положив голову матери на колени, я горько рыдала, не пытаясь утереть лицо. Слёзы стекали в уши, капали на платок с разложенными остатками опят, оставляли на нём влажные разводы. А мама сидела тут же, нежно улыбаясь неслышным никому мыслям. Наверное, она скучала. Наверное, думала, что у меня всё хорошо…

— Фрося, пойдём отсюда, — муж приподнял меня за локти.

Я мигом осушила слёзы и зарычала:

— Не тронь, сказала!

Серому терпения не занимать. Иначе давно бы уже удавился с такой женой (или, скорее, меня удавил), поэтому только мирно склонил буйну голову и скрутил сопротивляющуюся бабу, заставляя идти чуть впереди:

— Всё хорошо, Фросенька, мы со всем разберёмся. Давай только за околицу выйдем сначала.

И так ласково, мерзавец, говорил, так осторожно подталкивал, делая вид, что я по своей воле двигаюсь, а не потому, что он мне руки едва ли не узлом завязал!

Вывернусь — горло перегрызу!

Отпустил, только когда петляющая меж изб узкая тропка сменилась перепаханным колёсами торговым трактом. Я тут же набросилась с кулаками, порываясь поколотить и вернуться к дому:

— Какое право ты имеешь?!..

— Фрося…

— Да как у тебя рука поднялась?!..

— Фросенька…

— Я сама могу за себя решать…

— Фроська, кусать тебя за левую пятку! — не выдержал Серый, — деревни на этом месте не было!

Я замерла с приподнятым и нацеленным куда следует коленом:

— Как — не было?

— Так! Вчера на месте Выселок было пепелище!

Я выглянула из-за мужниного плеча: покосившиеся домики, плешивые огороды, маленькие фигурки бывших соседей… Протёрла глаза. Нет, деревня определённо на месте.

— Я весь день бегал вокруг и вынюхивал: ни следа, ни обронённой сумы — ничего. Пепелище — есть, а следов — нет. Как сквозь землю провалились! А потом пошёл перехватить тебя. Ты же наверняка не прошла бы мимо. И не прошла ведь.

Я рассеянно взглянула на ладонь и сжала пальцы в кулак. А потом хорошенько заехала остолопу, за которого угораздило выскочить замуж, в челюсть:

— И ты решил, что лучше всего от меня это скрыть?

Придерживая подбородок рукой, оборотень дважды открыл и закрыл рот. Вроде, не сломала. А жаль.

— Я бы сказал, — ошалело прошамкал он, — потом. Позже. Когда отошли бы на безопасное расстояние.

Я сжала в кулак пальцы второй руки, а то первая саднила; Серый благоразумно отступил назад.

— Я понятия не имел, что деревня может вернуться! Но, если вернулась на чуть, придумаем, как вытащить её целиком из… из…

— С того света? — подсказала я. А и правда, словно между Явью и Навью застряла. Надолго ли?

— Эгей! Чего тут у вас?! — обоз едва поспел к шапочному разбору. Радомир обеспокоенно подгонял обоих возничих, а Толстый и Тонкий явно не хотели спешить, косились и переругивались с рыжим. Вот только их мнения никто не спрашивал.

Приятель велел остановить лошадей чуть поодаль, с наветренной стороны, неловко, морщась и чуть горбясь, спустился на землю и как мог скоро подошёл:

— Чего тут у вас? Замирились?

— Да!

— Нет! — ответили мы с мужем одновременно.

— Милые бранятся — только тешатся, — ухмыльнулся рыжий. — Уже солнце заходит. Возьмут нас на ночлег твои, Фрось?

— Нет! — в этот раз мы с Серым сошлись во мнениях.

— А что такого? — приятель обиженно надулся, — не съем я твою сестру, не бойся! Очень надо… Да ко мне любая баба на шею!..

— Кх-кх, — я ненавязчиво полюбовалась на мгновенно отросшие когти.

— Почти любая баба, — поправился друг, — сама вешается. Ты вон тоже передо мной нагишом скакала! Неспроста небось.

— Что делала? — вкрадчиво уточнил Серый.

— Нагишом… ой! — сообразил наконец болтун.

Я молча хлопнула себя ладонью по лбу. Интересно, когда товар сбывает, он тоже всем и каждому рассказывает, за сколько сам его взял?

Сейчас будет буря. И, скорее всего, муж мне голову оторвёт. Я подобралась, готовясь перекинуться и бежать, пока он не поостынет, чтобы потом с гордым видом сообщить, мол, считаю себя свободной женщиной: делаю что хочу. Но это потом. Когда оборотень сорвёт злость на ком-нибудь ещё.

Чернушка, остерегающаяся бросать поклажу на недобросовестных, с её точки зрения, купцов, возмутилась, завидев, что её любимца сейчас обижать начнут. Как так? Радомиру по шее, да не она?! Коза кубарем скатилась с воза и навострила рога аккурат пониже спины Серого. Волк — не волк… Потом разберёмся!

— Ммммммме!!!

Не ожидавший подобной наглости волк аж подскочил на месте, разозлившись пуще прежнего. Поймал защитницу за рог и подтянул ко мне:

— Подержи.

— И не подумаю, — я сложила руки на груди, трезво оценив боевой дух спутницы.

— Я подержу, — предложил Радомир и действительно прижал к бедру козью морду, покорно подставляя собственную под удар.

Оборотень сжал плечо Радомиру и по-дружески предложил:

— Отойдём?

У рыжего колени чуть подогнулись: всё-таки, рука у волка тяжёлая, хоть сам и поуже в плечах вдвое.

— Неееее. Темно уже. Страшно. Чего ходить? Лучше костерок развести да перекусить чего…

— А мы быстро, — пообещал Серый, захватывая второе плечо.

— Да я ничего такого не видел!

— Какого это такого ты не видел? — добродушный Серый нет-нет да сверкал глазами. Неужто муженёк тоже не побрезгует чужой кровушкой?

— Да на что там смотреть?! Не запомнил ничего!

— Как это не запомнил?! — возмутилась уже я. Руки сами собой потянулись к завязкам на рубахе — напомнить. А то ишь!

— Меня бить нельзя: без того битый! — раненый в доказательство задрал телогрейку. Я бы сразу и напала, но Серый же у нас из благородных: отпустил и только ревниво оттеснил языкастого подальше от супруги.

Уставших от ночёвок в лесах купцов с трудом удалось убедить, что в деревню лучше не ходить. Толстый и Тонкий явно побаивались сидеть в темноте с двумя жуткими оборотнями, зато Радомир радостно подтрунивал над обоими, обещая, что, если что, позволит сожрать себя первым. Дескать, его уже надрезали маленько.

Рыжий даже не поленился дохромать до ближайшего дома и помахать руками перед его жильцами, чтобы убедиться, правду ли ему сказали про деревню или насмехаются.

— Может, волчий недуг такой, что вас добрые люди не замечают? — предположил он. Зато вернувшись, слова против не сказал. Только показал братьям купцам на Выселки и покачал головой. А те и не пытались ни идти куда-то, ни проверять сказанное, ни даже что-то понимать.

— Ненормальные, — выдавил Толстый.

— С вами связываться — себе дороже, — поддакнул Тонкий.

— Зато не соскучишься, — подвёл итог Радомир. — Что делать-то станем?

Тонкий в ужасе выронил старательно прогреваемый гриб в костёр.

— Станем?!

— А то как же! Такое приключение на носу, а вы в кусты?

— Именно! — Толстый усиленно закивал. — Ты куда лезешь, друг? Мы купцы, а не ратники! Наше дело — шкурами торговать, а не… Что там с вашей деревней?

— Деревня-призрак! Ууууу! — рыжий склонился к огню и замахал руками, раздувая таинственную дымную пелену.

— Во-во, тем более. Ноги моей в ваших Выселках не будет!

— И моей! — подтвердил Тонкий.

Чернушка, ещё до сумерек добравшаяся до последних запасов еды и сожравшая всё мало-мальски вкусное, вновь проголодавшись, пыталась губами выудить платок из его кармана, но тут оскорбилась и, уронив пару шариков из-под хвоста, перебежала к Радомиру.

— Вот, даже Чернушка от вас такого не ожидала! Тут же столько всего интересного происходит! Вы как хотите, а я, пока не спасу какую-никакую девку (лучше, конечно, покрасивше) от беды, домой не вернусь! Да и Фроська без меня никуда. Мы же теперь лучшие друзья, скажи, Фрось?

— Больно ты мне нужен, — фыркнула я. — Толку с тебя, что с Чернушки молока.

Коза удивлённо вскинулась: нашли, чем упрекать! С начала пути её доить и не пытались! Может, она и не дойная, но попытаться же можно! Хотя бы из уважения.

— Дело говоришь, — Серый ухватил меня на колено, за что тут же схлопотал подзатыльник: мириться я покамест не собиралась. — Ты, Радомир, сам говорил, что битый. Тебе с нами нельзя.

— И от тебя одни беды, — закончила я, обращаясь к мужу. — Без вас справлюсь.

Волк не на шутку обиделся:

— Когда ж ты успела такой лютой стать?

— А вот как муж меня ради любимой матушки бросил, так и стала! — я пнула непонятливого, скидывая с лежака. Серый разве что в костёр не угодил, лбом в котелок.

— Да потому что ты меня не слушала! — не выдержал он.

— Это я тебя не слушала? Да это ты меня не слушал! Ты был мне нужен, а сам сбежал при первой же возможности к новым дружкам!

— А ты хоть раз сказала, чем я помочь могу?!

Я замялась. Вообще-то, и правда не говорила:

— А то ты так не видел! — по-бабьи выкрутилась я.

— Нет, не видел! А с новыми дружками, между прочим, сбежала ты!

Дружки в лице трёх слегка напуганных, но всё равно жадно внимающих скандалу купцов активно двигали челюстями и поворачивали головы от одного разъярённого оборотня к другому. Радомир даже козу от избытка чувств обнял и чесал за ухом, грозя прочесать сквозную дыру.

— А что мне оставалось делать, если тебе я оказалась не нужна, как только обратилась?!

— Да это я тебе оказался не нужен, как только ты обратилась! Из родной жены слова не вытянуть стало!

— Да о чём с тобой говорить, дурня ты кусок?! Если ты даже не попытался меня остановить перед побегом!

— Да я бы попытался! Если бы Агния не заперла в подвале…

— Что? — как холодной водой окатили, смывая злобу. Пробрало на смех: — Ты хочешь сказать, что не помчался за мной вслед, потому что мама заперла тебя в подвале?

— И отлупила, — добавил муж, прежде чем сообразил, что оправданиями вызывает смех, и тут же поправился: — ну, не сама отлупила. Там целая дюжина оборотней против меня одного… Ну, против нас троих. Двоих даже.

Я уже не слушала, держась за животик, чтобы не рассмеяться в голос:

— Потому что мама заперла тебя в подвале? И от… и от… и отлупи-и-и-и-ила! — залилась, не выдержав.

— Зря уточнил, — шепнул Радомир маменькиному сынку. — Так бы героический образ сложился.

Золотые мухи искр бесцельно носились над костром, ещё не ведающие, что им остались считанные мгновения. Они хотели жить, хотели дарить жизнь новым языкам пламени, хотели оставить след в воздухе. Но им было суждено потухнуть, оставив лишь крошечный всполох тепла. Одна, вторая, третья… Вот уже почти стемнело, огонь заканчивал свою трапезу и начал подпускать ночь и пронизывающий холод к съёжившимся, придвинувшимся поближе друг к другу путникам. Несмотря на страхи и опасения, люди, оборотни — те и другие жались к крошечному костерку, прячась от подступающей стужи. И пропадали косые взгляды, вытягивались к теплу испуганно теребящие подстилку пальцы, прижималось плечо к плечу.

Тонкий пошевелил палкой дрова, всколыхнув целый сноп алых крапинок. Словно маленькие горячие звёзды, они освещали лагерь и грели озябшие руки. Кто знает, быть может иногда, чтобы прогнать темноту, достаточно всего лишь нескольких искр. Если они достаточно горячи.

— Кто с завтрего хоть слово мне поперёк скажет, — сожру, — прервала я сонливое молчание.

Серый попробовал ногтем боровичок, запекавшийся над огнём, остался доволен, снял и неспешно покрошил себе в миску с пустой, благодаря Чернушке, кашей. И только потом спокойно проговорил, ни к кому не обращаясь:

— А слишком ретивых молодых волчиц можно и в подвале запереть…

— Как тебя — матушка? — съехидничала я.

— Не такой уж плохой способ, вообще-то.

Поутру, задолго до рассвета, помстилось, кто-то плачет. Тихо, желая не поделиться горем, а лишь выплеснуть боль.

Я недовольно сморщила замёрзший нос: давно потухший костёр не дарил тепла, пришлось прижиматься друг к дружке как можно плотнее, прятать ноги в ворох многострадальных шкурок. Справа прижималась Чернушка, спрятав бородатую морду под одеяло. Она приятно жарко пыхтела в бедро, так что даже пошевелиться жалко.

Левый бок подпирал Серый, судя по нагло обвившим меня рукам, считающий себя целиком и полностью прощённым. Скинуть бы его с телеги, да борта высоковаты.

Я сощурилась, выискивая, где небо светлеет, обозначая восход солнца. Не видать. Неужто настолько рано? Сделать, что ли, вид, что не просыпалась? Можно даже руки Серого не скидывать: не заметила во сне. Да и теплее.

Кто ж там рыдает?! Подранок какой? Кот загулял в лесу и лапу прищемил?

Пришлось вставать, осторожно выбираться из кучи-малы. Перелезла через приобнявшего за ногу Чернушку Радомира, легко перешагнула Тонкого, с трудом — Толстого. Неслышно спрыгнула наземь и двинулась на зов — напрямик к деревне.

— Кто тут? — неужто этот хриплый шёпот — мой? Нет уж, не мне пугаться какой-то плаксы. — Я тут!

Скованные морозцем Выселки приближались. Безлюдные, пустые… Как к кургану идёшь: вроде люди есть, а вроде и нету.

Плач звал, манил, уговаривал.

— Да где ты?!

Пожухлая трава льдинками хрустела под сапогами, заботливо прихваченными хозяйственным Радомиром. Небось решил продать, если я помру и не пригодятся боле.

— Любимая, ты уверена, что тебе стоит туда ходить? — Серый не таился, когда подходил, но из-за проклятого воя, кажется, уши заложило. Ничего, кроме него, не слышу. И подкравшегося мужа не заметила.

— Тссс, — я приложила палец к его губам, и оборотень замер, не решив, принять ли это за ласку или попросту замолчать. Сделал то и другое, чтобы не напутать, и выворачиваться не стал, — слышишь?

Выселки по-прежнему не издавали ни звука. Стоило сделать шаг с дороги на тропку, как пропадал ветер, нечутными становились шаги, замолкала редкая птичья возня. Шаг назад — и мир оживал.

Но плач не исчезал ни там, ни там.

— Здесь слышу, — Серый обогнул меня, пересёк невидимую границу, — а здесь нет. Как и вчера.

Я замотала головой, снова прикрыв ладонью его рот.

— Не то, — я указала пальцем себе на ухо, мол, лучше прислушивайся.

Муж упёрся взглядом в носки сапог, изо всех сил выполняя требование. И непонимающе пожал плечами.

Да что ж это такое? С ума, никак, схожу?

— Плач, — подсказала я.

— А что, сильно надо? — опешил он, — если очень, я могу, конечно…

— Дурень! Плачет кто-то!

— Это плохо, — сообразил муж, оглядевшись и убедившись, что рядом никого нет. — Умные волки дали бы дёру.

— А мы умные?

— С каких это пор? — шаловливо улыбнулся Серый, словно мальчишка выглянул из-за плеча взрослого серьёзного мужика.

Деревня спала. Ни единой души не нашлось на улице. Даже не вынюхаешь никого в этом проклятом месте, только смотреть во все глаза. И слушать… Причём слушать мне одной. Серый так и ходил следом хвостиком, не понимая, что ищем.

Да и я не понимала. Звук… шёл отовсюду и не был нигде. Плакала старая берёза у главных ворот, плакала растекавшаяся каждый год возле колодца лужа, плакал вертун-петушок[1] на крыше избы старой Бояны. И при этом всё молчало.

И за околицей так же.

— Да где же оно?! — я бессильно села на мёрзлую землю, прикрыв уши руками, чтобы хоть ненадолго заглушить наваждение. Но и тогда оно не исчезло. И стало по-настоящему страшно.

— Фрося, — Серый нерешительно, медленно, не глядя на меня, тронул за плечо, — пойдём-ка отсюда.

— С чего бы? Раскомандовался! — я резко скинула руку.

Муж не отступал:

— Пойдём.

Лучше бы не пререкалась, а сразу проследила, куда уставился волк. Оборотень, не мигая, следил за тем местом, откуда вот-вот должны были показаться живительные лучи рассветного солнца. Но вместо них с востока, растопырив длинные тонкие пальцы, сковыривая-гася бледные холодные звёзды, тянулась Тьма.

Чернота чернее ночи, темнее неба, страшнее Смерти надвигалась, словно огромная одинокая птица. Беззвучно крича, неслышно рыдая, она звала, манила, просила… И она ползла к нам.

Смерть жрала воздух, проглатывала деревья, не оставляла ничего от неба и земли, пока, наконец, не добралась до деревни. Мазнула напоследок, рассекая небо надвое, чёрным хвостом и втянулась в деревню.

Выселки вымирали у меня на глазах. Я снова теряла дом. Опять. Всегда. Раз за разом. Теряла его снова и снова.

Тьма сжигала горечью избы, оставляя обгоревшие брёвна. Одну за другой, хоромы головы, маленькую аккуратную хатку старой Бояны, лачужку Заряны… Они пропадали, рассыпаясь смоляным пеплом, превращаясь в груды углей.

«Беги», — требовала волчица, — «не оглядывайся, спасайся».

— Бежим! — вторил ей муж.

А внутри разгоралось ярким огнём что-то странное и давно забытое. Что-то, что не желало молчать и стоять на месте.

— Мама!

Оттолкнув нерасторопного мужа с дороги, я рванула навстречу Смерти, готовая кинуться и раствориться в самой Тьме. Ну и пусть! Пусть сожрёт, проглотит, спалит и не оставит ни следа!

— Мама!

Я бежала, спотыкаясь, падая, царапая песком локти. Без неё не уйду! Сама останусь, костьми лягу, шагу не сделаю боле из дома, но без неё не уйду!

— Фроська!

Серый нёсся следом. Прыгнул, повалил, вжимая носом в покрытую инеем траву, выкручивая руки.

— Пусти!

— Послушай меня!

— Пусти сейчас же!

— Ты им ничем не поможешь!

— Тогда сдохну на пороге! Пусти!

— Мы что-нибудь придумаем! Фросенька, милая, я обещаю! Вернулись один раз — вернутся снова. Ты же сама видела! Пожалуйста, милая!

Тьма близилась, слизывая строения одно за другим, готовая походя, даже не заметив, заглотить две крохотные возящиеся на земле фигурки.

Что сделает молодая волчица против матёрого волка? Как женщина отобьётся от обезумевшего мужа?

— Ты мне потом спасибо скажешь, — Серый впервые ударил меня, сильно, до гула в голове, огрев кулаком чуть ниже затылка.

Обмякшую, ничего не соображающую, он легко подхватил меня на руки и во все лопатки припустил к обозу.

— По коням! — закричал волк ещё на подходе. — Бежим!

Купцы подскочили быстрее, чем проснулись. Видать, привычные драпать. Толстый сразу прыгнул на козлы и стеганул лошадь плетью вдоль хребта. Небось сейчас злорадствует: с вечера столько шуток выслушал, что побоялся разнуздывать кобылку. Тонкий замешкался. Брат перекинул ему затерявшуюся уздечку, когда сам уже тронулся с места. Хилыми ручками едва затянул подпругу. Радомиру, хоть и раненому, пришлось помогать — быстрее вышло.

Серый сгрудил меня в телегу.

— Трогай!

— Забирайся! — подал ему руку Радомир.

Волк отступил назад:

— Я остаюсь, — грубо поймал меня за затылок, вцепившись пальцами в волосы, взглянул в осоловелые глаза: — Я сделаю всё, что смогу, чтобы спасти их. А теперь бегите!

Муж впопыхах мазнул губами по моим и, сверкнув сузившимися глазами, утробно зарычал, пугая лошадь. Рыжий с протянутой рукой так и завалился на спину, а возничий едва успел направить наспех запряжённую лошадь по дороге.

Серый стоял прямо, боясь оторвать от меня взгляд, ещё мгновение. А потом повернулся и побежал в деревню, навстречу тьме, уже поймавшей чёрным чревом половину домов.

Один.

Против огромной, непроглядной, голодной темноты.

Это неправильно.

Так не должно быть.

Волчица рвалась и требовала спасаться. Он взрослый. И сам может решать.

«Молчать!», — и волчица испуганно, не готовая к отпору, поджала хвост.

Взрослый. Может. Но не должен. Потому что когда-то очень давно я пообещала растрёпанному мальчишке, что он никогда больше не будет один. Я обманула его. Оставила один раз. Ошиблась. Больше не ошибусь.

Голова гудела, мешая ориентироваться, ноги подкашивались.

Я сиганула через борт, перекувырнувшись по земле и тут же завалившись на бок, едва не оставив на обочине вчерашний ужин. Некогда себя жалеть!

Подхватилась, не обращая внимания на крики и ругань позади, и помчалась за мужем. Видимо, как и клялась на свадьбе, помирать с ним рядом. Правда, тогда я не думала, что клятву исполнять придётся так скоро.

— Фроська! Какого лешего?!

— Я догадывалась, что ты мне обрадуешься, — я зло сплюнула тошнотный привкус, — а за эту оплеуху я тебе отплачу сполна. Когда выберемся.

Серый обхватил меня руками, замер, снова прижал к себе, не понимая, должен ли оттолкнуть или поблагодарить, что не бросила. Наконец, забыв про всё: про надвигающуюся опасность, про разлетающуюся дымом деревню, про обиды, горести и то, что жена, кажется, с глузду двинулась, крепко, как и подобает мужу, поцеловал.

То был полный горечи и надежды поцелуй. Через край лилось ожидание Смерти и желание жить. Я ответила. Ответила и волчица. Впервые за долгое время мы с ней согласились: если кто и угробит этого мужика, то это определённо должны быть мы и никто иной.

Муж попытался сдержать улыбку, но не вышло. Довольная волчья морда! Неужели он считал, что отделаться от меня можно так просто? Нет уж, я надеюсь отравить ему ещё много-много зим…

— И на что же ты надеялся? — я взяла мужа за руку и стала рядом с ним лицом к надвигающейся Смерти.

— Понятия не имею. Но однажды я уже её прогнал. И потом, как твой приятель говорил? Двум смертям не бывать?

— А одной не миновать! — послышался позади задорный голос.

— А ты тут что забыл? — разозлилась я, попыталась черкануть по конопатой физиономии отросшими когтями, но муж рук не разжал, так что не дотянулась.

Радомир, зажимая перевязанный бок, поднял руку, прося миг отдышаться, согнулся вдвое, глотая воздух. Потом снова встал прямо, как подобает герою, выставив вперёд одну ногу:

— А как же иначе? Тут такое деется! Ежели пропущу, вовек себе не прощу! Так и что же мы будем делать с этой… А что это вообще такое?!

— Это — Смерть, — жёстко сообщила я.

Серый подставил плечо раненому, но рыжий уж решил строить из себя героя до конца — отказался. Он многозначительно кивнул и совершенно обыденно, словно товар сбывал, поинтересовался:

— Так и что мы с ней будем делать?

— Молить о пощаде? — предложила я.

Купец первым вскинул руку:

— Это я умею!

— Вообще-то, — Серый смущённо прокашлялся, внезапно жутко заинтересовавшись замёрзшей лужей посередь дороги, — петь…

— Петь?! — мы с Радомиром переглянулись. Отлично. Один уже умом тронулся. Теперь против Тьмы двое.

— Один раз помогло. Правда, то в видении было… Эй! Эй, я тут! — оборотень подпрыгнул, словно приманивая дикого зверя. — Иди сюда, чернявая!

— Помрём? — безнадёжно поинтересовался у меня Радомир.

— А то как же, — подтвердила я.

Рыжий вздохнул и встал в один ряд с Серым:

— Я только частушки похабные знаю.

Я тоже хотела пошутить. И даже сказала что-то, но… Рот открывался, а звуков не было. Не было ничего вокруг: замерли муж и друг, замер сам воздух, замерла, настороженно принюхиваясь, Тьма.

Вернулся плач.

Он занял всё вокруг. Вытеснил голоса, живое дыхание, страх; наполнил уши, голову, сердце…

Перестань.

Плач становился громче. Звал и заманивал.

Прекрати!

Тьма выла и молила, выпрашивая толику тепла.

Хватит!!!

Она будто ожила. Будто нашла то, что давно искала и уже не надеялась увидеть.

Тьма заглянула мне в душу. И она была…

Несчастна.

Одиночеством и холодом веяло от той, что не хотела убивать, но не умела быть ничем, кроме Смерти.

— Помоги мне…

— Кто ты?

— Ты знаешь меня. Ты видела меня. Ты пожалела меня.

— Чего ты хочешь?

— Я хочу согреться. Пожалуйста, помоги мне. Я не могу больше быть одна!

— Я не могу тебе помочь! Я не знаю, как!

— Ты знаешь. Только ты и знаешь.

— Ты отпустишь их? Отпустишь мою семью?

— Я последую за тобой. Я уже иду за тобой по пятам. Я не оставлю тебя. Никогда.

Никогда.

Обещание или проклятье?

— Маренушкой примечена. Смертушкой отмечена.

Всё-таки проклятье.

— Но почему я? За что?!

— Ты пожалела меня. Ты такая же, как я.

Одинокая.

Жестокая.

Холодная.

Жизнь, потухающая в самой глубине глаз первого человека, которого я убила.

Я стала ею. Я позволила Марене отметить меня. Я сама призвала Смерть и впустила в свою душу.

Потому что боялась проходить через это одна.

— Отпусти деревню, и я дам тебе то, чего ты хочешь.

Алая капля разделила жизнь и смерть. Отчеркнула одинокую волчицу от чёрной богини. И Тьма замерла, прислушиваясь, не понимая, что отвлекло, что задержало.

Во время страшной метели в Марину ночь, когда испуганная девчонка сбежала, впервые столкнувшись с нечеловеческой жестокостью, когда её угораздило лицом к лицу столкнуться с тем, кого людям видеть не следуют, Выселки откупились. Разбрызганной кровью после глупой мальчишеской драки. Кровью того самого рыжего прохвоста, который теперь, кусая побледневшие губы, пытался стянуть края никак не желающей заживать раны.

— Бей его! — отмерла я, закричала на мужа.

Серый недоумённо отпрянул, но чего уж? Ревнивый муж не первый день мечтал расквасить нос охальнику. Помирать, так с музыкой! Что бы напоследок не размяться? И вписал кулак аккурат в нос Радомиру.

Брызнула кровь, отрезая Явь от Нави. Отпугивая Тьму, выторговывая у Богини ещё немного времени.

Чернота заметалась у границы, как края раны, стягивая пересёкшиеся на месте неудачливой деревни миры.

Но жертва — есть жертва.

Древние не зря отдавали самое дорогое богам, выпрашивая защиту и заключая грозные, но нерушимые договоры.

Тьма сжалась в тучу, уменьшилась, забилась в алых оковах.

Сдалась, юркнув в последнее убежище — в дом, где ей впервые позволили ступить на землю, невзирая на древние законы.

Темнота затаилась в доме, когда-то принадлежавшем несчастной вдове, отдавшейся на волю Богини, а на Выселки разом обрушились звуки.

Запело, заухало, зачирикало, завозилось… Солнце, оказывается, давно поднявшееся над горизонтом, разом осветило дома с отмершими, не заметившими ничего странного людьми.

Деревня ожила.

И только одна маленькая волчица, знающая, какую цену придётся за это заплатить, не спешила радоваться.

Я остановила дёрнувшегося к домам мужа. Стоит ли видеться с роднёй, если вскоре им всё одно провожать меня в последний путь?

— Нам придётся уйти.

Серый мигом посерьёзнел, понимающе поглядывая туда, где только что спряталась наша Смерть.

— Это ещё не всё?

Я покачала головой.

— Нам придётся расплатиться с ней за деревню.

— И чем же? — Радомир, кажется, хоть сейчас готовился торговаться, хоть и едва держался, чтобы не завалиться от потерянной руды. Неужто решил, его на алтарь положим?

— Не тобой, не боись, — усмехнулась я. — Но есть у меня по этому поводу мыслишка…

Серый нехотя двинулся к лесу, поддерживая заваливающегося друга:

— Поделишься?

— Может быть. Позже. Сейчас принеси мне кое-какие травы и своруй тряпок для перевязки. Да смотри, чтоб тебя не видели. Полечим этого невезучего.

С Мареной придётся расплатиться. Боги не забывают обещаний и жестоко мстят обманщикам.

И я не собиралась ей врать.

Ну, или почти не собиралась…

[1] Вертун — это тот же флюгер. Проблема в том, что в описываемые времена флюгеры были, а названия для них — нет. Выкручиваемся, как можем.