Глава 19. Встреча
— Я тебе говорю, сбираемся и дёру! Без оглядки!
— Ага, Неждан уже в лес стрекача дал. Видал ты его после? А я вот видал: тропка от порога и до самого леса в егойной кровушке! Надо всем миром насесть и…
— Что? Удушить?
— Ну, зачем же удушить? Сказать так, мол, и так. Не дури, а то мы того…
— В штаны со страху наложим?
— Что-то ты сильно труслив стал. Небось, до сих пор поутру просыпались живыми. И дальше ноги-руки на местах будут.
— До сих пор мы истинного обличья ентой ведьмы не видали!
— Да сам ты ведьма! Вурдалак она.
— Вурдалак!
— Волкодлак!
— Упырь!
— Ммммме! — влезла в разговор Чернушка: видимо, спорщики непростительно приблизились к её едва не почившему рыжему любимцу.
— Ведьма, говорю вам!
Я приплясывала под дверью от любопытства: голоса становились всё громче; в пылу спора мужики, того гляди, забудут, что, вообще-то, от меня сховались и перемывают косточки невольной спасительнице. Правда, покамест даже не определились, кто я такая: в волка-то при них не перекинулась, а когти да зубы много у кого встречаются. Я болела за «ведьму».
Радомир, хоть и досталось ему в потасовке больше всех, защищал чудище. Правда, явно и сам побаивался:
— Она ваши животы уберегла! Спасла от верной смерти. Прирезали бы разбойники во сне и поминай как звали!
— Тоже мне, защитница! — спорил Толстый. Даже сейчас его голос дрожал пуще всех. Не отпустило страшное видение моей добродушной клыкастой улыбки. — Сам же сказал, она не нас оберегала, а на троицу головорезов охотилась. Первыми надо пойти! Показать, чья сила!
— Ага, покажи, — возражал не менее испуганный, но самый благоразумный Тонкий, — а пока будешь ей показывать (спину али пятки сверкающие), мы — в лес. Ежели повезёт, она тебя всего лишь снова на руках уделает.
— Никуда мы не побежим! Это же наша Фроська! — не выдержал Радомир, гулко зло стукнув в стену и сразу зашипев: неловко дёрнулся.
— Это твоя Фроська. Мы её седмицу знаем. Мало ли, чем она промышляет.
— Ну так и что, что седмицу? Я, может, не многим дольше с ней водился. Но видно же, что человек хороший!
— Человек?!! — хором удивились братья.
— Нет, други, вы как знаете, а я козни за спиной строить не намерен. Вот пойду и сам переговорю.
— Да куда ты?
— Лежал бы уже! — купцы попытались удержать беспечного командира. — Сейчас рана закровит!
Благо, до выхода рукой подать. Радомир доковылял, придерживаясь за распоротый бок, что отзывался кусачей болью при каждом движении.
Я приосанилась, чтобы в проёме предстать во всей красе и, чего уж, посмеяться над заговорщиками.
— О, и ты здесь! — рыжий, как ни в чём не бывало, радушно предложил войти в провонявшую кровью, травяными настоями и мокрыми тряпками комнату.
На полу валялись пустые бутыли, горшочки с остатками какой-то мази, обрывки повязок, туго наложенных вокруг поясницы раненого. В ладони Радомир крепко сжимал оберег — аж пальцы побелели. Небось, до утра молился богам, чтобы кровь уняли; тут лечись — не лечись, заливай язву волшебными средствами, а без чуда не выжить. Но конопатый везуч. Все осчастливленные жёны и обманутые мужья от Моруссии до Пригории подтвердят.
Я укоризненно пробежалась взглядом по заляпанным после ночного бдения стенам, по приоткрытому, чтобы вонь на держалась, окну, по растерянному лицу Тонкого и испуганному — Толстого.
— Бу! — не выдержав, подалась вперёд, словно пытаясь схватить.
Братья разом кинулись на пол: один — за кровать, второй — под стол. Бойцы, ничего не скажешь!
Чернушка посмотрела на меня, как на полную дуру. Пришлось мысленно с ней согласиться.
— Ой, да как будто я вас есть собралась! — я закатила глаза и демонстративно начала ковырять в зубах, приговаривая: — Это что ещё такое? Никак, кусок рубахи? Тфу, гадость!
— А будто нет! — тоненько донеслось из-за кровати.
— Ммм? — промычала я рассеянно, увлёкшись ощупыванием зубов: человеческие-волчьи; человеческие-волчьи; и снова человеческие. Интересно!
— Точно сожрёшь! — сделала вывод высунувшаяся из-под стола щекастая голова Толстого.
Радомир цыкнул на олухов. Олухи и правда нарывались: сожрать не сожру (плотно позавтракала найденными в закромах Неждана разносолами, пока мужики играли в лекарей), но покусать могу. Просто из вредности.
К слову, Неждан жил ох как небедно! В ларях обнаружились драгоценности на любой вкус, монеты разной чеканки и достоинства, которые я не преминула присвоить, одежда, книги и свитки… В подвале нашлись даже свежеразделанные куски коровы, молоко которой я допивала не далее чем вчера. Небрежно, надо сказать, разделанные. Непозволительно для такого мастера: покромсал да засыпал солью. Не то не успел как следует заготовить, пока нас обхаживал, не то попросту поленился.
Зато аккуратные мешочки с прядями волос разложены по цвету и длине с такой любовью и заботой, что я невольно залюбовалась потайным ящичком на дне сундука. А потом, повинуясь какому-то странному чуждому желанию, собрала их все в охапку, вынесла во двор и подпалила.
Воняло. Несло так сильно, словно воедино собрались все запахи, что так тщательно прятал хозяин проклятого постоялого двора. Но я дотерпела, пока от жуткого сокровища не осталось и следа.
— Пока — нет, — я, виляя попой, прошла к кровати, брезгливо откинула окровавленную тряпку, присела, склонилась так, чтобы лицо оказалось наравне с болтуном из-под стола, — но поговори ещё, и посмотрим, что можно сделать.
Толстый, сразу боязливо отпрянувший, тут же налился краской и дёрнулся поучить дерзкую бабу уму-разуму, да только неуклюже вписался макушкой в столешницу, обернув ту и едва не расшибившись.
Зарождающуюся потасовку прервал Радомир. Не верилось, что легкомысленный зубоскал взаправду превратился в строгого командира. Вроде и веснушчатое лицо осталось таким же улыбчивым, и вихры всё так же переливались в свете заглядывающих в окошко рыжих лучей, а посерьёзнел. Может быть, даже я бы его послушалась. Если бы я была не я.
Я щёлкнула Толстого по носу, ехидно добавив:
— Тебе пастух велит сидеть смирно. Лучше слушайся, а то без обеда оставит.
— Ах ты! — забияка сразу позабыл, что часть назад прятался от меня под столом, полез в драку.
— А ну стоять! Стоять, сказал!
Радомир придерживал за шкирку огромного, похожего на буйвола мужика, другой рукой зажимая норовящую снова открыться рану. Но держал крепко, не выпуская. Проникновенно заглянул в лицо Толстому и продолжил тихо, даже не пытаясь никого перекричать, но так, что слышали все, включая переползшего под кровать Тонкого:
— У нас здесь не дружеские посиделки. Вы, самовлюблённые неудачники, — обратился он к купцам, — сами предложили мне год назад ходить с обозом вместе. Я вас не звал и прекрасно справлялся один. Вы признали меня главным и только благодаря мне можете содержать жён и детей. В обмен обещали слушаться всегда и во всём. Поэтому вот что я вам скажу: вы оба засунете свои страхи и обиды в… — рыжий запнулся, бросив на меня быстрый взгляд, — в суму. И будете вести себя так, словно ничего не случилось. Потому что ничего и не случилось. Просто вы чуть лучше узнали своих попутчиков. А теперь извинитесь перед Фроськой.
Коза нарезала круги, бросая недовольные взгляды на разбушевавшегося Толстого и недвусмысленно почёсывая рога о его ногу. Дескать, только останешься один…
Братья молча переглянулись и без единого звука, склонив головы, стали рядом. Я закинула ногу на ногу, наслаждаясь зрелищем.
— Прости… Прости. Фрось. Переволновались. Сама понимаешь, — нескладно протянули они.
И только я открыла рот, Радомир снова перебил:
— А теперь ты послушай, Фроська. Ты тоже пришла ко мне сама. Силком тебя не тащили, а приняли, как родную. Поэтому прекращай задирать народ. Должно же у тебя быть чувство… благодарности, что ли. И тоже извинись, потому что вела себя, как… Как… Как не очень разумная баба.
Я опешила. Извиняться? Мне?!
Радомир стоял ровно, не сгибаясь и не подавая виду, что рана разошлась. Но я чуяла запах: она вновь кровила. А этот упрямец так и стоял, требовательно хмуря брови. Даже его возлюбленная зверюга заволновалась, заперхала, схватила зубами за штанину, не зная, то ли от меня спасать, то ли помогать.
— Иди ложись, — я уступила кровать.
— Вначале извинись.
— Ложись, а то рана вскроется.
— Нет.
— Радомир!
— Фрося!
Ей-богу, прямо как мой Серый! Упрямый настолько, что, скорее, помрёт, чем уступит.
Я поднялась и взяла рыжего под руку, подталкивая к ложу.
— Извините, постараюсь дразнить вас через раз, — буркнула, не глядя на удивлённых купцов. Не ожидали небось? А вот вам! — Пошли вон, лекари недоделанные. Кто вас учил так повязку накладывать?
Коза, наконец-то, успокоилась и со всей присущей ей наглостью, запрыгнула, устроилась рядом с миротворцем и вытянулась вдоль раненого бока.
И что на меня нашло? Словно тянуло отплатить спасённой жизнью за отнятые. И не за Неждана с выродками, нет. За тех, чьи останки сожгла на рассвете. Могла ведь оказаться здесь немного раньше. Могла, но не повезло…
— Ещё кое-что, — Радомир страдальчески морщился, закусывал губы и думал, что ругается неслышно, но тут отвлёкся, остановил мои пальцы, отдирающие засохшие тряпки. — Мы тут без охраны остались… А ты оказалась покрепче любого вояки. Фрось, возьмёшься нас проводить до торгового тракта?
Тонкий голосок, похваливший меня за то, что помогаю раненому, сразу затих. И так слишком много воли ему дали.
— Десять золотых, — сложила руки на груди я, мысленно добавляя горсть к и так изрядно потяжелевшему за утро кошелю.
— Десять?! — ужаснулся Радомир. — Полдороги же за спиной! Пять. Ни монетой больше.
— Семь и я пообещаю не сожрать вас ночью, — смягчилась я.
— Пять и ни медькой больше! — привычно упрямился купец.
— Десять и я выполню своё обещание.
— Семь, — безропотно согласился Радомир.
Уж не знаю, у кого рыжий купил свои чудодейственные зелья, но рана затягивалась едва не на глазах. То ли заботливая богиня оберегает везунчика от смерти, то ли сама Смерть к нему неровно дышит.
Нет, ехал Радомир со всеми удобствами: укутавшись в прихваченные в качестве платы за неудобства плотные шерстяные одеяла, потягивая медовый сбитень из красной смородины. Просил, конечно, пива, да куда ему? И так руды незнамо сколько вытекло. Но отлёживаться на постоялом дворе отказался. Дескать, товар сбыть вовремя не успеем. Ага, конечно! А то я не видела, как мужики шарахались от каждой тени. Везде-то им острый нож мерещился. Сами не храпели и мне мешали. Коза пригрелась рядышком, глазела по сторонам, словно видела сокрытое от простых смертных, и осуждающе фыркала, когда телега подскакивала на мёрзлых морщинах дорожного полотна.
Впервые довелось выспаться только в пути. Благо, чем ближе подходили к столице, тем теплее становились ночи. Нет, осень по-прежнему продолжала холодить бока, зато промозглость, пробирающая до костей и шмыгающая сопливым носом, ушла. Вечером уже не дрожали от сырости посреди болота, а уютно устраивались у костра, наслаждаясь всё чаще выглядывающими из-за туч звёздами.
Иногда шёл снег.
Лёгкий, почти незаметный. Крошечные песчинки боязливо спускались на землю, проверяя, можно ли, пора ли? Достаточно ли остыла земля, не растаем ли? Я ловила их на язык, безжалостно прерывая путь за сажень до цели.
А внутри тоскливо выло. По-женски, тягуче, едва слышно. С чего бы?
Нет, надо глушить эту кручину.
— До рассвета вернусь, — сообщила я мужикам, ни на кого не глядя.
— Как так? — возмутился Радомир. — Ты ж наша охранница! А если нападёт кто, а я лежу пластом?
— Паршиво вам тогда будет, — пожала плечами я, но добавила под гнётом возмущённых воплей: — Побегаю проверю округу. Ну как притаились разбойники?
И разбойники не заставили себя ждать. Стоило, перекинувшись, отбежать на пяток вёрст, а они тут как тут. Едут, голубчики, высматривают место для ночёвки, безжалостно дёргают поводья хмурого измученного коня, едва тянущего почти пустую повозку: только тряпки какие-то валяются, видимо, прикрывать поклажу от непогоды.
Гнедой почуял зверя, дёрнулся и тут же жестоко получил плетью по хребту. Издохнет ведь со дня на день, а они его ещё и подхлёстывают, словно их где-то свеженький да здоровый поджидает…
— Эта кляча нас до Неждана не дотянет, — задумчиво смотал хлыст первый, покрупнее и помоложе.
— Ты стариков-то не недооценивай! — легонько пнул его второй — в летах, но ещё довольно крепкий и с выправкой дружинника. — Они своё дело знают и не подведут.
— Это как Неждан нас не подвёл? — молодой снова замахнулся на коня, чтобы сорвать злобу, но поленился вдругорядь сматывать плеть. — Уже с середины лета хорошей добычи от него не брали!
— Ну так и что? По лету одни босоногие бедняки ищут доли получше, да селяне до ярмарки иногда поедут. А ныне жди купцов, — пожилой аж облизнулся в предвкушении.
— Ну смотри, — согласился спутник.
А вот и перекупщики! Не зря покойный ждал их со дня на день. Вот только на этот раз им тоже не свезёт.
Я припала на передние лапы, готовясь к прыжку. Сначала сбить клячу, а там и за людей можно взяться.
— Фро-о-о-оська! Ау! Фро-о-о-оська!
Да ну что ж такое-то?! Опять Радомир мне всю игру портит!
Всё равно успела бы, кабы прикинувшиеся торговцами не поостереглись и не выхватили самострелы из складок грубых роб не по размеру. Раньше походили на неуклюжих странников, а тут на тебе — самые настоящие тати! Два привычных ловких движения — и наконечники стрел уже внимательно вглядываются в темноту леса.
— Фро-о-о-оська!
Я досадливо вздёрнула губу, но не проронила ни звука. А перекупщики, быстро сориентировавшись, уже повернули на голос.
Пока встреченные скрылись из виду, пока добежала до орешника, где схоронила одежду, пока перекинулась да натянула порты… Едва успела обогнать перекупщиков, чтобы перекинуться хоть парой слов:
— Ты чего орёшь?! — набросилась я на прихлёбывающего лечебный отвар рыжего. — Жизнь не дорога?!
Радомир сидел на лежаке, прислонившись спиной к тележному колесу, демонстративно притворялся умирающим и командовал братьями, поочерёдно помешивающими кашу и то укрывающими, когда холодно, то раскрывающими, когда жарко, ему ноги. Чернушка лежала рядом, поджав под себя копытца, — стерегла покой раненого и требовательно мотала мордой, когда его указания недостаточно расторопно выполняли.
— Вечерять зову, — гордо тряхнул он золотыми кудрями, словно сам приготовил, — ты ж не сказала, ждать ли тебя, али кого в лесу сожрёшь.
— Да вот, собиралась! — я подтянулась и перескочила борт воза, принялась рыться в запасах, выискивая оружие. Никому ведь в голову не пришло переложить хоть нож охотничий поближе! Всё на оборотня! Оборотень сильный! Оборотень защитит! — Накликали беду! Перекупщики Неждана сейчас здесь будут!
Толстый так и сел, забыв выплюнуть ложку, которой только что отпробовал варево. Тонкий закрыл себе рот руками, но, быстро сообразив, кинулся заливать костёр.
— Да куда! — даже Радомир попытался подняться, тут же неловко поскользнувшись и плюхнувшись на место. — Только дыму больше будет! Хватай мечи! Самострел где? Точно ж клали! Сколько их, Фрося?
— Двое. Обоих положу быстро. Вы, главное, отвлеките. Уж очень они шустро железо из ножен достают…
— Двое? — командир сменился в лице. — Фрось, не надо тебе никого убивать. У меня есть идея получше…
Едва успели сговориться, знакомая кляча вывернула из-за поворота.
— Эй, честной народ! Не примете ли к костерку? — радушно приветствовал тот, что постарше.
Успевшие окружить котёл и беззаботно чавкающие купцы переглянулись и поочерёдно махнули руками, подходите, мол.
— Здравствуйте, добры молодцы, — я склонилась в поясном поклоне, стараясь не реагировать на булькающего кашей от смеха Радомира. — Располагайтесь, сделайте милость.
— Откуда путь держите? — Тонкий добродушно предложил гостям флягу с брагой. Как раз ту, в которую я долю назад щедро сыпанула порошка из грибов, что только тяжело больным для забытья дают, а добрым людям есть нипочём нельзя: кошмары замучают.
Перекупщики приложились и обратно флягу не отдали. Ещё бы! Брага-то хорошая, дорогая! Я лично выбрала, что получше, пополняя запасы.
— Как звать вас? — добавила я вопросов, чтобы отвлечь мужиков от странного привкуса, и сразу протянула по ломтю хлеба с салом. Взяли, но есть не торопились. Тем лучше: нечего хлеб преломлять с эдакими…
— Меня Ярополком величают, — рыгнул выпивкой старший, — а это Яромир. На ярмарке были, вот домой возвращаемся. А вы? Что-то компания у вас странная.
— Странная, верно говоришь, — Радомир ловко выцепил из котла самый крупный кусок мяса и, обжигаясь, под порицательными взглядами Толстого и Тонкого, слопал в одно лицо, — а как больше расскажем, так вообще не поверите!
Перекупщики прижались один к другому плечом. Никак, условный знак. Но быстро расслабились, как только наш болтун повёл речь:
— Родом мы с сестрицей, — приобнял он меня куда крепче, чем следовало брату, даже по бедру погладил, показывая заботу, — из самого Торжка. Батя там не последний человек. И любит нас — сил нет! Любые деньги за наше благополучие отдаст! — даже потряс для убедительности тугим кошелём, при виде которого у гостей аж лица переменились, выпустив на волю хищные улыбки. — Да только завистников на свете много… Горе горькое! Беда приключилась в нашем доме: сестрицу мою прокляли!
Тонкий ажно закашлялся:
— Простите, не в то горло.
Брат заботливо похлопал его по спине, едва не обернув в костёр, и с нескрываемым интересом уставился на Радомира: чего ещё сочинит?
— Прокляли? — не то спросила, не то согласилась я. Точно сговориться мы не успели, поэтому придумывал рыжий на ходу. А придумывать он горазд…
— Пф! — подтвердила затихарившаяся было Чернушка, чтобы я и не думала спорить.
Я и не думала. Интересно же!
— Прокляли! — Радомир трагично ущипнул меня за попу. Благо никто, кроме ревниво приставившей к моей спине рога козы, не заметил.
А Яромир и Ярополк тем временем, сами не осознавая, потихоньку начинали почёсываться: то один прихлопнет несуществующую муху, то второй одёрнет и без того спущенные рукава… А Радомир знай тянет время!
— Прокляли, — балабол горестно хлопнул себя по колену и, не удержавшись, увлек меня в объятия. Я пискнула, ощутив недвусмысленно упёршиеся сзади рога. — Наша горлица горемычная света белого не видит от сего недуга! Вы только представьте страх какой: выдумали злые люди, что она пророчествовать умеет! И уверяют, что мерещится им всякое, и что слова она страшные молвит! Вот и ищем мы того, кто бы излечил болезную. Все сокровища отдадим, лишь бы спасти!
Радомир распустил тесьму на кошеле, позволив монетам блеснуть в свете огня, и даже рубашку на груди рванул: дескать, хоть что берите. А лиходеи бы и взяли. Подались вперёд, протягивая жадные трясущиеся ручонки; готовились уже и арбалеты заряжать, поддавшись напущенному зельем туману, да приметили мои вспыхнувшие золотом глаза и замерли. Показалось?
— Что языком чешет — то нестрашно. Мало ли, что кому баба сболтнуть может, — Яромир отмахнулся от видения, отвлёкся и принялся копошиться в волосах друга, уверенный, что вылавливает перебирающего лапками паука.
Ярополк словно и не замечал, яростно расчёсывая руки и приговаривая, что муравьям под кожей делать нечего.
— А глаза нечеловеческие? А когти вострые? — подливал масла в огонь рассказчик. — Говорят, видится всякое сначала, а потом она как слово молвит, так считай, что и всё…
— Нормальные у неё глаза, — отвлёкся на миг Ярополк и снова вернулся к прерванному занятию. Уже и рубаху задрал. Вот-вот вовсе с голым задом останется, спасаясь от непонятных видений.
— Так и я говорю, — подтвердила я, изменяя глаза на волчьи и проводя языком по клыкам, — врут всё, завистники проклятые!
— А! А?! — шарахнулись мужики, но тут же опомнились: перед ними сидела самая обычная баба. Без сверкающих глаз и выглядывающих между губ клыков.
— Точно, врут, — подтвердил «братец», — потому как никто, окромя тех, кому она пророчила, не видал ничего необычного. Вот как мы с вами сейчас сидим, сидели рядом с клеветниками. Фроська как была красавицей, так и оставалась! Никаких ведьминских когтей!
— Никаких! — развела я ладонями с отчётливыми волчьими когтями.
Перекупщики в ужасе воззрились друг на друга:
— Это же почудилось, да?
— Вот-вот, всем чудится, — вновь сверкнула я пожелтевшими глазами. — И слов страшных я никому никогда не говорила. Жадность вас погубит!
— Что? — хором переспросили начавшие сходить с ума, дёргающиеся бандиты.
— Слов страшных никому не говорила, — покорно повторила я, улыбаясь самой искренней из своих улыбок.
— Ну да, ну да…
— Зря вы с близкими не попрощались.
— А?!
— Спрашиваю, что ж вы кашей-то не угощаетесь?
— Ммммммме! — вставила своё веское слово Чернушка, всунув рогатую морду в круг света от костра.
Мужики не выдержали. Подскочили, завопили, заносились… Сталкиваясь и ругаясь, никак не могли выбрать единое направление бегства. Да и зелье дало о себе знать, спутав мысли окончательно. Яромир остался в одних портах, отмахиваясь скинутой одеждой от чего-то, видимого только ему; Ярополк, напротив, носился в одной рубахе, сверкая из-под неё обвислыми булками.
— Неужто не видите?! Баба! Ведьма! Пауки-и-и-и! — кричали они, падая, пачкая ладони и размазывая грязь по лицам. Полоумные…
— Чего не видим? — Радомир с нежностью обнимал меня: растрёпанную, с вытянувшейся мордой, волосатыми руками и острыми, готовыми нести смерть когтями.
— Вам не уйти отсюда! — пророкотала я.
— Что не так, друже?
— Случилось что? — Толстый и Тонкий в мою сторону старались всё-таки не смотреть, но, молодцы, виду не подали. Сделали всё, как надо.
— Ам! — подалась вперёд я, и это стало последней каплей.
Заверещав, как баба, которой шаловливые дети задрали подол, Яромир и Ярополк, если их взаправду так звали, бросились наутёк. Прямо так, полуголыми, позабыв обоз и спокойно вздохнувшую вместо того, чтобы испугаться, клячу.
— Фрось, мне сейчас в голову пришло, — задумчиво протянул Радомир, вылавливая последние отблески босых пяток среди деревьев, — а ты точно уверена, что это перекупщики Неждана?
Я пожала изменившими форму плечами, едва не разорвав при этом рубашку:
— А какая разница? Так и эдак повеселились.
Брошенная разбойниками одёжа отправилась прямиком в костёр: нам теплее, а им… а им — шиш; лишней телеге обрадовались в ближайшем селе так, словно только её для полного счастья и не хватало, а кляча, кажется, помолодела на радостях и готовилась пуститься в пляс вместе с новым хозяином. Спрашивать, с чего вдруг на никому не нужного бобыля[1] снизошла такая благость, одаренный старичок поостерёгся: передумают ещё! Ломанулся в дом, по самые пятки залез под кровать, выудил из угла куль стареньких обмоток и попытался всучить в благодарность припрятанные в них подёрнутые зеленцой медные монетки. Радомир мало того, что не взял, но ещё и втихаря выложил половину нашей снеди, пока дедок поочерёдно обнимал кормильцев, путаясь, называя меня отцом родным, а Толстого — матушкой. До торгового тракта идти оставалось всего нечего, но вяленой лопатки было жаль. Хотя слова в укор не произнёс никто. Вообще, мужики ещё долго молчали, лишь изредка кидая в мою сторону косые взгляды.
— Фрося, — первым разродился рыжий, — а ты нас через Выселки поведёшь?
— Так короче, — коротко пояснила я, даже не сверившись с картой.
— А в гости зайдёшь? Там сестрица твоя дома наверняка, — мечтательно облизнулся рыжий.
— Даже не думай! — я сунула ему под нос кукиш.
— Пхе-е-е-е! — ревниво рыгнула Чернушка.
— А что я? Я просто спросил!
Блюстительница порядка смерила меня подозрительным взглядом и, поддев рогами одеяло на ногах больного, забралась в тепло.
Взаправду похолодало. Хоть я последние месяцы мёрзла куда как меньше, а всё одно поёжилась, когда почуяла ледяной всполох ветра. Завистливо показав язык довольной козьей морде, я схватилась за второй край одеяла.
— Эй! — Радомир потянул на себя свой край. — Это я здесь умирающий! Хорош меня раскрывать!
— Умирающим удобства не положены. Зачем добро переводить, если всё одно на тот свет собрался?
— Тогда я передумал помирать!
— Тем более должен одеяло бабе отдать! Одеяло, последний кусь мяса и крепкое мужское плечо.
— Что, плечо тоже сожрёшь? — восставший из полумёртвых прикрыл конопатую физиономию до носа и сверкал хитрющими глазами.
— А тебе что, жалко? Второе ж есть!
— С двумя как-то привычнее… И сподручнее.
— Тпррррру! — Толстый завалился назад, едва не задавив Радомира и перепугав до визга Чернушку. Я успела перекувырнуться и уцепиться за борта телеги, когда лошадь понесла. Тонкий с приотставшим возом чудом остановился и успокаивал вторую — не менее перепуганную и встающую на дыбы, — его фигурка стремительно уменьшалась из-за бешеного галопа.
Радомир морщился, придерживая бок, и страдальчески матерился, тратя все силы на то, чтобы делать это не в голос. Толстый ругался куда более шумно, пытаясь ухватить хлещущие по пальцам поводья.
А я принюхивалась, чувствуя, как волоски на загривке встают дыбом.
Лошадь, унюхавшая сразу двух волков, с ужасом осознав, что один из них внезапно оказался в телеге, заметалась так, что грозила в щепки переломать оглобли.
Я собралась, позволяя ногам по-звериному спружинить, и сиганула в придорожные кусты — туда, откуда тревожно, жутко, сладко, маняще пахнуло догоняющим нас зверем.
Когти.
Удар.
Клыки.
Укус.
Брызжущие золотом глаза: человеческие, волчьи — не разобрать, сверкали в лесных сумерках.
Шерсть, пуками вздымалась в воздух.
Удар.
Укус.
Ещё удар и первые алые капли.
— Фроська! Фроська!!! Это же я! — в ужасе завопил Серый.
— А я и не сомневалась! — я ещё раз опустила когтистую руку на серый загривок, не сумев распороть, но хорошенько оцарапав.
— Что стоишь? Спасай! Твоя ж подруга!
— Что я, дурак, что ли? Это ж два оборотня! Без меня разберутся, — спорили в стороне Толстый и Радомир.
— Говорил же, нечего связываться!
— Без тебя тошно! Доставай ларь с лекарствами! Уж не знаю, кто кого, но без перевязки точно не обойдёмся…
Кто кого одолел? Знамо, опытный волк оказался шустрее. Серый выцепил миг, когда я, распалённая, ослабела, начав перекидываться, и прижал меня к земле тяжёлыми лапами, навис над самым лицом, щеря зубы и капая на нечеловечески вытянувшуюся шею вязкой слюной.
А потом принялся облизывать: рот, нос, щёки, лоб… Шершавый язык прошёлся по свежей царапине на плече, запутался в растрёпанных волосах, изрядно нацеплявших листьев и веток во время борьбы. Волк отряхнулся, недовольно чихнув, и обессиленно рухнул сверху, не нападая, но и не позволяя встать, поджал под себя хвост и…уснул.
Измученный, грязный, со свалявшейся шерстью, он не заметил ни моих тщетных попыток освободиться, ни ехидных замечаний Радомира, ни испуганных соболезнований братьев-купцов, ни попыток снять с меня его тушу.
Когда рыжий сообразил, что волчара, едва не отправивший в овраг весь его обоз, — не просто говорящий зверь, а мой муж, старый знакомец Серый, он так и сел рядом.
— Это у вас семейное? — аккуратно потыкал он палочкой в лохматый звериный бок.
— Ага, по… по наследству передаётся, — хрипло съязвила я, пытаясь хоть вздохнуть полной грудью, — ты мне вылезти поможешь или как?
Рыжий развёл руками:
— Увы! Куда мне тяжести таскать? Самого впору на носилках туда-сюда; а братья подойти боятся.
— И ты б побоялся.
— Двум смертям не бывать, а одной не миновать, — приятель пощекотал травинкой волчий нос, — я вообще смелый.
— Или дурной.
— Тоже может быть.
Я попыталась приподняться на локтях, но не сдюжила: где это муж так разъесться успел?
— Да снимите вы уже эту зверюжину с меня!
Радомир приподнял волку лапу, разжал пальцы и с ехидной рожей наблюдал, как она падает мне на грудь:
— Как можно? Наверняка у него к тебе какое-то важное дело. А в такие моменты людям…или волкам мешать нельзя.
— Тогда хоть оттащите его в телегу! Как проспится, сволочь такая, будем решать эти его дела!
— Скотину пожалей. Они и так на тебя косятся постоянно. Думаешь, волк в обозе им спокойствия прибавит?
Я выглянула из-за мохнатой тучи и нашла взглядом Толстого с Тонким. Выглядели они и вправду пришибленными и перепуганными.
— Перетерпят, — я снова откинулась на спину.
Друг проследил за направлением моего взгляда:
— Я, вообще-то, про лошадей говорил. Но братьев тоже лишний раз лучше не стращать. Перекидывай своего волка в человека и поехали. До Выселок вёрст десять осталось, не больше. Отсюда я дорогу уже знаю.
— Этой дорогой нельзя!
Оборотень, казалось бы, спавший крепче некуда, мгновенно подорвался.
— Почему это? — возмутился купец, — я тут уже ходил несколько раз. Хорошая дорога.
— А нынче — плохая, — Серый приблизил морду к лицу человека, и спорщик тут же затих, изобразив смирение.
Воспользовавшись случаем, я окончательно столкнула волка:
— Этот обоз веду я. И едем мы через Выселки. Тебя спросить забыли.
— Фрося, — Серый запнулся и замолчал, — погоди, я сейчас.
Оборотень отбежал, чтобы перекинуться, наскоро натянул порты из брошенного тут же перед дракой узелка и только тогда начал снова, широко улыбаясь и раскрывая объятья:
— Фрося, я очень-очень скучал…
— Да пошёл ты…лесом! — я прервала отряхивание, чтобы оттолкнуть руки мужа, и снова вернулась к вычёсыванию листьев из косы.
— А почему коса одна? — ревниво обратил внимание Серый.
— Потому что две только у мужатых. А меня муж бросил.
Я шлёпнула его по рукам вдругорядь, втайне надеясь, что он попытается облапить ещё раз. А я снова ударю. И ещё. И только потом, может быть, позволю себя обнять.
— И в мыслях не было! Фрося, послушай…
— Я в стороночке постою, — вежливо сообщил Радомир покосившейся ёлке, — не буду лезть, — и, придерживаясь за больной бок, ухромал туда, где беспокойно покачивала вздувшимися боками Чернушка: приговорила под шумок остатки снеди.
— Нет, это ты меня послушай! — я вспыхнула, уткнув палец в разодранную моими же когтями грудь мужа. Царапины, конечно, несерьёзные, и после обращения сразу затянулись, посветлели, но почему-то всё одно заставили всколыхнуться в животе чему-то неправильному. Чему-то, что требовало разреветься и броситься на шею, забыв все обиды, а потом объяснить, как больно пришлось, как тяжело и обидно… Объяснить и потребовать, чтобы больше никогда так не делал. А потом снова зареветь. Но я так уже не умела. Не хотела уметь. Вместо того, чтобы кинуться и обвить руками, я залепила Серому звонкую пощёчину и, ни слова больше не говоря, направилась к возам.
— Фрося?
Я не обернулась.
— Фроська!
Даже плечи не вздрогнули, хотя внутри скреблось, стучалось, требуя выпустить на волю, что-то чуждое и давно забытое.
— Фроська!!!
«Если ты так и будешь стоять на месте, идиот, я уже никогда не вернусь», — коротко промелькнуло в голове.
И Серый не выдержал: кинулся вдогонку, ухватил, поймал, прижал к себе. А я кусалась, царапалась и брыкалась, пока он просто держал и по-детски прятал глаза, не давая бросить оскорбление прямо в наглое, счастливое лицо.
— Я по тебе очень-очень скучал, — прошептал муж мне на ухо. — И пожалуйста, прошу тебя, не ходи к Выселкам. Выбери другую дорогу.
Холод пробежал по спине: он не имеет права просить меня. Ни о чём. Не сейчас.
— Что не так с Выселками? — я поймала щёки Серого в ладони, заставив посмотреть на меня.
Он скосил взгляд, наморщил лоб, подбирая слова.
— Это очень просто, — подсказала я, — что не так с Выселками?
— Деревни больше нет, — слова вырвались вместе с комом в горле. Оборотень пытался говорить что-то ещё. Гладил меня по спине, убирал волосы за ухо…
Я оттолкнула мужа так сильно, как могла. Он аж захрипел, сложившись пополам.
Обратилась я уже в лесу, убежав достаточно далеко, чтобы не слышать погони. Перекинулась, бросив обрывки одежды на месте, и припустила дальше. Вперёд. Домой.
С Выселками всё должно быть хорошо. Хоть что-то в этом мире должно остаться по-прежнему. Если не я, то хоть они. Богиня, пожалуйста!
[1] Бобыль — одинокий крестьянин-бедняк.