Глава 8. Налево пойдёшь — жену потеряешь

Холодное рассветное солнце, как раздувшийся утопленник, плавало в слоистых облаках. Я смотрела на хвост петляющей между лесистыми холмами дорожки и всё не решалась сделать первый шаг. За плечами — приоткрытые ворота ставшего ненавистным селения; впереди… А что впереди? Страшно.

Час-другой я вчера посидела в комнате с возмущённым видом: ну как Серый одумается, поостынет и придёт извиняться? Не пришёл. Поплакала, как заведено, поругалась, на него и на себя, сумку разобрала и сложила наново. К утру твёрдо решила, что уйду. Хочет муж — пусть догоняет, ищет, винится; нет — нехай катится на все четыре стороны. Я снова всхлипнула. Оглянулась. Серого рядом не было.

Время шло. Холмы светлели, тени ползали, причудливо изгибались между валунов: вот-вот обретут форму, сдвинутся с места да накроют спрятанный среди деревьев дом несметным войском. Я всё не трогалась с места.

Одна из теней и правда колыхалась всё быстрее, рвалась на лоскуты, впитывала цвет, оживала. Уже не клочья мрака, а люди двигались вдоль огромных мшистых камней.

Накаркала!

Я скользнула обратно во двор, затворила ворота; достало бы сил задвинуть засов… нет, не осилю. По надобности его поднимали трое дюжих оборотней, одной бабе не справиться. Я бросила глупую затею и мигом помчалась… к кому? Встретиться лицом к лицу с Агнией меня не заставит и сам Перун, спустившийся с небес.

— Егоза, — буркнул мужчина с посеребрёнными висками, что так ловко вчера охолонил возмущённых баб.

— Там, — я, задыхаясь от бега и возбуждения, не могла и двух слов связать, тыкала пальцем в сторону леса.

— Там? — подсказал волк.

— Людитам… Едут!

И нет бы перепугаться да поднять шум. Он обрадовался!

— Добрались? Молодцы какие! Даже раньше, чем обещались. Пошли скорее встречать.

Седовласый бесстрашно шагнул навстречу пришельцам; поравнявшись, радушно поздоровался, даже обнял одного, и повёл в дом.

Я запоздало поняла, что побег придётся отложить. Любопытство оказалось сильнее.

Выяснилось, что почтили нас своим присутствием торговцы. Да не какие-нибудь, а направляющиеся прямиком в Городище. Я передёрнулась, вспомнив не так давно случившееся в столице. Неужто слухи ещё не разлетелись?

Хитрый Пересвет — так звали оборотня — не зря вчера прочил волчицам купцов с полными возами товаров. Сам их седмицу назад видел в одной из деревенек да и пригласил, а тут к слову пришлось. К тому же, знатный ужин выторговал себе и друзьям.

Гостей было всего пятеро: три главных да два крупных зыркающих недобро провожатых. Явно охранники. Зато телеги везли набитыми под завязку — на десятерых хватит!

Двое, словно из одного теста слепленные, да неровно поделенные: толстый и тонкий. Всё деловито выхаживали, дерюжку поправляли, не желали раньше срока показывать любопытным девкам, что привезли. Третий — рыжий и конопатый — знай себе веселился, жал руки, обнимал до хруста в костях знакомцев: сразу видать, не в первый раз приехал. Знал ли, куда?

Лошадки обеспокоенно косились: кто лихой? От кого ждать недоброго? Но волки держали себя в руках и животных не пугали, а совсем щенят, что могли расшалиться, не подпускали к ним близко.

Пересвет наблюдал, довольно подкручивая усы. Подозвал меня:

— Смотри только, не обращайся. Купцы, конечно, свои. Сора из избы не вынесут. Но стращать людей нечего.

— Они что же, думают, что тут обычная деревня? — открыла рот я.

Оборотень кивнул:

— Маловато нас для целой деревни. Но зачем и почему в лесу спрятались, никто не пытает. И пусть так остаётся.

— Аесли кто-нибудь…

— Никто, — оборвал мужчина, — все правила знают. Вы с мужем, вроде, тоже не дети неразумные. А завтра гости уедут и увезут выменянные на товары шкуры, довольные собой и нами. И не станут задумываться, почему мы не кажем носа из чащи.

Высыпавшие на крыльцо бабы, как пёстрогрудые птички трещали и хихикали, не решаясь приблизиться к заветным товарам. Мужики тоже нет-нет да посматривали на возы: наверняка ж не только бусы там припрятаны. Есть ведь и резные ножи, и хитрые пояса и плотно оплетённые бечевой стеклянные фляги, что так непросто разбить, даже если стараться, — самое то для опытного охотника, пусть он и нападает на зверя с клыками, а не со стрелой.

Конечно, хозяйке доложили. Агния не спешила, заставила подождать себя ещё немного. Вышла степенно, широким уверенным шагом, понимая, что, пока не кивнёт своей идеальной головушкой, никто не посмеет начать ярмарку.

Она спустилась по ступенькам.

Я как можно дальше отступила в толпу. Где же Серый? Не задумываясь, простила бы глупую выходку, только бы стоял рядом…

Волчица благосклонно приняла три глубоких поклона, лишь лёгким движением подбородка обозначив ответ, и украшенный сверкающими каменьями гребень. Сказала что-то тихо; не удивлюсь, если и купцов, как меня, запугивала и только тогда дозволила принять гостей как подобает.

Вот тут-то и началось веселье!

Забегали, заметались истосковавшиеся оборотни и торопливые купцы: скоро раскладывали на ярких тканях товары одни, таскали туда-сюда воду и угощения другие, носились без дела, не зная, куда приткнуться, но не умея стоять спокойно, третьи. Я всё мешалась и пыталась высмотреть мужа, чтобы, наконец разглядев, гордо отвернуться.

А Серый, казалось, и не знал своей вины: широко улыбался, вместе с Данко тащил крепкий стол на улицу, где уже переминались с ноги на ногу хозяюшки с киселём, пирогами, мёдом да яблоками. Всё угощение тащили, какое в доме нашлось, чтоб приезжих уважить, не показаться жадными. В середине двора оставили пустой утоптанный пятачок. На него с особым одобрением посматривали парни помоложе. Ох, затевается что-то!

Я ещё раз поймала взгляд мужа и, презрительно сощурившись, снова повернулась спиной. А ему хоть бы хны!

Купцы развлекались вовсю: знали прекрасно, торгуйся-не торгуйся, а сметут сегодня с возков все товары. Кого ещё заманишь в глухой лес, где от деревни до деревеньки не меньше дня пути? Вот и делали суровые лица, божились, давали руку на отсечение, что себе в убыток продают и ну ни медьки больше скинуть не могут.

— Помилуй, куда ж дешевле? У меня дома детушки малые, голодные! Супруга не пустит, ежели снова порожним приеду! — моргая влажными честными глазами, клялся Тонкий.

— Не нравится — не бери, — кратко отнекивался Толстый.

Но кто ж откажется от новых браслетов, когда вот они, родимые, уже на запястье красуются?

— Тятенька, — клянчила маленькая светленькая волчица больше из вредности, чем из жадности, — ну две серебрушки! Ну грабёж! Вы сами гляньте: цепочки же махонькая, только на мне и сойдётся!

Купец молча переодел намотанный в два оборота на крошечную ручку браслет и показал, что в него ещё одна такая же влезет.

— Да ему медька цена! — возмущалась девка.

— Две серебрушки.

— Хоть серьги в довесок дай!

— Асерьги — три.

— Вот их и дай!

— Пять серебрушек.

С Толстым спорить оказалось бесполезно и девушка, обиженно насупившись, ушла к соседу. Но и Тонкий был непреклонен:

— Детонька, ты на меня-то глянь! С кем торговаться-то взялась? Росинки во рту седмицу не было, глянь, до чего исхудал!

Опытная девка с готовностью вынула из кошеля пирог и протянула доходяге:

— Кушай, тятенька, а браслетик подешевле продай. Я ж и сама едва перебиваюсь, а прихорошиться хочется.

Тонкий пирог с готовностью уплетал, благодарил и нахваливал. Но цену скидывать не желал, уверяя, что точно знает, у Агнии под боком живётся лучше некуда и недостатка ни в тканях, ни в украшениях бабы не знают, а сам он ни жив, ни мёртв от усталости и голода. Толстый натягивал сползший ремень на жирное пузо и поддакивал. Девка не верила ни одному, ни второму.

— Что грустишь, голубка? — рыжий купец придирчиво расправлял очелья и височные кольца, не забывая грозно зыркать на Толстого и Тонкого, чтоб не ленились. В сочетании с огромными яркими веснушками, теснящимися на узком лице, получалось, скорее, смешно.

Я пожала плечами, ничего не ответив. Не до него.

— Спорим, развеселю? — засмеялся рыжий. — Что очи опустила? Неужто ничего не любо? Выбирай — любую безделушку подарю!

Купец небрежно обвёл рукой украшения, некоторые из которых выглядели дороже, чем сам голова в нашей деревне мог бы позволить себе купить. Подаришь? Так уж?

Я хмыкнула и пытливо посмотрела в глаза наглецу. Вот как выберу сейчас самую блестящую!

…и дышать перестала. Повеяло знакомым смертельным холодом, стала перед глазами укрывшаяся вьюгой страшная Богиня смерти, непроходимый лес, глубокие сугробы и…разбитая фляжка весёлого рыжего парня из Пограничья.

— Фроська?

— Радомир?

Мужик резво перепрыгнул через только что казавшиеся такими ценными уборы, заключил меня в объятия и закружил. Вот так и бывает: вроде с новым знакомцем и пары дней рядом не провёл, а коль встретишь его спустя годы в чужом месте, так словно лучшие друзья сразу. Даже на сердце потеплело.

Радомир держал моё лицо в ладонях и всё крутил так и эдак, рассматривал:

— До чего ж хороша! Выросла-то как, вымахала! Сколько зим не виделись? Пять? Шесть? Откуда взялась-то тут, в глуши?

Я бы, может, и ответила, что думать не думала о нём все эти годы, да слова вставить не успевала. Хотела объяснить нахалу, что трогать чужую жену негоже, но тут краем глаза усмотрела Серого. Он шёл к нам неторопливо, но уверенно, и я сразу приметила, что некогда сломанный нос Радомира так и сросся неправильно.

Гм…

Я обняла приятеля в ответ:

— А ты, стало быть, торговцем заделался…

— А то как же! Мир повидать, себя показать, — рыжий провёл ладонью вниз-вверх по туловищу, дескать, есть, что показывать, — а такие поездки нынче звонкой монеты стоят. Кручусь вот, как могу. А ты как? Почему не дома? Одна ли тут? Замужем али мне ещё повезёт?

— А она и не одна вовсе, — конечно, я слышала шаги мужа, но сделала вид, что очень удивилась и поспешно убрала руки с плеч рыжего охальника, — она здесь со мной.

Серый приобнял меня за пояс, но я холодно вывернулась, грубее, чем следует стряхнув мужнину десницу[1].

Радомир потёр кривую переносицу, узнав того, кто некогда её переломал:

— Ты?

— Я, — спокойно кивнул Серый.

— Рад видеть.

— Взаимно.

— Как жизнь?

— Ты ведь даже не помнишь, как меня звать, верно? — муж по-доброму рассмеялся.

Радомир обезоруживающе улыбнулся и покачал головой:

— Помню, что удар хороший. Во, — он ещё раз коснулся носа. Серый зарделся, будто ему пряник предложили.

— Серым зовут, — поприветствовал первым.

— Радомиром величают.

Мужчины настороженно изучали друг друга, не зная, враждовать или посмеяться над детскими проделками. Склонялись ко второму. Мальчишки…

— Ты иди, своими делами занимайся, — я легонько оттолкнула мужа, — у меня всё хорошо. Всё замечательно. Тебя вон Данко заждался. Вы, я смотрю, сильно сдружились.

Серый обернулся на волка, махнул ему, мол, сейчас подойду и чмокнул меня в щёку:

— Зови, если что, душа моя.

И ушёл. Глупый, твердолобый, бесчувственный чурбан! Он ушёл к этому своему побратиму! Навернулись злые слёзы, но я тут же их проглотила, с готовностью поддержала беседу с разошедшимся Радомиром:

— Эх, ну как так-то? Не успел, не увёз тебя сразу! Вот так и знал, что найдёшь себе мужа прежде, чем я, богатый да красивый, за тобой ворочусь!

— А ты будто собирался?

— А то как же! Я бы такой на тройке лошадей да с колокольчиками в деревню въехал, все бы рты поразевали!

— Ая?

— И ты, конечно. И вот я бы такой — тпрррру! — коней останавливаю…

— Только что были лошади…

— Ну, коней и лошадей…

— И как бы это они у тебя в одной упряжке ужились? Особливо, когда охота?

— Не мешай мечтать, — возмутился рыжий, — я такой — тпррррру! Они бы такие резко остановились, копытами землю взбили…

— И наш голова тут же тебе уши оборвал, потому как он дорогу каждую весну подновляет и зорко следит, чтобы ям не было, а то ж купцы в объезд ходить начнут.

— А я бы ему — бах! — мешок монет прямо наземь, — выкрутился словоохотливый мужик, — и все бы сразу: «ах, к кому это такой молодец приехал?!».

— Ага, к кому это такой показушник на тройке там, где одного коня вдосталь…

— А у меня же полная телега добра с собой!

— И зачем это ты её с собой привёз?

— Ну как? — удивился Радомир, — тебя приманивать. Девки — они ж на добро падкие.

Купец кивнул в сторону лотков с украшениями, вкруг которых и правда женщины столпились так, что не ступить.

— Неужто всем бабам только одно и нужно? — обиделась я.

— И бабам и мужикам, — подтвердил Радомир, — только на том и сходимся, а то б вовсе друг друга не понимали. Так, не перебивай!

Я приложила руки к груди и чуть склонилась, показывая, до чего же мне стыдно прерывать дурные фантазии зазнавшегося охломона.

— И вот я, — продолжал болтун, — каблуками — щёлк! — с облучка сошёл бы, всё девки сразу кинулись: «Меня! Нет, меня замуж бери!», — передразнил пискляво, — а я бы: нет уж, не надо мне никого! Только за Ефросиньей приехал! И все бы расступились в сторону эдак, а там ты стоишь: щёчки румянятся, ресницы трепещут…

— А ты бы издали прям даже и ресницы разглядел? — засмеялась я.

— И ресницы, и сердце колотящееся и пальцы дрожащие, — с готовностью подтвердил приятель. — И ты ко мне бежишь…

— Я?!

— Ну ладно, я к тебе бегу, на руки хватаю, — Радомир подхватил меня, — а ты бы мне тихо-тихо сказала… Я пригладила рыжие кудри, почти прикоснулась губами к уху и нежно прошептала:

— Я замужем.

— И я бы тогда пошёл пить, гулять и заедать горе, — с готовностью закончил несостоявшийся жених.

Я выцепила взглядом Серого: видел ли представление? Супруг смотрел, улыбаясь, и, явно довольный, переговаривался с Данко. Вконец обозлившись, я цапнула Радомира за руку:

— А что ж это мы всё стоим и стоим на месте? Глядишь, угощения вовсе не останется скоро, — и потащила к разносолам специально мимо Серого, заливисто смеясь и повисая на крепком плече.

Пока потчевала приятеля мёдом, хорошенько прислушивалась: что муж балакает? А говорил он подозрительно благодушно:

— Ты погляди, до чего хороша! Весёлая, счастливая! Совсем уж было опечалилась, а стоило в стаю привести, так и ожила.

— Ой, не знаю, — сомневался Данко, — она там на чужое плечо опирается, пока ты лясы точишь. Не примет тебя Агния, даже не спрашивай. Шёл бы к жене лучше…

— Успеется. Она друга вон встретила. Чего мешать?

— Мало ли, чего тот друг учудит. Как смотрит-то на неё: я б порвал.

— А я — нет, — уверенно заявил Серый. — Это зовётся доверием.

Данко хмыкнул:

— Доверие? К бабе? Не совершай моих ошибок, друг.

— Ну всё, устыдил, — согласился муж. Я возликовала. Неужто хоть один умный нашёлся? — Вот уложу всех сегодня врукопашную, переговорю с Агнией, а там и к жене можно.

Так, значит? Мать ему дороже, стало быть? Я теперь только на втором месте? Я потянулась за переспелым, аж зачервивевшим яблочком, так, чтобы Радомир хочет — не хочет, а оценил вид со спины. Довольная, вгрызлась в добычу и спросила:

— А о какой-такой рукопашной все речи ведут? Уж не для того ли пятачок в центре оставили?

— А то! Каждый год силушку молодецкую показываем, кулаками машем, — подтвердил Радомир.

— И ты машешь?

— Ия, — рыжий расправил плечи во всю ширину, чтобы сразу стало ясно, он здесь не самый слабый, — а награду сама Агния вручает победителю. Лично.

— Так не пора ли уже? Я бы поглядела. Уверена, ты всех положишь. Ну, может, почти всех…

— Как это почти? — досадливо поморщился приятель, — я тут, между прочим, в прошлом году самым сильным был.

Я хмыкнула. Ну да, если Агния запретила волкам обращаться, он и вправду многим мог бока намять.

— Ну, не знаю… В прошлом году нас с Серым тут не было…

— Хитришь, — погрозил пальцем Радомир, — но, что уж, сработало!

Рыжий купец зашагал к хозяйке дома, видать, дозволения просить. Агния стояла у крыльца, отрешённо слушая Пересвета. Рукопашную разрешила, конечно. Не для того ж тут готовили игрища, чтоб после передумывать. Радомир вышел в самый центр чистого пятачка и задорно крикнул:

— А что это мы обленились вконец? Неужто нету больше молодца, что бросит мне вызов?

Парни дружно захохотали. Шутка ли: каждый с лёгкостью мог порвать гордеца, да нельзя себя выдать. Если Агния не осерчает, так другие бабы на части поделят, что последних купцов отвадили от селения. Отшучивались, понимая свою силу:

— Да куда нам?! Всех же победил! У нас ещё молоко на губах не обсохло с тобой меряться!

Конечно, выступил Серый. Знамо дело, мать так и не приняла родного сына, словом не перемолвилась. А тут бы никуда не делась, раз уж победителя лично одарить должна.

Сошлись. Два гордеца. Два дурня. За двух разных женщин. И каждый не за ту, за которую следовало бы.

На этот раз Радомир ударил первым. Серый ловко увернулся, но тут же бросил взгляд на многозначительно кашлянувшего Данко: понял намёк держать силу в узде. Что, привык быть первым? А вот поборись честно хоть раз! Удар в челюсть оборотень пропустил, чем несказанно порадовал противника. Шутка ли? Столько лет ждал, чтоб сдачи дать! Но тут же перебежал, пригнулся от летящего в нос кулака и сам поприветствовал врага раскрытой ладонью по шее. Радомир осоловело завертел головой, пропустив ещё один удар в плечо, но тут же собрался, увернулся, перекатился и поднялся уже за спиной Серого.

Погнались друг за другом, как мальчишки в жаркий летний полдень, полушутя, но уже серьёзно раззадорившись, пытавшиеся достать врага пуком колючей крапивы. Один резко остановился и пропустил не успевшего вовремя уняться товарища; второй пролетел мимо, будучи ухваченным за шиворот, провернулся под рукой, как девица в танце, и получил смачного пинка. Серый с насмешкой поклонился заходящимся гулом зрителям, пропустив при этом подножку и шумно, с ругательствами, рухнув на землю.

Радомир уже счёл, что одержал верх, и поднял ногу — победоносно поставить на грудь поверженному, отмечая свою силу. Оборотень ногу с готовностью принял и дёрнул на себя — и вот уже двое валяются в пыли, песоча и молотя друг друга по чему придётся.

— Сдаёшься? — кричал один.

— Сам сдавайся! — вторил другой. И кто где — не поймёшь.

Один — сильный, крепкий, ладный, словно наливное яблочко; второй — тощий взлохмаченный вертлявый воробей. Первый как ударит — знай косточки собирай, но, пока замахнётся, второй уже успеет трижды ущипнуть и убежать с того места, где только что стоял.

— Бей, бей! Ну куда дёргаешься? Нападать надо! — советовали вне круга. Но разве услышат два сцепившихся петуха, что им делать велено? Да и советчики тоже: свои-то руки-ноги берегут.

— Хорош, — тихо, но внятно проговорил Пересвет. Чудом услыхала, — сын своей матери.

Не удержалась: глянула на Агнию. Волчица не отрывала взор от сына, и лицо её не изменилось ни на миг, ни тени беспокойства, ни испуга на нём не промелькнуло. Оценивала. И только кончики пальцев белели.

Схватить бы мужа да дать дёру. Вот прямо сейчас, среди людей и не мешкая. Прямиком к воротам и в лес. Ищи потом. Но и Серый приметил испытующий взгляд. Сама Агния? Как же не порисоваться?!

И исчезло видение двух шаловливых детей. Теперь уже настоящий воин не желал давать спуску зазнавшемуся торгашу. Прилетело Радомиру знатно: и в лоб, и по лбу, и под дых и даже пониже спины. Вот уже первая кровь проступила, рыжий утирал щёку рукавом и всё больше защищался, не умея нападать, когда действительно больно. А Серый не унимался. Холодная ярость сверкала в глазах; ещё миг — и не выдержит, обернётся волком, вгрызётся в шею купцу у всех на глазах…

— Разошлись, — скомандовал Пересвет. На краткое, почти незаметное мгновение, на лице Агнии мелькнула сожаление. Уж не ждала ли продолжения представления?

Радомир тяжело дышал, часто моргал, заливался потом. Серый с надеждой смотрел на мать.

Я пересилила себя, пробежала мимо Агнии к мужу:

— Милый, пойдём. Хватит, наигрался.

Серый только щерился, и улыбка эта стала страшнее волчьего оскала.

— Ещё кто войдёт в круг? Кто вызов бросит?

Никто не шёл.

— Серый?

Муж смотрел сквозь меня — на Агнию.

— Ратувог сегодня победил, — молвила она, — идём, сынок, ты заслужил свою награду.

Серый засиял.

А я окончательно ухнула в темноту.

Купцы выдвигались утром. На ночь их устроили на левой мужской половине дома, выделив отдельную комнату для пострадавшего Радомира, чтоб не держал зла и не забыл приехать через год.

Я всё сидела в пустой горнице, надеясь дождаться Серого. Уже неугомонные молодые супруги устроились на ночлег; ответственная Василиса, прибрав все ложки и отмыв с подруженьками посуду, сладко потягиваясь, поднялись к себе; даже Пересвет обошёл двор, проверяя, чтобы ворота были заперты, и позволил себе отдых.

— Не ждала бы, егоза, — ласково посоветовал он напоследок. — Он ведь сын ей. Небось, найдут, о чём проговорить до самого рассвета.

— Я дождусь, — терпеливо молвила я, не поворачивая головы.

Пересвет пожал плечами.

Серый так и не пришёл.

Я поднялась и замерла на часть ровно посередине между мужской и женской половиной дома. Откинула косы за спину, повернула налево, к комнате Радомира, и вошла, не постучавшись.

[1] Десница — рука. В основном, правая. Но учёные продолжают спорить и иногда драться.