Глава 9. Перекрёсток

— Вот так правильно? — щенок-трёхлетка горящими восторгом и любопытством глазами смотрел на высокого сероволосого оборотня.

— Почти, — усмехнулся Серый, переворачивая крохотный деревянный меч в руках мальчонки, — только держать его надо с этой стороны.

Пострел тут же напал на учителя: радостно взмахнул грозным оружием, едва не угодив себе же по лбу. Волк осторожно перехватил деревяшку, показывая, как надо держать руку, чтобы не угробить себя ещё до появления противника.

— Дурью маешься, — зевая и потягиваясь, сообщил Данко. — Солнце только взошло. Тебе бы в опочивальне с женой нежиться.

Серый метнул недобрый взгляд: возмутиться ли неприличному намёку? Решил попустить. Да и кто злится в такой чудесный день? Вчера к ночи только прибыли в волчье селение, а уже словно дома: приветствовали их с супругой, как родных, накормили от пуза, комнатушку сразу выделили. Да разве уснёшь спокойно? Фроська ничего: повернулась на бок и сопит; а он до глубокой ночи болтал с новыми знакомцами, всё выведывал, как кому живётся, почему вдали от людей и как вдруг вышло, что Агния осталась за главную. Волки с удовольствием пили за встречу, болтали о безделицах и заново наполняли мёдом кружки, но своих тайн чужаку выдавать не спешили. Агния же… Впрочем, наверняка у мамы попросту не нашлось времени на пустые разговоры. Ещё объявится и всё объяснит. Как же иначе?

Маленький волк вился вокруг снисходительно поддающегося оборотня. По детской наивности он верил, что Серый ничуть не сильнее и его можно победить, если только чуть-чуть постараться.

— Папа! Смотри!

Тощий всклокоченный мальчишка впервые попал стрелой в мишень. Не в яблочко. Даже не рядом. Выстрел почти ушёл в молоко, но по прихоти случайного порыва ветра древко зацепилось за край набитого соломой холщового мешка. Но попал же!

— Папа!

— Похвали сына. Он уже извёлся.

Женщина лишь мельком взглянула на мальчишку. Её муж так и не повернулся к сыну:

— Когда будет за что, похвалю. Внимание нужно заслужить.

— Папа!

— Он не отстанет, — терпеливо объяснила волчица вожаку.

— Значит, ещё и силу воли воспитает.

Мальчишка снова взялся за лук.

— Ну-ка, кыш! — Данко пригрозил оплеухой разбушевавшемуся вояке.

Щенок оценил опасность, счёл её несерьёзной, а Данко — недостойным внимания, показал язык и был таков. Серому напоследок помахал ручонкой с зажатой в ней игрушкой. Тот, недовольный, что спугнули его единственную в столь ранний час компанию, показал зубы:

— Чего лезешь? Мешал он тебе, что ли?

Данко неопределённо передёрнул плечами:

— Мелюзга. Чего с ним возиться?

— Потому что детям нужна любовь, — просто объяснил Серый.

— Тьфу! Тут любви этой… Дети словно общие. А Агния за мать для каждого. Хоть для этого пострела, хоть для меня. А пацан просто к новичку познакомиться подбежал. Не обольщайся.

Оборотень насупился:

— Чего пришёл-то? Нашёл противника по силе — детей пугаешь?

Данко поковырялся в зубах, тщательно прощупал языком: всё ли вычистил? И только тогда соизволил ответить:

— Я вообще к жене твоей шёл.

— Чего-о-о-о?! — изумился Серый.

— К жене, говорю, твоей шёл.

Ревнивый муж расхохотался прямо наглецу в лицо:

— Не по Сеньке шапка. Она таких, как ты, за версту чует. Не рискуй зубами.

Широкоплечий оборотень поднял руки вверх и изо всех сил изобразил испуг:

— Что ты, друже! И в мыслях не было! Твоя Фроська, не ровен час, зашибёт. А я своей шкурой рисковать не намерен. Я к ней, вообще-то, за помощью.

— С помощью у неё сейчас тоже не очень, — печально, думая о своём, заметил Серый.

— Злится?

— Ещё как…

— Так это даже к лучшему! Мы вчера на расшалившегося лешего нарвались, так твоя супружница ему такую взбучку задала, что даже я лезть поостерёгся. Сам бы его уложил, конечно, но решил уж не вмешиваться.

— Лешего? — забеспокоился сероволосый. Жена ничего не рассказала… Данко насвистывал легкомысленную мелодию про пастушка-бездельника и никак не давал ему углубиться в печальные мысли и сделать неутешительные выводы.

— Его, родимого. Вконец нечисть ополоумела: ладно бы людей стращала, так на волков лезет! В общем, Агния, как услышала, велела с озорником того… побеседовать по душам.

— А ты уже и с Агнией переговорил? — насторожился Серый.

— А то. Как пришли вчера, так она меня к себе и подозвала, — грудь оборотня будто бы ненароком выпятилась. Знайте все: именно его хозяйка селения считает первым помощником, с ним беседы ведёт. — А одному идти того… бояз… эм… несолидно. Вот и решил Фроську твою зазвать.

— Не надо Фроську, — отрезал Серый. — Она, небось, притомилась. Пусть спит. Вдвоём управимся и Агнии доложим.

Данко осмотрел тощего оборотня недоверчиво: с тобой, что ли, в бой идти? Но всерьёз беспокоиться поленился и мотнул головой, дескать, сойдёшь.

— Ну а я ему ка-а-ак дам кулаком промеж глаз, так и лёг с одного удара. Нечего бахвалиться перед нашими девками! — Данко замахнулся на ближайшую молоденькую ёлочку. Та, то ли в ужасе, то ли недоверчиво, покачала макушкой.

Серый слушал вполуха и всё больше поглядывал по сторонам: не шелохнётся ли трухлявый пенёк, не резанёт ли из дупла внимательнм взглядом — леший везде припрячется; чаща ему — дом родной. Как ни старались волки взять след, как ни принюхивались, не могли выследить хитреца. Да и как сыщешь, когда Дедко и есть самый лес. Разве следить, где ароматнее травы да гуще мох.

— Ну так я и говорю тем купцам… Слушаешь? Нет? Ну вот, говорю им, мол, торговать приехали, так и торгуйте. А речи сладкие пущай для городских баб поберегут. Здесь мы уж сами как-нибудь управимся. Так слыхал, что? Эй, я у тебя спрашиваю?

Оборотень отвлёкся от подозрительного кривого выворотня, сообразив, что обращаются к нему:

— Что?

— А вот что, — продолжил довольный привлечённым вниманием молодец, — хватило у них наглости и на будущий год пообещать приехать. Это вот совсем скоро уже получается. Ну не бесстыдство, скажи?

— Бесстыдство, ага, — Серый сошёл с тропинки, чтобы заглянуть под корягу.

Данко пнул посмевший встать на его пути мухомор, стараясь угодить точно в арку сплетённых, словно обнимающихся, ветвей орешника. Промазал, споткнулся и чуть не угодил в заброшенную лисью нору.

— А вот ты на ветке подтянешься? — подпрыгнул и мазнул пальцами ствол.

Серый смерил взглядом хилый отросток:

— На этой, пожалуй что, нет.

— Пф! — презрительно выдохнул приятель, — да я четырежды по два десятка — влёгкую! Побьёмся об заклад?

И, не дожидаясь ответа, неловко запрыгал под ёлкой, стараясь цапнуть высокую ветку:

— Подсади!

— Уверен? — осторожно поинтересовался собеседник.

— Да что я, слабак, что ли? Роста только малость не хватает…

Сероволосый равнодушно пожал плечами: хочешь — лезь, и подсадил.

Хрусь!

Паренёк обиженно отплёвывал мусор, протирал глаза от мелких иголочек и грозил кулаком ни в чём не виноватой и уж точно не предназначенной для подтягиваний ёлочке.

— Может, лучше на берёзе? — Серый протянул спорщику руку, указывая на крепкую стройную соседку оскорбившего его дерева.

— Другое дело!

Оборотень подошёл осторожно, пару раз надавив крепким плечом на ствол — не переломится. На цыпочках дотянулся сам и пошёл считать.

— Раз, два, три, четыре…

— Мама! Смотри, что я принёс! — волчонок с гордостью протянул букет помятых пахнущих ветром полевых цветов — великая редкость в большом городе.

Сероволосому щенку стало семь. Он пытался быть лучшим во всём: быстрее бежать, крепче бить, ловчее карабкаться. Получалось плохо.

— Оставь на столе, — женщина не отрывала взгляда от своего отражения в зеркале, правила и так идеальные косы. Впереди важная встреча, куда тут отвлекаться?

— Мама, держи! — упрямо повторил мальчик.

— Ратувог, иди поиграй с мальчишками. Может, станешь, наконец, походить на отца, а не тратить время на девичьи забавы.

— Пятнадцать, — с трудом выдохнул Данко.

— Двадцать, — сжалился Серый.

Оборотень проморгал залитые потом глаза, подумал, стоит ли быть честным.

— Двадцать, так двадцать, — рухнул под дерево, разминая побелевшие пальцы.

Белки ехидно стрекотали, прячась на самых макушках ветвей. Кажется, они тоже собрались на представление, но открыто болеть стеснялись, делились мнением втихаря. Данко, пыхтя, поднял полный укора взгляд на рыжих хитрюг. А может, смотрел в небо, который раз вопрошая богов, за что ж они его наградили столь непомерной гордостью и ещё более непомерной болтливостью.

— Давай, — подбодрил Серый, — всего два раза осталось по двадцать.

Зазнайка в ужасе перевёл взгляд на ветку. Ветка не собиралась ни ломаться, ни исчезать, ни проваливаться в Навь, как он того желал. Пришлось подниматься:

— Это ж откуда эти четыре раза по два десятка взялись?

— Как откуда? Ты ж сам и сказал.

Гордец только рукой махнул:

— Да помню, что сказал. Откуда я-то взял? — обошёл берёзу вокруг в поисках места поудобнее, стал на прежнее, поднял руки, готовясь к третьему заходу, и тут же их опустил. — В общем, как-то так четыре раза. Потом закончу. Недосуг сейчас. — белки в ветвях заверещали, судя по всему, передавая друг дружке проигранные орехи. — Давай ты теперь.

— С чего бы это? — сощурился Серый.

— Как? А об заклад?

— А я и не бился. Собственно, и доказывать мне ничего не просил.

Данко недоумённо вертел головой. Ясно, что где-то его обвели вокруг пальца, как малого щенка, но где именно?

Лес темнел с каждым шагом, перехватывая и так редкие лучи солнца, не пуская их прогреть землю и осветить дорогу двум забредшим в чащу путникам. Тропинка давно измельчала и растворилась в опавших листьях. Опасно пахло холодной сырой землёй, которая, однажды приняв добычу в крепкие объятия, уже не выпускает.

Младший волк всё так же неугомонно болтал, не замечая, что ответа дожидается всё реже, а тишина вокруг становится всё гуще:

— А потом я взял да и переплыл реку. Один. А течение, ух, какое было! Пороги будь здоров, вода ледяная…

— Мы разве не проходили уже этот пень? — задумался Серый.

— Не, тебе кажется. И вот я на том берегу встаю, отряхиваюсь. А времени-то передохнуть ни долечки…

— А давно мы идём? Что-то в животе урчит, словно целый день не ел. Вроде ж на самом рассвете выходили.

— Да часа не прошло. Эх, городские, — презрительно сплюнул оборотень.

— Я тебе точно говорю: эти кусты были уже. Вот и мухомор сшибленный валяется.

— Брось! Тебе кажется. Тут на каждом шагу мухоморы. Ну, я одежу скидываю и вижу, что, как назло, выплыл аккурат у деревни. А тут девки бельё полощут. И зыркают, бесстыжие, глазёнками… Да как завизжат! А вода, говорю ж, ледяная!

— Ты ври-ври, да не завирайся! — послышался сварливый старческий голос.

Мужчины замерли, заозирались — никого.

— Кто тут? — ни на шутку перепугался Данко. Свежи ещё оказались воспоминания о чудище, что сожрало бы его, кабы не помощь хрупкой, но неожиданно сильной женщины.

— Мне водяной всё доложил! За полуголыми девками неча подсматривать, так и не будут визжать. Серый молча плюнул через плечо и медленно стащил с себя телогрейку, выворачивая наизнанку[1].

— А ну стоять! Чаго удумал? — голосок стал обеспокоенным.

— И правда. Чего это ты? — заволновался Данко.

Серый вдохнул побольше воздуха, заранее слегка покраснел от смущения и выдал все самые смачные ругательства, что когда-либо слышал от жены.

Надо сказать, Фроська ругаться умела. Бабкино наследие — это тебе не шутки. Иной раз такого сказать могла, что мужики на рынке уважительно стягивали шапки, величали матушкой и провожали восхищёнными взглядами. Помянуть могла не только родню, так ещё и коня приплести к делу, про колено вспомнить да завернуть всё эдак, словно лентой перевязать.

Жили они тогда в Заречье. Не сказать, что особо богато: только что из родной деревни ушли, страху натерпелись от ополоумевшего Гриньки, вещей, почитай что, никаких. Знамо дело, считали каждую медьку. А тут радость: Серый заработал жене на первую обновку и, гордый до лопающейся на груди рубахи, повёл ту за покупками. Нашёлся и чудесный ярко-зелный, как весенняя листва, сарафан: простенький, без вышивок и узоров, свободный, но так чудесно облегающий стройную фигурку, что просто заглядение. Фроська так в нём и пошла, едва примерив. Супруг шагал чуть поодаль, любуясь светящейся счастьем молодкой и с ревнивым неудовольствием подмечая на ней взгляды других местных парней.

И тут случилось страшное: неугомонный торговец копчёной рыбой, что размахивал своим товаром, как коловоротом на праздник Ярилы, хлестнул лоснящимся осетром аккурат по груди, оставляя жирное пятно на новом платье.

Фроська растерялась лишь на миг. На то единое мгновенье, в которое её муж был готов порвать на части неуклюжего мужика, что расстроил его любимую. Да ещё и посмел отвернуться и, как так и надо, продолжить зазывать народ в свою вонючую лавку. Не успел оборотень подлететь к горлице, как та твёрдо ухватила мужика за загривок, разворачивая к себе лицом, и открыла рот…

Что сказала Фроська в тот день, Серый не запомнил. Не запомнил наверняка и торговец с руками, растущими не из того места. А уж повторить не смогла бы даже любопытная рябая баба, что ловила каждое сказанное слово.

Но в тот день волк понял, что женился правильно.

Нет, так ругаться Серый, конечно, не умел. То ли опыта не хватало, то ли наука передавалась не во всяком роду. Но лешего впечатлить удалось.

Сморщенный старичок, явивший себя оборотням, ошалело пялился на мужчин, с каждым словом всё более склоняя маленькую голову:

— Чего ругаетесь, нелюди? — возмущённо засопел он, стоило Серому замолчать.

— А ты чего добрых людей по лесу плутать заставляешь? — расхрабрился Данко.

Дедок подбоченился, залихватски закинул длиннющую бороду за плечо:

— Это вы, что ли, добрые? Зашли — ни тебе здрасьте, ни хлеба положить. Деревья ломают, грибы сшибают… Ходють, как у себя дома! Энтот вот, — указал на Серого, — ещё и наизнанку разоделся, как дурачок деревенский. Никакого уважения!

— Какое к тебе уважение, — захрустел кулаками младший волк, — когда ты меня намедни сожрать пытался?

— А-а-а, — захихикал дедок, — помню-помню. Тебя ещё баба вызволила!

— И ничего и не вызволила, — опустил голову хвастун, — я, может, и сам мог бы. Просто пугать её не захотел. Кровища бы, крики… Всё такое…

— Да кричал ты и без того знатно, — хмыкнул лесовичок.

Данко совсем стушевался, заковырял носком сапога землю:

— Это я спутников упреждал. Чтоб не попали под горячую руку…

— Дедушко, — не выдержал Серый, — ты почто народ запугиваешь?

— Запугиваешь, — подтвердил Данко.

— На странников нападаешь?

— Сожрать пытаешься! — вставил неугомонный болтун.

— Мирно жить не желаешь?

Лесовичок топнул крохотной сухой ножкой, и лес отозвался недовольным гулом: зароптали, заскрипели деревья, обиженно заголосили птицы, завозились в норах звери.

— Я мирно не желаю? Ты у приятеля свого спроси, как они меня выживают из отчего дома! Испокон веков тут живу, а гляди-тка, явились ниоткуда и требуют, чтоб их хозяевами леса считали. Ты спроси, спроси!

Серый повернулся к Данко. Тот попытался так же грозно, как старик, топнуть ногой. Но лес не согласился с ним, тучи не сгустились, а ветви не зашелестели — не признали правым:

— Время стариков давно прошло. Пора новый уклад задавать, а не цепляться за былое. Кто сильнее

— за тем и правда.

— Ну вот, — леший развёл руками, глядя на Серого как на единственного нормального, с кем ему доводилось говорить за последние годы. — Точно как волчица ихняя говорит. Слово в слово. Никто ж с добром не приходил! Все только требуют! И баба эта ваша вчерашняя заявилась, раскомандовалась: слушай её, мол. А мне-то что? С голоду без веры людской помирать прикажете?

— Почему ж с голоду? Можно и ускорить, — зловеще прошептал Данко, доставая из-за пояса нож.

Серый и сообразить не успел, кто прав, а кто виноват. Коротко пнул приятеля в колено, сбил с ног, легко заломил руку и отобрал оружие.

— О том и речь, — скучающе подвёл итог дедок и исчез, истаяв в лужицу.

— Ты что это?! — старший уткнул младшего носом в пахучую хвою.

Данко чуть не плакал:

— Что-что? Что сказано! Пусти!

Ещё один воспитательный нырок в подгнивающую падь и волк стал куда сговорчивее:

— Агния велела с лешим разобраться! Ну я и… Мне что сказали…

Серый бессильно ткнул щенка носом в землю ещё раз, уселся сверху, придерживая рыпающегося драчуна — чтоб неповадно. Крепко задумался:

— Либо ты дурак, либо я чего-то не понимаю. Значит так, с Агнией я поговорю сам.

— Станет она тебя слушать, — хмыкнул Данко, — я ей, почитай, заместо сына. В любимцах хожу…

— Слышь ты, любимец, — замахнулся дать оплеуху, но передумал, легко щёлкнул по затылку, — как- нибудь договоримся. Мне бы только к ней прорваться, чтоб без посторонних ушей.

Старая седая нянька который раз пыталась уложить спать маленького неслуха. Волчонок носился по комнате, прятался под кроватью, заворачивался в одеяло с головой. Старушка устало вздыхала и ждала. Она знала, что скоро мальчишка утомится и сам уляжется, посмотрит сонными глазами и потребует сказку. А когда её герой победит всех чудовищ, переживёт все невзгоды и женится на самой красивой волчице на свете, сероволосый непоседа зевнёт, показывая ещё не до конца сменившиеся на клыки зубы и спросит:

— Няня, а мама ко мне сегодня зайдёт?

— Конечно, милый, — ответит старушка. — Как и каждый вечер. Поцелует в лоб и просидит в комнате о самого утра. Как только ты заснёшь.

Мальчишка поверит и заснёт.

А старая нянька сама поцелует его в лоб.

— Она самая лучшая, ты не думай, — с жаром уверял Данко. — Агния заботится о нас. Она каждому мать родная. И тебе станет, ты только слушайся её.

— У меня уже есть мать, — сквозь зубы процедил Серый, — другой мне не нужно.

Юный оборотень озабоченно скакал вокруг. Ему всё казалось, что Серый недоволен: не дал выполнить задание, позволил лешему сбежать. Как теперь хозяйке докладываться? Разве только сказать, что нашли, где днём старик хоронится, а дело закончить потом сходить одному. Или со Фроськой. Та, небось, болтать со стариком не станет. Сразу нож по самую рукоять воткнёт: вон как рычала, когда тот её за главную не признал.

— Она меня совсем ребёнком взяла. По деревням побирался, чудеса показывал, — смущённо признался хвастун.

— Обращался на потеху толпе, что ли? — презрительно поинтересовался Серый. Больше для поддержания разговора, чем из искреннего любопытства.

— Да нет, — засмеялся юнец, — горошину под три черепка клал, а народ угадывал, где лежит.

— И часто угадывали?

— Куда им! Горошина-то сразу у меня в ладони оказывалась, а под всеми тремя черепками пусто.

— Врал, значит.

— Ну почему сразу врал? Зарабатывал на хлеб, как мог.

— Так что ж перестал?

Данко смутился, привычно прикрыл от взгляда правую руку:

— Не каждый же в деревне дурачок необразованный. Многие уже грамоте обучены, читать-писать могут. А иные просто глазастые.

— И сильные, наверное, тоже попадаются, — понимающе кивнул мужчина. — Такие, что даже руку сломать могут.

— Случалось…

Помолчали.

— Кабы не Агния, сдох бы в той яме, — тихо проговорил Данко. Серый не ответил.

— Мама! Дяде плохо! Нужно помочь! — мальчишка навострился бежать к отплёвывающему кровь мужику. Улица кишела людьми, но все шли мимо, словно не замечая сползающего по стенке грязного избитого. Мать цепко схватила Ратувога за руку и потащила сквозь толпу, не оглядываясь.

— Нас не касается то, что происходит днём. Когда-нибудь мы станем достаточно сильны, чтобы такого не случалось. Но не сейчас. Сейчас наше время ночь.

— Мама!

— Когда-нибудь, Ратувог. Я обещаю. Но не сейчас.

Выходя из леса, Серый долго шарил по карманам. Нащупал кусок хлеба, когда-то бывший мягким и воздушным, но уже давно окончательно зачерствевший, и оставил его на опушке.

Леший знатно пошутил. Уверенные, что вышли из дому только что, мужчины блуждали по лесу до самого вечера. Даже привычные к долгим переходам ноги нестерпимо болели, отказываясь гнуться, животы требовали чего-то более существенного, чем пара подсохших земляничин.

И, конечно, прорваться к хозяйке волчьего селения так и не удалось. Дважды постучали. Данко ушёл первым, заявив, что, когда понадобится, Агния пришлёт за ним: как-никак, любимец. Под дверью стоять не обязан. Серый любимцем себя не считал и подождал ещё немного. Потом ещё. И ещё чуть-чуть, пока медведеподобный охранник, отлучившийся перехватить чего-нибудь вкусного на ужин и испуганно озирающийся, возвращаясь на пост, не выпроводил просителя.

Ничего. Вот завтра он поговорит с матерью. Завтра — обязательно. Потому что что-то странное творится в посёлке, где все боготворят волчицу и готовы убивать по одному её намёку.

— Ты спишь? — осторожно спросила Фроська.

Он спал. Так крепко, как может только уходившийся за день мужчина.

— Угу.

— Ты крепко спишь?

— Угу.

— Тогда просыпайся…

Жена растолкала его, дыша уличным холодом и требуя вставать.

— Мы уходим.

Фроська не шутила. Торопливо закидывала вещи — свои и чужие — в сумку, озиралась, блестела глазами, в чём-то упрекала, требовала.

Серый усадил любимую рядом, прижал к себе, обеспокоенно спросил, преодолевая сон:

— Ладушка, что случилось? Кто тебя обидел?

Она не отвечала. Ругалась, отмахивалась, спрашивала странное. Серый с грустью смотрел на ещё тёплую подушку и думал, как хорошо было бы сейчас обвить супругу руками, обнять крепко-крепко, вдохнуть запах волос — такой успокаивающий и родной. Как жаркая дорога и терпкий ветер.

Она хотела сбежать. Столько лет мечтала о доме, и, наконец его обретя, снова рвалась в путь. Испугалась? Пожалеет ли, как только ступит за порог? Конечно. Как и всегда.

Ну уж нет. Не сейчас и не так. Это место странное, пугающее и непонятное. Но здесь его мать. Его семья и его дом. Он не станет выбирать и не позволит сделать ещё один неправильный выбор жене. Он никуда её не отпустит.

— А ты уверен, что у тебя всё ещё есть жена? — тихо спросила женщина, которую он любит больше жизни.

Горло перехватило обидой и болью. Схватить бы… Сжать до боли, до крика в объятиях: есть! Есть жена! Ни шагу она без его не сделает! Сожрёт её, вожмёт в самую грудь, запрёт в сердце, чтоб не выбралась!

Не обидеть бы. Не напугать.

Серый вышел из комнаты и лишь отойдя медленным текучим шагом до самых ворот позволил себе выпустить на волю слезу.

Утром приехали купцы. Данко выхаживал гоголем и всё злился, что молодки с девками льнут к ним. А тут, как назло, старый волк Пересвет отловил бездельника и велел таскать столы из дома во двор, чтобы задать пир, как полагается, и порадовать праздником заскучавшую молодёжь. Пришлось помогать.

Тучи, поначалу редкие и хлипкие, как утренний туман, всё сгущались, предрекая непогоду. Первый морозец щипал нос и никак не мог решить, пролиться ли дождём или осыпаться снегом. Весёлый говорок купцов, озабоченные подсчёты оборотней (не разорят ли их жёны в этом году?), гомон женщин звенели в ушах. Серый всё пытался ненароком пересечься взорами с Агнией, но волчица словно нарочно отводила глаза или отвлекалась на разговор с верным Пересветом. Хотя не пряталась, стояла вместе со всеми: руку протяни — ухватишь за локоть.

И словно яркое солнце прорезало хмурый день, мазнуло редким теплом: Фроська весело смеялась рядом с рыжим торговцем, играючи тыкала его кулаком в плечо, улыбалась. Радостная, светящаяся счастьем, она будто забыла обо всех невзгодах и снова стала девчонкой, застрявшей на яблоне тётки Глаши.

Волк долго любовался на жену, отмахиваясь от назойливых советов Данко. Всё казалось: подойдёт

— и исчезнет, растворится видение, пропадёт светлая улыбка и снова сменится волчьим оскалом.

Оборотень едва узнал в торговце паренька, которому много лет назад в Марину ночь по глупой ревности расквасил нос. А вот Радомир его припомнл сразу. Зла, оказалось, не держал.

Однако сам полез нарываться:

— А что это мы обленились вконец? Неужто нету больше молодца, что бросит мне вызов?

И пусть бы бахвалился, не жалко. Всё одно оборотням строго-настрого запрещено обращаться во время рукопашной, да почуял Серый взгляд, на который нельзя не обернуться.

Агния улыбалась. Для него. А стоило сыну податься к матери, загореться надеждой, отвернулась к Радомиру, всё так же весело зазывающему смельчаков померяться силой.

Ему придётся победить. Серый вошёл в круг, оставив сомнения за чертой.

— Разошлись! — Пересвет точно из тёмного колодца вырвал.

Сероволосый мужчина долго смотрел на свои руки, пытаясь понять, не проступили ли когти.

— Ратувог сегодня победил, — проговорила Агния, — идём, сынок, ты заслужил свою награду.

Напуганный собственной злобой, не решающийся обернуться на поверженного противника или поднять виноватый взгляд на жену, он поспешил спрятаться от зрителей в доме.

— На что он мне?

Сероволосый мальчишка стоял в тёмных чужих сенях, не решаясь ни присесть, ни прислониться к стене. Он не плакал и не дрожал. Больше нет. Лишь смотрел в пустоту, в бездну, куда окунули его страшные люди. Не вынырнуть из тьмы, не выплыть, не пошевелиться…

За стенкой спорили женщины. Тихо, но напряжённо.

— Аглая… Глаша, ты — единственная, кто у него остался.

— Аты?

За стеной ухнуло, точно кто-то тяжело осел на пол.

— А меня больше нет. Я осталась… там.

— Ты нужна ему. Сейчас больше, чем когда-либо. Я никогда не смогу полюбить его так, как ты.

Серый не видел, как его мать подняла на сестру пустые тёмные глаза. Глаза, что когда-то, наверное, умели искриться любовью. Но никогда уже не научатся снова.

— Лучше бы никто не любил его так, как я. Спаси мальчика. От меня. Пока я ещё способна уйти.

Мама пахла… молоком. Агния не останавливалась, не оглядывалась. Шла вперёд, отмеряя стуком каблуков мгновения, с прямой спиной, ровным дыханием. Только сердце пропустило удар. Лишь один, и снова забилось спокойно.

Броситься на пол, обнять тёплые колени…

Тук-тук-тук.

Зарыдать, пряча лицо в складках материной понёвы…

Тук-тук-тук.

Завыть от боли и обиды.

Тук-тук-тук.

— Мама?

Агния медленно, намного медленнее, чем могла, притворила дверь и прошептала одними губами:

— Сынок…

Её руки были гладкими. Такими, словно не ей довелось убивать и умирать вместе с любимыми, прорываться через леса и болота, бежать от гончих и выживать там и так, как не должна женщина.

Тонкие пальцы путались в серых неровных прядях, а мужчина плакал, как ребёнок. Столько вопросов… Но имеет ли теперь значение хоть один из них? Важным остался единственный:

— Ты больше меня не оставишь?

— Никогда, Ратувог. Больше — никогда.

Агния ухватила сына за локти, подняла, заставив смотреть сверху вниз, провела ладонью по влажным щекам, обрисовала упрямую складку между бровей:

— Как же ты похож на отца…

— Нет, — тихо возразил Серый, — не похож. Никогда не был, как ни старался. Прости, прости меня! Я не смог защитить тебя, не сумел стать рядом с ним, плечом к плечу…

Твёрдые пальцы схватили подбородок:

— Ты станешь. Мы отомстим за него. За всех их. Вместе, — и тут же смягчилась, позволила ладоням огладить такое знакомое и такое чужое лицо, — мы теперь всегда будем вместе. А они получат по заслугам. Этот проклятый богами город по праву наш. И, если он не покорится, мы разрушим его до основания. Нужно только немного подождать, набраться силы. Ещё совсем немного…

Волк вдохнул, да так и забыл выдохнуть:

— Мама?

— Ты не должен был узнать всё так рано. Ещё пара лет и я бы бросила столицу к твоим ногам…

Серый пытался мягко отстраниться, вывернуться из цепких объятий, но Агния сжимала пальцы, усиливала когтистую хватку.

— Мама!

— Я буду пускать им кровь так же, как это делали они. Медленно. Наслаждаясь.

— Мама! — оборотень не выдержал, сорвал холодные материны руки. — Ты… Ты шутишь, верно? — голос выдавал не надежду. Отчаяние.

А Агния не понимала. Не смотрела, не видела, что маленький мальчик, жизнь которого была посвящена лишь одному — заслужить её любовь, — вырос. И научился думать сам. Думать и чувствовать.

Серый сделал шаг назад, к выходу.

— Ратувог? — женщина непонимающе развела руки: почему сын вырвался из её объятий?

— Ты же не для этого меня бросила?

— Ратувог…

— Это не моё имя!

Агния топнула ногой:

— Ратувог, немедленно замолчи и послушай!

— Это не моё имя! Ты бросила Ратувога. Забыла, выкинула, как ненужный хлам! Я — Серый. Я не тот, кого ты знала, и уж точно не тот, кого ты хочешь видеть на моём месте!

— Ты же не станешь ссориться со мной? — Агния потянулась примирительно обнять капризного ребёнка, забыв, что перед ней взрослый самостоятельный мужчина.

— Кажется, ты хотела мне что-то сказать, — холодно проговорил оборотень. Агния будто смотрела в зеркало, впервые поняв, что сын — не копия отца, а вылитая мать. — Можешь начинать оправдываться.

— Я никогда не была перед тобой виновата, — гордо бросила она.

— Неужели? Ты бросила меня!

— Это было для твоего же блага.

— Ты не вернулась за мной.

— Ещё не пришло время.

— Ты собираешься убить сотни невинных людей!

— Тысячи, — холодно поправила волчица. — И я сделаю это ради тебя.

— Ради меня ты должна была стать хорошей матерью. Но, кажется, у тебя это не очень получилось.

— А ты никогда не был тем сыном, какого я хотела видеть, — едко бросила Агния, — что ж, каждый справляется со своими бедами.

Кровь прилила к щекам, но Серый смолчал. Он и правда так и не смог стать тем, кем хотела его сделать мать. Молча развернулся, потянул на себя дверь.

— Ратувог, — рука дрогнула. — Серый… — оборотень обернулся. — Ты должен меня выслушать. Ты поймёшь, я верю. Ты же мой сын.

— Ты только что сказала, что я не подхожу на эту роль.

Волчица глубоко вздохнула, хотя успокаиваться ей, казалось, и не нужно. Налила из глиняного кувшина полную чашу вина, отпила, не поморщившись, и протянула сыну. Серый остался стоять.

— Вчера ночью Фроська просила меня уйти отсюда. Я отказал. Дай мне причину остаться сейчас, — Серый вновь почти сорвался на крик, но закончил шёпотом: пожалуйста…

Агния поднесла чашу к губам. Пыталась оттянуть миг?

— Ты хочешь причину? Что ж, она у меня есть.

Волчица метнула один лишь взгляд за плечо Серого. Удар последовал раньше, чем он успел обернуться.

А потом стало темно.

[1] Нет, это не импровизированный стриптиз. В старину считалось, что леший способен запутать путников и водить кругами до изнеможения. Чтобы отогнать духа, полагалось поплевать через плечо и хорошенько выругаться. А одежда наизнанку или задом наперёд — своеобразная маскировка «под своего». Серый решил использовать все способы разом. Авось что-нибудь сработает.