Глава 10. Ночёвка

Капля воска медленно ласково прочертила борозду вдоль тонкого стана свечи. Огонёк трепетал, хоть в комнате и были плотно законопачены все щели: его вело жаркое дыхание. Язычок пламени любопытно изворачивался, чтобы рассмотреть двоих, сидящих на кровати намного ближе, чем следовало бы недавним знакомцам. Рыжий шустрый мужчина с насмешливым взглядом нет-нет да невзначай поглаживал стройную девушку по плечу. Та не сопротивлялась, лишь скромно опускала взгляд, но шаловливых рук не прогоняла, легко двигаясь так, чтобы под уверенными пальцами оказывалось не только плечо, но делая это будто случайно и очень стесняясь.

Радомир осмелел, наклонился к изящным ушкам и прошептал, как великую тайну:

— А потом я подхвачу тебя на руки, чтобы все видели, за какой ладушкой приехал, и закружу, не выпущу…

— Врёшь, — едва слышно отвечала она, — вы всегда врёте…

Хитрец обнял голубку, прижал к широкой горячей груди:

— Как можно?

Девушка двинулась, словно собираясь отстраниться, но доверчиво прижалась сильнее.

Слабый огонёк алкал превратиться в неистовое пламя, бился, силясь разорвать невидимые оковы, обвивал фитилёк, упрашивая выпустить на волю страшное, потаённое, неправильное… Свеча топилась, плавилась от напора, поддавалась.

— Не выпущу, любушка! Век моей будешь, — терзал Радомир.

Верила ли, нет ли, но девушка млела, вздыхала, заставляя пламя безудержно трепыхаться: сиг[1] и сорвётся, опалит шершавые доски, гладкое одеяло, жадные до нежности ладони…

— Хм-хм, — прокашлялась я у дверей, прерывая идиллию.

Красавица-волчица и хитрый торговец мигом отскочили на разные стороны кровати, прочность которой так рассчитывали, но не успели проверить. Девушка тут же перестала разыгрывать смущение и, разжав полные губы, гаркнула:

— Занято!

Я засомневалась, кто кого тут склонял к бесстыдству, но мысль из головы скоро выкинула. Не за тем пришла.

— На два слова, — коротко бросила Радомиру, поворачиваясь спиной к парочке, мол, выйдем.

— А может, втроём побеседуем? — со странной надеждой спросил купец, за что тут же получил оплеуху от припозднившейся гостьи.

— Охальник[2]!

— За что?

— За то!

— Так ты ж сама… Мол, компании давно не было…

— Вот пусть она тебе теперь компанию и составляет, — возмутилась волчица и, подхватив юбки, вылетела из комнаты.

— Ой, дура-а-а-к, — протянула я.

— А что я? — развёл руками купец. — Не судьба, видать, — и тут же расправил скомканное одеяло, приглашая присесть, — ты заходи-заходи, я всегда рад хорошему собеседнику.

Я окинула разлохматившегося мужичка оценивающим взглядом: глаза блестят, на щеках румянец. Натворит ещё чего.

— Мне два слова сказать. Недосуг присаживаться.

Радомир подскочил, чтобы поговорить глаза в глаза, а не кричать через всю комнату, но тут же смущённо сел обратно, кивнул — слушаю.

— Утром я уезжаю с вами, — решительно заявила я, — освободите ещё одно место.

— Одно? — многозначительно уточнил приятель.

— Одно, — твёрдо повторила я.

Больше Радомир ничего не спрашивал, а на рассвете я так же молча закинула бедную суму на телегу, прыгнула следом, постаравшись зайти с подветренной стороны и не напугать лошадей.

Проводить купцов вышел Пересвет с парой молодых волков — открыть и снова запереть ворота от недругов. Он, конечно, узнал меня, но не сказал ни слова. Лишь кивнул, прощаясь. Я подняла руку в ответ и отвернулась, чтобы не видеть, как крепкие дубовые ворота отрезают меня от места, что могло стать новым домом, как частокол становится всё меньше, удаляясь, и прячется между деревьев: верста-другая и уже не различишь; не зная, так и проскочишь мимо. Но возвращаться я уже не собиралась.

Льдинки хрустели под колёсами, печально трещали в унисон недовольным вздохам лошадей. Животные беспокойно пускали струйки пара из ноздрей, чувствовали, что рядом зверь, но никак не могли понять, кого опасаться. Толстый и Тонкий, оказавшиеся родными братьями, дремали на облучках, едва придерживая вожжи. Два охранника устрашающего вида бессовестно храпели, хоть и должны бы выспаться: по осени рассветает поздно, а выходить затемно купцы побоялись. Радомир сидел в телеге вместе со мной, деловито перебирая полученные в уплату за товары мягкие шкурки зайцев, лис и куниц. Посматривал озабоченно, но вопросов не задавал, не бередил рану.

— И как это всякий раз в этом селении столько красоты находится? У кого ни скупал шкуры, нигде таких ровных не находил. Словно зверя не стрелой достали или в силок затянули, а поймали руками да шею свернули.

С этими словами он кинул мне пушистый рыжий хвост. Я ловко поймала, повертела в руках — эка невидаль! — и швырнула обратно.

— Я ж подарить хотел, — обиделся Радомир, заботливо возвращая отвергнутый дар в кучку к остальным. — Тебя, небось, муж давно не баловал…

Волчица встрепенулась, вздыбила шерсть. Рык застрял в самом горле, готовый вырваться вместе с жаждущими крови когтями.

Идущая следом лошадь унюхала волка, перепугалась и дёрнулась.

— А, чтоб тебя Вазила[3] лаптем оприходовал! Лихо одноглазое[4] на закорки уселось! — запричитал Тонкий, соскальзывая с покосившегося сидения.

— Тпру! Что там у тебя? — притормозил нашу телегу Толстый.

— Гы! Этот неумёха в яму угодил! — показал неполный ряд зубов один из охранников.

— Хы! — поддержал его второй. — Не умеешь извозчиком, так не брался б!

— Поговорите мне тут, — заверещал незадачливый ямщик, — вот как начнём на бесполезных провожатых экономить, так и возницу хорошего наймём! Вот прямо с тебя и начнём. Отрабатывай хлеб, поднажми да вытяни!

Сторожа неторопливо потянулись, размяли затёкшие ноги и отлёжанные бока, понаклонялись из стороны в сторону.

— Неее, — протянули они хором, когда, наконец, добрались до причины задержки. — Этоть у нас силов не хватит. Засел всем колесом. Тут надо воз разбирать да втроём тянуть.

— Вот как всё подготовите, так и зовите, — кивнул второй.

— Вы тянуть будете, а мы научим, как надо, — закончил первый.

Толстый внимательно осмотрел беду, не доверяя ленивым головорезам. Поцокал языком. Да, засела телега хорошо. Решившая отправиться в дальнюю дорогу ёлка вытянула корни из земли и, не попрощавшись с соседками, ступила на самую колею. Да только боязно бросать родные места: первый шаг сделала, а дальше — ни в какую. Так и стоит: дерево в лесу, а корни — на дороге, перерезая путь возам да собирая осеннюю слякоть в чашу щупалец-ног. Вот в такую яму, покрытую обманчивой коркой сверху, но полную болотной грязи, и угодила наша телега. Толстый нехотя признал, что тянуть и правда придётся всем миром.

— Дайте-ка, — вызвался Радомир, играя плечами, — Гляди, Фроська, как надо!

Попрыгал на месте, собираясь, похрустел пальцами, поднатужился…

— Ох ты ж чертяга! — смачно выругался.

Я прыснула. Пятеро мужей так и эдак примерялись к деревянному борту. И ладно бы охранники, что явно халтурили, или Тонкий, который ведро воды не сразу притащит в своих хиленьких ручках, но Толстый и Радомир старались сильно. Тянули, ругались, толкали, ругались, ругались и ещё немного ругались, пока телега не увязла окончательно. Я аж пересела поближе к действу, не забыв выудить из сумы попутчиков ломоть хлеба с салом и, закусывая лакомство зубчиком чеснока, любовалась.

— А ты чего сидишь, девка? — возмутился один из охранников, подпирающий плечом бортик, правда, не увязший в грязи, а второй, на котором сидела я. — Иди помогай, а то никто никуда уже не поедет.

Я медленно тщательно прожевала, облизала пальцы, стряхнула крошки с подола и, наконец, соизволила ответить:

— А не пошёл бы ты к лешему, — и добавила, вдоволь насладившись изумлённым взглядом, — или хотя бы вон подсобить, а то стоишь тут, в носу ковыряешься, а толку с тебя? Таких провожатых в каждой деревне двенадцать на дюжину. Гляди, оставим тебя в этом болоте, да кого посговорчивее наймём.

— Ах ты су… — бросился ко мне бугай, но Радомир кинулся наперерез, ухватил толстенное запястье.

— Эта что мне ещё такое?! Я тебе плачу, чтоб ты с бабами силой мерялся?! Правду сказала Фроська. Ты либо помогай, либо прямо сейчас проваливай!

— Да я вам прямо сейчас косточки пересчитаю! — загорелся, но был остановлен вторым быком:

— Дело говорит Радомир. Нам деньги уплочены, работу надо выполнять.

— Так наша работа бандитов резать, а в грязи пущай сами копаются!

Наткнувшись на четыре осуждающих и один насмешливый взгляд, горе-работничек смирился с неизбежным:

— Тут рычаг нужен, — деловито сообщил он, уделив, наконец, внимание проблеме. Махнул другу, — пойдём, что ль, дубину какую поищем.

И удалились, попеременно панибратски толкая и подначивая друг дружку.

— Прошляются ведь до ночи и скажут, что не нашли ничего, — сплюнул Тонкий, — пойду прослежу.

— И то дело, — степенно согласился Толстый. — А мы пока ещё покумекаем.

Сколько языки не чеши, а дело от этого не сделается. Поговорили-поговорили мужчины, да сели, пригорюнившись. Небось, надеялись к ночи добраться до ещё какой деревеньки, чтоб не мёрзнуть в лесу, но время потрачено безвозвратно.

— В ближайшее село уже не успеем, — говорил Радомир, — только крюк лишний, а до темноты всё одно не доберёмся. Лучше уж через реку по мосткам. Чуть на восток заберём и дорога не такая знакомая, зато выйдем аккурат к торговому тракту.

— Верно говоришь, — соглашался собеседник. — Добрая получилась ярмарка, можно больше по округе не колесить. Того, что уже наторговали, с лихвой хватит озолотиться ближе к столице.

— А-а-а-а-а! — донеслось из леса.

Мужчины вскочили. Крик боли ни с чем не спутаешь. Я навострила уши: человек бы не разобрал, а оборотню прекрасно слышно, что кто-то из охранников угодил в волчью яму и вывихнул ногу, а то и сломал чего. Хотела сказать, что все живы, и опасности, окромя бездарей, которым купцы, судя по всему, платят исключительно за роптание и грозный вид, нету. Но Радомир и Толстый уже неслись между деревьями сломя голову.

Радомир на миг возвратился:

— Ты только никуда! Мало ли! — и, проследив мой взгляд, — И телегу не трогай, куда тебе!

Тоже мне, купцы! Торговец, по-первой, должен о товаре заботиться. А ну как это отвлекает их кто, а на деле охотятся за ценностями? Ну и пусть им, что кошели прячут в сапогах и за пазухами, каждый про себя думая, что спутники не замечают, как рука невзначай тянется проверить, на месте ли тяжёлый мешочек. В телеге тоже добра вдоволь осталось. Есть что красть. И как без меня раньше эти мальчишки справлялись?!

Я спрыгнула на землю и ради любопытства примерилась к застрявшему колесу. «Куда мне!». Ха! И правда, куда? Разве что… Приложилась, поднажала, окликнула волчицу. Та с готовностью отозвалась, сверкнула глазами. Одна бы не справилась, а вот с ней — другое дело. Мы с ней вообще с чем угодно справимся. На кой нам те мужчины? Радомир. Или Серый…

Ах!

Лошадь, снова унюхав зверя, в ужасе заметалась одновременно с тем, как я налегла. Колесо выскочило на ровное.

Когда из лесу приволокли хнычущего, подтягивающего ногу и размазывающего сопли охранника, я, как ни в чём ни бывало, дремала, укутавшись в подбитый мехом в пропахший кострами плащ Радомира. Тот так и выронил ненужный уже дрын.

— Это как это? — опешили мужчины.

— Орите громче, — буркнула я, переворачиваясь на другой бок и плотнее укутываясь в плащ. — Лошадей перепугали, они и задёргались.

Ночь обещала быть холодной. Морозец пощипывал нос, схватывал тепло дыхания у ворота. Холод забирался в сапоги и щекотал пальцы. Разуться бы, вытянуть стопы к костру да развесить просушиться на рогатинах портянки. Мало же нужно для счастья, когда весь день провёл в пути, пусть и не на своих двоих.

Толстый и Тонкий распрягли лошадей, покормив припасённым овсом — не чета жидкой болотной травке. А как иначе? Им нас ещё до самой столицы везти. Оголодают — и пропадёт товар, доставленный позже срока; не видать купцам великой прибыли. А не дай боги ещё шкуры затухнут (ну как нерадивая хозяйка поленилась хорошо вычистить да просушить?). Одна такая попадётся и хоть весь тюк выбрасывай. Составили телеги носом друг к дружке, чтобы и на виду — ушлый приятель не упрячет в рукав меховушку-другую — и от ветра прикрыли, а в серёдке развели костёр.

Радомир заботливо притащил кусок бревна, постелил сверху дерюжку и пригласил меня присесть. Отказываться не стала. Знамо дело, спать на голой земле не станем: стылость тянет снизу всё сильнее; не ровен час, примёрзнем к утру к тем лежакам да застудимся. На ночь-то в телегах схоронимся, да укроемся хорошенько. А пока можно скоротать вечер у огня под добрый разговор.

Толстый взялся готовить ужин. Кто бы ещё? Уж не я ли? В котёл, не жалеючи, сыпанул крупы и сдобрил её маслом из обмотанного тряпицей глиняного горшочка; выложил копчёной рыбы вдоволь, хлеба, лука и соли. Сытно, однако, путешествовать с купцами! Я не захотела вызывать снисходительные смешки и помятые остатки собранных с общинного стола пирогов вытаскивать постеснялась. Это даже хорошо, что морозец затесался к нам в попутчики. Стало быть, долго можно будет не заботиться, что снедь попортится. Радомир выудил туесок с куском диковинного вонючего сыра и с гордостью поднёс мне:

— Отпробуй.

Я принюхалась и чихнула:

— Гадость какая! Да он у тебя не меньше седмицы как заплесневел!

Мужчина прижал лакомство к сердцу, точно любимое дитя, и в ужасе воззрился на обидчицу. Братья-торговцы захохотали:

— А я тебе говорил, что нечего эту вонючку с собой таскать! — заливался Тонкий. — Кинул бы в канаву и дело с концом!

— Надул тебя тот молочник, как пить дать надул! — бил по колену Толстый.

Радомир поднёс угощение к лицу, осмотрел со всех сторон, снял налипший козий волос:

— Деревенщина, — подвёл итог он, изо всех сил стараясь не морщиться от невообразимой вони, — вам заморских фруктов поднеси — тухлятиной обзовёте.

— Так тухлятина и была, — подтвердил Толстый, — её даже кони жрать не стали…

— Кони?!

Толстый тут же начал оправдываться:

— Ты не серчай! Я б сам съел, да обронил аккурат в это… лошадиное. Ну и отдал, куды ж его ещё?

— А меня выручить и не подумал, — пискнул Тонкий в сторону, — мне пришлось жевать да нахваливать…

Под дружный хохот и аппетит быстрее приходит. Расселись вкруг котелка — густой жирный пар валит, каша пузырится, жар манит подставить мёрзлые щёки дымку — заскребли по стенкам деревянными ложками, всё до крошечки подобрали. Толстый обкусывал лоснящимися губами последнюю рыбёшку, Тонкий облизывал ложку, охранники делили между собой Радомиров сыр: воняет — не воняет, а за бесплатно — и ничего, есть можно; сам Радомир аккуратно разливал в шесть кружек содержимое небольшой фляжки. Чуть подумал да отставил в сторонку две лишних, бросив провожатым: «вам нас на трезвую голову сторожить сподручнее». На четверых брага аккурат разошлась: каждому по чуть.

Я с благодарностью приняла пахнущий осенью напиток. Попробовала языком: сладко; приготовилась сделать хороший глоток, но рыжий придержал за локоть:

— Захмелеешь быстро. Не торопись.

И правда, напиток оказался на диво крепким, но и согревал будь здоров как. Я повела плечами, разгорячившись, распахивая наконец опостылевший плащ и вдыхая полной грудью. Стряхнула вездесущую руку Радомира, уже прихватившую меня за пояс. Тепло, хорошо, спокойно. Давно бы так.

— Эх, сейчас бы на мягкую перину, — вновь заговорил купец, — ещё бы жена дома ждала…

— Тебя — и жена? — недоверчиво поморщились браться. — Вот кабы любушка или две, это мы б поверили. А с женой бы ты и трёх дней не продержался!

— Как это не продержался бы? — возмущённо вскинулся рыжий, — я, может, об уютном доме всю жизнь мечтал! Скажи, Фроська!

Двумя пальцами подхватила и перенесла руку Радомира со своего колена на его собственное:

— О чём же ещё? — подтвердила я под общее хихиканье. — 0 доме и мечтал. И чтоб в нём, как в старину, жены эдак две-три было. А лучше все четыре.

— Точно сказала!

— Как в воду глядит! — согласились братья.

— Ой, да кто бы отказался?! — махнул рыжий рукой, по которой только что получил от меня хороший шлепок. За дело. — Неужто ты, Тонкий, к своей Голубе не захотел бы ещё одну красавицу в довесок? Или ты, Толстый? Не нашлось бы места в твоём доме для ещё одной зазнобы?

— Голуба, может, и впустила бы в дом вторую жену, — мечтательно проговорил Тонкий. — А что? И по хозяйству помощь и по вечерам есть, с кем языки почесать. Да только свадьбу ещё раз я точно не выдержу…

— А чего там? — удивился Толстый. — Через плечо невесту на осенины и дело с концом. Кого домой принёс, — та жена[5], всё.

Тонкий тяжко вздохнул:

— Ты чушь-то не неси! Это ты взял свою Милану на севере. У них, варваров, так принято. Моя Голуба нежная, южная, мы с ней свадьбу играли, как добрые люди. Не то что некоторые, что даже родных братьев не позвали отметить…

Толстый погрозил брату мощным пальцем, поняв намёк, но промолчал.

— Тоже мне, добрые люди, — я пьяно икнула, — видала я эти ваши свадьбы. То не праздник, а пытка!

— Верно говоришь, — подтвердил Толстый. — Сплошные траты! А гости ж всё сожрут и разойдутся, как так и надо. А не дай боги ещё подарок принесут! Это ж потом весь год разоряйся-отдаривайся[6]…

— Ну а как? — Тонкий развёл руками. — Надо же отдариться… А то что люди подумают…

— Что ты — мужик умный и бережливый, — вставил Радомир.

— Нет, надо как все…

— Это ж как это?

Тонкий зашмыгал остреньким носиком, придаваясь воспоминаниям, прикрыл глаза, как свернувшийся на печке кот, и голосом сказочника начал:

— Для начала надо со сватами заявиться на смотрины. И чтобы не абы как, а заранее сговорившись. Тогда невеста и дом вымести успеет, и пирогов напечь, и мёду нанести в избу сколько надо.

Понятно, и сама чтоб подготовиться успела: юбки-тряпки перебрать, напиться[7]…

— Напиться? — удивилась я. У нас такого обычая не водилось.

— А то как же! Чтобы видно, не нескладёха какая гостей встречает, настоящая пава идёт: руки-ноги налитые, что аж рукава перетягивают, глазки-щёлочки, сама…

— Отёкшая? — подсказал Радомир. — С перепою-то.

— Зато кругленькая! — не унимался Тонкий. — Как надо! Не всякая же баба, как моя Голуба, по рождению толста и здорова! Кому-то и притвориться не грех… И вот идёт она…

— Шатается, — снова влез Радомир.

— Вышагивает…

— За стены придерживается.

— Как лебёдушка…

— Или пьяный мельник.

— Тьфу на тебя! — Тонкий аж полез прописать оплеуху наглецу, но передумал, оценив размах плеч болтуна, сел обратно. — Не любо — не слушай!

— А врать не мешай, — Толстый полушутя показал рыжему кулак. — Ты давай, дальше сказывай.

— А что дальше? Дальше всё честь по чести: сваты, угощение, битие по рукам, угощение, созывание гостей…

— Угощение, — добавила я.

— А то как же? — кивнул Тонкий. — Родню созвали по соседним деревням, каждого попотчевали. Соседей пригласили. Тоже к каждому с чаркой подошли.

— Эдак закрома опустеют, пока суд да дело, — шепнул Радомир мне на ухо.

— А уж когда свадебка соберётся, так вообще красота! — Тонкий увлёкся рассказом, мечтательно заблестел глазами и явно мыслями был где-то далеко-далеко. Там, где и одной жены вдоволь, и несметные богатства не нужны для счастья, и ни одна самая дурацкая свадьба не изменит единственно важного: любви двоих, живущих отныне лишь друг для друга. — Сначала свадебный поезд от жениха едет. Не пускают, конечно. Ворота накрепко заперты. Загадки загадывают, силушку молодецкую проверяют…

— Это твою, что ли? — Толстый легонько ударил брата в плечо.

Тот чуть не улетел под самую телегу, но ответил важно:

— А кто поумнее, дружку с собой берёт крепкого. Такого, что и ворота высадить может. Или двух, чтоб второй загадки разгадывал, девок забалтывал да песни горланил.

Все одновременно повернулись к Радомиру.

— А что? — удивился тот. — Ну я это был, что с того? Потом всем поездом обратно к жениху: стол-то у него накрыли.

— А там красота! — облизнулся Тонкий. — Разносолы! Поросёночек молочный на вертеле, пироги с требушками, рыбка солёная, ватрушки, огурчики малосольные, маленькие, хрусткие, гусь цельный с яблоками… А уж выпивка какая! Рекой лилась…

— Без тысяцкого (8) не обошлись, небось, — завистливо буркнул ныне хромоногий охранник. Провожатые сидели вдвоём в стороне, насупившись, перешёптывались о своём и пускали слюнки от рассказа счастливого мужа.

— А как же? — с восторгом подтвердил Тонкий. — Из самых опытных — в дверь едва прошёл! Ну а к концу праздника мы… того… не помним. Мы с Голубушкой удалились, в общем, — закончил он скомкано.

— Как это не помнишь? — бесстыдно завопил Радомир. — Всё ты помнишь! Дальше самое интересное было! Пошли молодые, стало быть, в опочивальню…

— Куда? — замахал руками Тонкий. — Неважно это! Какое дело? Ну пошли и пошли…

— Ну нет! Хотел поведать, как у людей быть должно, так до конца сказывай!

Тонкий с необычайной прытью подскочил на ноги и, сиганув через костёр, словно на Купалу, попытался ухватить Радомира. Тот ждать не стал, отпрыгнул мигом раньше, не забыв ущипнуть меня при этом за попу и избежав тумаков сразу с двух сторон. Тонкий схватил воздух вместо ворота смеющегося рыжего нахала, развернулся и помчался в погоню, тогда как сам бесстыдник уже вовсю скакал у костра, ловко уворачиваясь, хохоча и взахлёб досказывая:

— Как у людей! Как у людей! Мы ж следом пошли всем миром: кто в щёлку загляднуть, кто частушку вспомнить, кто прут ивовый под дверь подсунуть… А что? Мало ли? Вдруг он плётку в голенище припрятать забыл[9]?! Чем же тогда жену отхлестать?!

— Молчи, охальник!

— А что такого? Совет же дать надо! Али ты обиделся?

— Так это ты похабные песни до утра горланил под дверью?! Я думал, баба какая во хмелю!

— Куда мне?! — тоненьким бабьим голосочком оскорбился Радомир. — Я и петь-то не умею!

— Это верно! Пел ты отвратно.

— А советы? Советы как же?! — рыжий всё так же путал обиженного мужика обманными движениями, резво перебегал, отпрыгивая, как шустрый заяц. — Для вас, как-никак, старались!

Мало ли, чего вы без знающего человека натворили бы! А я ж и показать мог!

— Мы от советов ваших до самого утра хохотали, как ушибленные! Какие уж тут… нежности!

Радомир, наконец, позволил себя ухватить и, прописав ему для порядка смачную олеуху, Тонкий залился неудержным смехом, согнувшись пополам и держась за живот.

Успокоившись, мужчины вновь расселись у костра. Помолчали малость, любуясь яркими холодными осенними звёздами. В кои-то веки унёс ветер тучи из Озёрного края, а нам под открытым небом ночевать. Всё лучше, чем под дождём, но от того не менее холодно. Я загляделась на одинокие огоньки. Кажется, руку протяни — сковырнёшь один на память, а как дёрнешься, понятно: далеко они; так далеко, что не достанешь. Да и мог ли когда? Разве под силу человеку удержать в руках жестокий огонёк? Да и стоит ли, али он в оковах только погаснет, скорее отмучившись?

Когда мы уже разлеглись в возах, завернувшись в тёплые плащи так плотно, чтоб никакой сквозняк не забрался, и глаза уже совсем слипались, Радомир тихонько, чтоб никто не слышал, спросил:

— Фрося, а какая у тебя была свадьба?

— Что стоишь? Заходи.

Серый мялся у порога, не решаясь переступить. Угловатый мальчишка, подросток, на долю которого выпало столько испытаний, что с лихвой хватило бы взрослому, но сохранивший совершенно детское невинное лицо. Он смотрел на меня с недоверием: неужто вправду пошла с ним, бросив семью и родные Выселки? Неужто зову в новый дом, что сами боги ниспослали нам, не иначе как в откуп за пережитые беды?

Он попятился, замотал головой, ещё сильнее путая лохматые пряди:

— Нет…

— Серый?

— Нет, нельзя… так. Неправильно…

Утупил взгляд в землю и — ни шагу. Как вкопанный. Я подошла ближе, взглянула снизу-вверх на вытянувшегося за последние годы парня.

Испуганный.

Виноватый.

Растерянный.

— Что с тобой?

— Надо сделать, как у людей, — твёрдо решил он и взял меня за руку.

Бабушка Матрёна сказывала, что когда-то давно, когда мать-Земля и отец-Небо только породили людей, на свете было темно, холодно и пусто. И тогда явились миру Луна и Солнце. Взглянули они друг на друга, взялись за руки и поняли, что не смогут больше разлучиться. И любовь их обогрела и осветила всё живое, влила душу в каждого человека, оживила сердце всякого зверя… С радостью смотрели Земля и Небо на детей своих, улыбались, наполненные счастьем, благословили союз Луны и Солнца.

Но пришла Тьма.

Разделила своим крылом Отца и Мать, спрятала от животворящего света слабых людей. И поселила в их сердцах злобу. И ополчился сосед на соседа; и поднял руку брат на брата; и предала любимая любящего…

Сказали тогда Солнце и Луна: «Нету моченьки смотреть, как умирает любовь в людях! Сами погибнем, но огонь в человеческих сердцах сбережём!».

И набралось храбрости Солнце. И пошло против Тьмы. И прорезало страшные крылья, ранило, погнало Тьму туда, откуда нет ей выхода.

Но Тьма хитра и коварна. Она создала Ночь и спряталась под её плащом. И только Солнце и Луна скрывались в своей опочивальне в небесном чертоге, выползала из укрытия, несла горе и боль.

И тогда Луна поднесла Солнцу зелья сонного. И прошептала она, лишь уснул муж крепким сном: «Прости мне, любимый! Нет сил жить без тебя, но видеть, как гибнет созданное нашей любовью, невмоготу! Знаю, не отпустил бы меня, кабы слышал. Сам бы живот положил, а суженую от опасности уберёг. Поэтому спи, милый, спи и будь покоен».

И ушла Луна в Ночь. И осветила Землю и Небо холодным одиноким светом, серебряными слезами умыла озлобленные лица, прогнала Тьму настолько далеко, насколько достало сил. Но вернуться в небесный чертог к мужу уже не сумела. Так и осталась Луна навечно прикованным сторожем: не уйти, не покинуть пост, не встретить больше устами горячие уста.

Сколько не протягивали руки Луна и Солнце, как ни старались вновь встретиться, не могли: один стережёт землю от Тьмы днём, другая — ночью.

Сжалились над несчастными возлюбленными мать-Земля и отец-Небо, но не в их силах уничтожить Тьму, пригревшуюся в людских сердцах. И тогда повелели они, что, когда Тьма будет слабее, а люди — настолько сильны, что не дадут волю злобе, Солнце и Луна смогут появиться на небосводе в один час. И сказывают люди, что те, кто успел пообещать себя друг другу в этот час, навечно останутся вместе, а любовь их переживёт самые страшные невзгоды[10].

Бабушка Матрёна рассказывала сказки. Глупые, детские, смешные… Но я всегда ей верила.

А сегодня Луна и Солнце светили в небе одновременно…

Серый провёл меня через самый лес, по склону вниз, под густыми кронами, сплетающимися в диковинные узоры, словно в древнем тайном капище. Поляна была совсем круглая, как дно котелка, а в самой её серёдке росла раскидистая ива. Цветные ленты путались в листьях, прятались, как неловкие девки, и переплетались между собой в крепких объятиях. Дерево полоскало изящные ветви в маленьком бойком ручейке, самой широкой лентой перерезающем поляну. Совсем рядом, сложенный и готовый принять искру, стоял костёр.

Я обомлела:

— Это как же?

Серый ковырнул землю носком сапога и внезапно покраснел, как варёный рак.

— Не должно вместе жить неженатым! — выпалил он.

Парень, пряча испуганные глаза подошёл боком, словно боялся, что я побегу и невесту придётся загонять, как испуганного оленёнка. Протянул ко мне тонкие дрожащие пальцы, осторожно взял за руку, поднёс к губам и только тут решился посмотреть в глаза:

— Жениться на тебе хочу, — глухо, но уверенно сказал он. — Пойдёшь?

Я завизжала от радости и бросилась дураку на шею, взяла его лицо в ладони и крепко-крепко поцеловала.

— Так пойдёшь? — всё ещё недовольный ответом, повторил он.

— Пойду, — чинно кивнула я.

Мальчишка. Нет, он всё-таки глупый шаловливый мальчишка! Куда ему жениться? Да и на ком? Сама ведь не лучше…

Но Серый, совсем как взрослый, чиркнул огнивом, разжигая в свидетели божественный, святой огонь. Срезал ножом цветную ленту — скормил языкам пламени; принял животворящий огонь и щепоть земли и, зашипев недовольно, пригоршню воды. Теперь кривды не скажешь: все боги рядом, каждый следит, чисты ли чувства, верно ли слово говоришь, сдержишь ли обещания. И я собиралась сдержать свои.

Путаясь в собственных неловких руках, я сняла очелье. Серый притянул меня к себе, огладил плечи, распустил одинокую пока косу, пальцами разделяя пряди. Утром он заплетёт её надвое: была я одна, а станет нас двое. Потеряла одну семью — обрету другую. И боги тому свидетели.

Сарафан упал к ногам, к чужой рубахе, к развязанным поясам — ни к чему сегодня преграды.

Первый круг прошли мы посолонь у дерева, как единое целое. Смотрите, мудрые боги: достанет у нас сил не разлучиться в Яви!

Второй круг прошли мы посолонь: верьте, страшные боги! Не разлучит нас Навь! Все одно вместе!

Третий круг прошли мы посолонь: глядите, всесильные боги! В Прави станем единым целым!

Мы сели один против другого. Я — лицом к свидетельнице-Луне, он — к солнцу. Руки наши соприкоснулись, соединились да так и замерли, не давая решиться сказать главное. Сидели долго. Смущённые. Счастливые. Испуганные. Нетерпеливые.

И сами боги стояли рядом: незримые, но сильные; страшные, но родные.

Благословили.

И Луна-Солнце слились в нас, дождавшись своего часа, сорвавшись, натерпевшись вдоволь в разлуке и не умея насытиться нежданным счастьем.

Да и была ли та разлука? Что она? Миг! Забудешь, словно не бывало, когда рядом горячие щёки, ловкие уверенные пальцы, красные упрямые губы…

— Ты — моя Земля, — наконец прошептал он.

— Ты — моё Небо, — пролепетала я[11].

— Фрося? Фрося! — повторил Радомир. — Ты спишь, никак? Какая свадьба у тебя была, спрашиваю?

— Свадьба как свадьба. Ничего особенного, — буркнула я, пряча лицо в складках плаща.