Глава 11. Капкан
— Живой? Живой!
Пересвет облегчённо выдохнул и по-дружески потрепал Серого по голове. Голова отозвалась мерзкой болью, словно вчера он не на ярмарке отдыхал, а по затылку получил. Ох, так он же и получил!
Мужчина предусмотрительно отполз подальше от доброжелателя, пока не уткнулся спиной в стену; случилось это намного скорее, чем хотелось бы. Старый оборотень усмехнулся, но мешать не стал.
— Да не боись ты, — обиженно проговорил Пересвет, — не трону.
Серый недоверчиво поднял бровь, что не произвело ровно никакого впечатления в полумраке крохотного, лишённого окон… чулана? Амбара? Кладовой? Крайне неприятного помещения.
— Что случилось? — голос оказался осипшим, слова пробивались с трудом.
— На, испей водицы — полегчает, — оборотень протянул крынку. Серый подумал, что стоило бы гордо отказаться, только когда та опустела вдвое.
Не то чтобы ум просветлел, но осмотреться теперь сил доставало. Правда, глядеть особо не на что: темень, места мало, пол шершавый, холодный, кажется, даже земляной, от стен тоже разит сыростью, выход перекрыт немолодым, но крепким телом Пересвета, в узкую щель у дверей заглядывает бледный лучик солнца. Стало быть, не заперли. Хотя бы покамест.
— Полегчало, — терпеливо, стараясь не насторожить старого волка, согласился молодой. — Что случилось?
— Я тебя по загривку огрел, — без обиняков сообщил вояка.
— За что?!
— Агния велела.
— И?
— Велела, — стало быть, было за что. Сам покумекай.
— А ежели не за что?
Пересвет засмеялся лающим смехом старого верного пса:
— Ты ври-ври да не завирайся! Агния за просто так в погреб сажать не станет. Видать, ты сам ещё не уразумел, где провинился. Ничего, посидишь маленько, дойдёшь.
— Ладно-ладно, виноват, — быстро сообразил волк, — сам её рассердил. Надо пойти повиниться…
Стоило чуть привстать, как земля снова ударила по щеке. Неужто так получил, что уже ноги не держат? Пересвет тряхнул засаднившим кулаком:
— Рано тебе ещё. Сиди. Как придёт срок, так и выпустим.
— И сколько это? До старости?!
— Понадобится — так и до старости. Не самое страшное, что с тобой могли сделать за непослушание, — горько бросил Пересвет и вышел, аккуратно притворив дверь. Снаружи заскрежетал засов.
— И я тоже тебя люблю, мамочка, — едко бросил Серый сузившейся до игольного ушка полоске света.
Пересвет хмурился. Пересвет злился. Пересвет ничего не мог поделать.
Он нерешительно шёл по женской половине дома, понятия не имея, что скажет Хозяйке. Он считал, что парню прилетело зазря? Конечно! Он думал, что Агния становится всё более жестокой? Да. Он скажет ей об этом? Вряд ли… И вовсе не потому, что боялся. Нет, прошли те времена, когда он боготворил Волчицу из страха. Нынче страх и покорность превратились в нечто куда более сильное, но и намного более пугающее.
Вот только хочет ли он защитить её от жестокого мира или впору прятать мир от неё?
Верный волк был единственным, кому разрешалось входить без стука, но на этот раз он не воспользовался правом — постучал. Робко.
— Знаешь же, что тебе я всегда рада, — негромко отозвалась волчица.
А Пересвет так надеялся, что её не окажется в комнате!
— Как там наш непослушный щенок?
Она была прекрасна. Стройная, гладкая, чистая… Пересвет аж забыл, как дышать, не то что о чём сказать хотел. Каждый раз — как первый…
— Сидит.
— Злится?
— Злится.
— Это хорошо. Это правильно. Раз злится, стало быть, скоро охолонёт и возьмётся за ум.
Повернувшись к окну спиной, Агния, как сама Лада в объятиях холодного солнца, подошла к гостю, погладила заросшую жёсткой щетиной щёку, коснулась пальцами губ. Оборотень замер, не говоря ни слова.
— Идём, — она потянула его за руку к кровати, которая всегда была слишком широкой для неё одной.
Как хотелось Пересвету отбросить сомнения и покориться! Стать тем, кем она всегда его видела, служить его собственной Богине без оглядки на Правду и Кривду.
Но где-то там, в холоде и одиночестве, сидел волчонок, который хотел увидеть мать, а предстал перед мстительным божеством; который искал тепла, а искупался в мёртвом снегу; который сегодня на рассвете потерял единственную женщину, которая его любит, но ещё сам об этом не знает.
Оборотень собрал всю волю и остановил проворные уверенные ледяные пальцы.
— В чём он провинился?
— А разве это важно?
— Да.
Агния непонимающе уставилась на мужчину:
— С каких пор тебе недостаточно моего слова?
Пересвет сжал кулаки изо всех сил, но ответил ровно и спокойно:
— С тех пор, как он потерял жену. Ты усадила парня в погреб и не дала её задержать. Скажи мне, что это никак не связано. Соври, если хочешь, только скажи…
Женщина откинулась на подушки, не спеша начала расплетать косу, играя смоляными прядями, завораживая, завлекая, усмиряя:
— Он совсем молод и глуп. В его жизни есть место лишь для одной женщины и пусть это будет та, кто знает, что для него лучше.
— Так иди и скажи ему это! Неужто боишься?
Нога взметнулась быстрее, чем волк успел моргнуть. Одно прекрасное движение — и он лежит на полу, прижатый вышитым сапожком.
— Не тебе знать, чего я боюсь, — женщина тут же смягчилась, поманила любовника пальцем, усадила на перину и обхватила уже далеко не такую крепкую руку, какой та была десять зим назад. — Ратувог посидит, одумается и поймёт, что всё, что я сотворила, для него. Что так правильно.
— Откуда ты знаешь, что лучше для потерянного мальчишки, который уже и не помнит, что такое материнская любовь?! Да и вспомнит ли, на тебя глядя… Ты нужна ему.
— А тебе уже нет? — Агния испытующе склонила голову на бок, окинула мужчину жадным тёмным взглядом. — Неужели ты наконец научился мне отказывать?
Пересвету пришлось прокашляться и передвинуться на самый край перины, убегая от любимой:
— Я твой телом и душой. С первого дня нашей встречи и до самого конца мира…
Агния захохотала, словно мужчина рассказал хорошую шутку.
— Ах, прости, милый, — она утёрла смешливые слёзы, — продолжай, конечно. Я слушаю. До конца мира, говоришь?
Пересвет сжал губы, но не подал виду, не показал, как больно всякий раз слышать этот смех.
— До конца мира. Но сейчас ты нужна сыну. А он как никогда нужен тебе.
Волчица медленно нарисовала когтем кровавую борозду на его груди, перечёркивая старые шрамы. Сколько рубцов уже тянулось рваными краями друг к другу под рубахой? Он не считал. Теперь станет одним больше.
— Никогда. Не. Говори. Что. Мне. Нужно, — усиливая нажим с каждым словом, жарко прошептала она.
— Не забывай своё место в этом доме.
— Как прикажешь, Агния, — Пересвет поднялся на ноги, на ходу утирая кровь и затягивая ворот, направился к выходу.
— Далече ли собрался? — хмыкнула Хозяйка. — Разве я тебя отпускала?
— На своё место. На цепь у ворот.
Кап.
Кап.
Кап.
Кап.
Серый ненавидел это мерное покапывание с потолка. Ненавидел, потому что уже сбился со счёта и никак не мог понять, сколько сидит здесь — в темноте и мерзлоте. Доброжелательные оборотни, что нередко проходили мимо его темницы, словно и не слышали ни попыток заговорить, ни шуток, ни угроз, ни даже развесёлых похабных песен, которые он затянул исключительно из вредности, уже не надеясь привлечь к себе внимание.
Только вчера вместе пировали, как лучшие друзья, а сегодня — погляди! — знать не знают, слова не скажут. Или говорить с заточёнными провинившимися не велела сама Агния?
Кап.
Кап.
Кап.
Ни засов подцепить, ни уши заткнуть.
Кап.
Кап.
Кап.
Серый в бессилии ударил кулаком дверь. Левым, потому как правое плечо ещё не отошло от попытки её же высадить силой. Засовы тут крепкие, хоть и старые. Видать, нередко приходится воспитывать неслухов.
Кап.
Кап.
Кап.
Хоть бы одеяло какое кинули или пук соломы, а то сидишь на голой земле и проклинаешь всё вокруг.
Кап.
Кап.
Кап.
На улице мороз, а тут — каплет. Как по самому темечку.
Кап.
Кап.
Кап.
Серый снова навалился на дверь: плеча у него всё-таки два, а голова одна и подороже будет.
— Ты действительно надеешься её выломать? — поинтересовалась Агния. — Может, мне просто немного подождать, а не отпирать? Молчишь? Значит, всё-таки открыть. Хороший мальчик, умный. Весь в отца. Не расстраивай маму — отойди к дальней стене. Отойди. Я прекрасно слышу твои шаги. Вот так, молодец.
Она осталась такой же красивой, какой он её помнил. Лёгкой, плавной, сильной.
Что изменилось?
Быть может, хватало одного знания, что эта женщина хотела и собиралась убивать? Не для защиты, не из страха… Из мести. И из чего-то ещё, чего-то непонятного пока, но слишком близкого и укутывающего холодом каждого, кто оказывался рядом. И Серому не хотелось попасть под этот ледяной покров.
— Значит, так ты воспитываешь своих волчат? — он прислонился к стене, стараясь, чтобы это выглядело жестом спокойствия и силы, а не признанием того, что голова продолжает неимоверно кружиться, скрестил руки на груди.
— Приходится. Иногда они позволяют себе слишком много.
Агния стояла на пороге. Не решалась войти или не считала, что сын этого достоин?
— А что ты делаешь с теми, кто всё равно отказывается покоряться?
— Слушаться, — нежно поправила она, — не покоряться. Все волки в этом селении — мои дети. Некоторые, как, например, твой приятель Данко, когда-то шалили. Пришлось их воспитывать.
— И что же, всех воспитала?
— Как видишь.
— И меня хочешь воспитать?
— Собираюсь.
— И с чего же начнёшь?
Её губы дрогнули, но так и не позволили улыбке выбраться наружу.
— Уже начала.
Серый запустил пальцы в волосы, растрепал их, сполз по стене на землю, словно больше его ничто не поддерживало:
— Так ты, стало быть, считаешь себя хорошей матерью? — скривился он.
— Может, не самой лучшей. Но желающей тебе только добра.
— Мне?
— Тебе. В первую очередь. Пойми, Ратувог…
— Серый.
— Ратувог, — с нажимом повторила она, — всё, что я делаю, — ради тебя. Я создаю будущее, которого ты заслуживаешь.
Агния небрежно махнула рукой: на залитый тусклым осенним солнцем двор, на воркующие парочки, на резвящихся, играющих в войнушку, щенят.
— Всё это — ради тебя. Я собрала вместе выживших — разбитых, одиноких волков. Я сделала из них стаю. Твою… Нашу стаю. Они вырвут у людей наш город. И ты… нет, посмотри мне в глаза! Ты станешь править Городищем! Это было правом твоего отца. Это твоё право по рождению!
— А я-то, глупый, думал, это право городничего, — съехидничал Серый.
— Городничий не делал для своих людей ничего. Был полон злобы и ненависти. Только вредил. А твой отец защищал этих никчёмных людишек! Не видел семью, месяцами не прикасался к жене, целыми ночами шныряя по городу и защищая невинных. Твой отец отдал этому городу всё! И что получил взамен?!
— Я тоже помню облаву, — тихо, не поднимая головы, признал уставший сероволосый уже не мальчик.
— Мне было не так уж мало лет. И я потерял не меньше тебя. Но знаешь, что? — мужчина поднял голову и твёрдо посмотрел матери в глаза. — Меня воспитали как человека. И я рад, что это случилось. Потому что быть таким волком, как ты, — куда хуже, чем потерять стаю.
— Ты не знаешь, что говоришь…
— Я знаю. И я намного лучше тебя вижу, что несчастная опустошённая женщина помешалась на мести. Кинуть город к моим ногам? Не смеши! Завоюй ты его, даже не вспомнила бы, что у тебя есть сын! Я нашёл тебя случайно. Ты понятия не имела, где я и что со мной, не знала, преследуют ли меня охотники, выследил ли кто-то из людей Любора, не выкинула ли меня из дома тётя Глаша, в конце концов. И, я думаю, тебе было плевать. Я был всего лишь поводом, разрешением творить зло, оправданием, которым ты тешила себя. Так вот, больше не можешь! Я запрещаю тебе! Ты не имеешь права! Я простил людей, совершивших ошибку. Я сам стал человеком и счастлив, что Фроська сделала меня им. И, если теперь ты продолжишь свою маленькую войну, ты не сможешь оправдываться ни моим именем, ни именем моего отца. Это станет лишь местью одинокой обозлённой волчицы.
Агния засверкала золотыми глазами. На самом их дне пламя растопило лёд, выплеснулось наружу рыком и пустой ненавистью:
— Ты думаешь, что не похож на меня? Думаешь, что вдали от семьи перестал быть её частью? Не обманывайся, малыш! Ты такой же жестокий убийца, как и все мы. Просто пока что притворяешься ягнёнком. Но стоит потерять последнее, что тебя сдерживает, тут же вспомнишь, кем являешься. И ты даже сделал половину работы за меня! Говоришь, жена превратила тебя в человека? Ну, а ты её
— в зверя. Всё ещё думаешь, что она останется такой же невинной милой девочкой, которую ты знал? Ха-ха-ха! Вы могли бы присоединиться ко мне вдвоём, окажись она чуть умнее. Именно она показала бы, насколько глупо сдерживать свои желания! Но ты справишься и один. Теперь тебе придётся справиться одному. Хочешь, я покажу, насколько жестоким зверем ты можешь быть?
Серый напрягся, громко задышал, почуяв неладное.
— Как думаешь, где сейчас твоя жена?
Агния захлопнула дверь прежде, чем мужчина взметнулся и бросился на неё. Ловко задвинула засов, тихо улыбаясь в ответ на каждый жестокий удар.
Руки нестерпимо болели, голова шла кругом, не давая понять, где верх, где низ, синяки, ссадины и занозы ныли, кровоточили, резали…
Серый бился в запертую дверь, раз за разом представляя, что вот сейчас-то она точно вылетит. Словно выброшенная на берег, ещё не ведающая своей гибели, рыба. Что могла Агния сотворить с Фроськой? Запереть в таком же каменном мешке? Утопить, как нежеланного щенка? Нет, сама бы не стала… Что она могла приказать сделать Пересвету? Только бы жива… Лишь бы вырваться!
Мужчина налетел на дверь, отскочил, уже не чувствуя удара, и бросился снова.
— Да тихо ты! Мухоморные мои пятнышки… — заскрипел недовольный старческий голос. — На полдня не оставишь бестолочь: всё найдёт бед на мои седины…
— Белогость! Ты?! Можешь отпереть? Засов отодвинуть сил достанет? — залепетал Серый, не веря своему счастью.
— А то я, по твоему разумению выходит, сюда лясы поточить пришёл? — забурчал старик, скрежеща замком. — Тебя спасать, муженёк недоделанный!
— Вот уж точно — недоделанный… Ты знаешь, где Фроська? Что Агния с ней сделала?
Засов глухо постукивал, не желая выпускать пленника. Хорошо закрыли, постарались, чтоб не выбрался.
— Гляди-тка, вспомнил! — разозлился жрец. — Где ж ты раньше был, когда жена твоя слёзы лила?! Так бы и… ух! Давно не лупили тебя! Их, хорошо заперли… Погоди маленько.
— Белогость! Стой! Куда? — но старика уже и след простыл.
Неужто пытка продолжится? Забрезжила надежда и тут же разбилась вдребезги? Какие жестокие боги насмехаются над ним?
— Сейчас мы тебя… — метал зазвенел о метал. Один удар, второй… Белогость рубил топором по замку, сбивая тот с заслоны.
— Куда по замку? Сейчас же все на шум сбегутся… — воспрял Серый. — Дверь руби! Петли!
— Покомандуй тут! — пригрозил жрец. — Я эту дверь сам ставил: её не то что топором, тараном не возьмёшь!
Спасён? Смилостивились боги? Уж и не верится… Мужчина прижался лбом к двери, прислушиваясь к недовольному бормотанию, успокаивающему лязганию и тяжёлым шагам. Шагам?!
— Почто топор портишь?
Рано оказалось верить, что Доля, наконец, его приметила. Уж Пересвет старика на раз скрутит, и не видать Серому ни свободы, ни суженой своей…
Белогость резко развернулся, наверняка занося топор: уж так просто он не сдастся — иначе воспитывали в годы его юности. Хоть бы на старика не поднялась рука у пса Агнии…
— Почто, спрашиваю, топор зубришь, — повторил Пересвет, — когда ключ есть.
Открыл замок, одним резким движением выдвинул и кинул наземь засов, распахнул дверь:
— Иди.
— Неужто Агния сжалилась?
— С Агнией я сам разберусь, — нахмурился Пересвет. — Иди и не возвращайся. И торопись: беги так, словно волки за пятки кусают.
Бежать? Вот так просто?
— Нет уж! Где Фроська? Куда Агния её дела? Она… она живая?
Пересвет спрятал лицо в ладонях, с силой провёл ими вниз, зло ровно выговаривая:
— Жива-здорова. Ничего ей твоя мать не сделала. Фроська уехала с купцами сегодня утром. Они всегда идут в сторону Озёрного Края: это в дне пути на лошадях с возами; в полутора-двух пешком напрямик через лес. Нагонишь — и бегите. Не возвращайтесь. И забудьте всё, что здесь видели.
— Пойдём сейчас — к завтрашнему утру нагоним, — деловито вставил старик.
— Пойдём?! — округлил глаза бывший пленник. — Тебе-то куда, старый?
Белогость очень внимательно смотрел в глаза Пересвету и, не отрывая взгляда, ответил:
— Мне здесь больше делать нечего. Пришло, стало быть, моё время.
— Ты ж едва ноги переставляешь!
— Да я тебя на колено положу и этим самым поясом по первое число всыплю! — зашипел жрец. — Уважай старших! В моё время на горохе б уже стоял[1], а не язык распускал! Сказал — иду, стало быть, иду. А ты, коли хочешь, можешь со мной. Вдвое быстрее до деревни дойдёшь. Ходы знать надо!
Серый покачнулся, морщась от тусклого света. Тут на ногах бы устоять, не то что побег чинить. Делать нечего, придётся и себя и старика выручать, а то несдобровать спасителю. Но из волчьего капкана так просто не вырваться: погреб — полдела. Самая беда — десяток молодых, сильных, здоровых и полностью уверенных в своей правоте оборотней, что преграждали путь к воротам. И верно: столько шуметь и не привлечь к себе внимания никому ни под силу.
Первым стоял Данко. Обиженный, часто моргающий, он перекладывал дубину из руки в руку, никак не мог решить, пора ли заводить драку. Остальные тоже не были настроены воинственно: кто зевал, кто чесал лапой за ухом, кто разглядывал сгущающиеся тучи, кто откровенно улыбался. Но ясно стало одно: за околицу они никого не выпустят.
— Парень, иди обратно, посиди своё, подумай… — посоветовал детина с выбитым зубом, поигрывая вилами.
— Ррррррра! — согласно зевнул сидящий рядом волк.
— Остынь да извинись…
— Не лезь на рожон…
— Не дури, — послышались советы из толпы.
— Мы ж не хотим худого, — выступил Данко, — за тебя радеем! В семье не без… Многие через это прошли. Ты просто не понимаешь пока, чего хочет Агния. Чего мы все хотим.
Серый взвился, гордо вскинулся, подбоченился, как молодец, вызывающий друга на ярмарочный бой:
— Я не понимаю? Я?! Да ваша Агния — сумасшедшая су…
— Но-но! — предупреждающе засопел Пересвет.
Серый смерил его жалостливым взглядом:
— Сумасшедшая сука, — закончил он погромче, — которая готова бросить на бойню вас, ваших жён и ваших детей! И знаете, почему?
— Люди заслужили…
— Сами напросились…
— Имеет право злиться…
— Ради нас старается…
— Нет, — Серый набрал побольше воздуха и заговорил медленно, раздельно, пытаясь достучаться до каждого остолопа, — потому что ей так захотелось! Ей дела до вас нет! Единственное, чего она хочет
— отомстить. И, не знаю, как вы, а я в этом участвовать не собираюсь.
Оборотни стали поближе, плечом к плечу:
— Ты говорить можешь, что хочешь, — пригрозил Данко, — но она нам — мать!
— Она МНЕ мать. Родная. В своём чреве выносившая и бросившая без единого укола совести, как только я стал обузой. Вы думаете, с вами она поступит иначе?
Но они не думали. Их отучили много лет назад. Повиноваться, слушаться, исполнять команды, верить каждому слову — это они умели. Идеальная стая; идеальная семья; идеальные воины.
Нет, он не станет одним из них.
Бой всё-таки начался.
Измученный, израненный мужчина, ищущий свою жену; старик, спустя столько лет верящий в Правду; верный пёс, потерявший хозяйку. Что им какой-то десяток бойцов?
Удар.
Прыжок.
Поворот.
Толчок.
Снова удар.
— Ты на кого руку поднял? Ты старого человека обидеть хотел? — негодовал Белогость, охаживая узловатой палкой оборотня втрое больше себя.
Ещё удар. На этот раз пропущенный. Кости захрустели, но выдержали, не сломались.
— Я же вас, щенков, этими самыми руками молоком отпаивал! — кричал Пересвет, закрывая голову и всё не решаясь достать меч.
Серый бил, куда придётся: под дых, в плечо, в нос; пинал ногами одного, второго… или это всё тот же? Не разобрать в суматохе. Прилетело и Данко. Ему сероволосый, не жалея, сломал пальцы, сколько сумел ухватить, с удовлетворением слушая скользкий хруст.
— А ну, разойдись! — не выдержал Пересвет, обнажая клинок, и добавил, не глядя на Серого, — идите. Вы, оба. Идите и не оглядывайтесь. Остальные… СТОЯТЬ!
— Нет, — одними губами шептал Серый, когда Белогость силком тащил его через лес, — нет… Надо вернуться… Он там… Один!
Алые листья умирали под ногами, шурша погребальную песнь. Деревья клонили головы, почтительно снимая шапки. Ноги переставлялись сами собой, а руки продолжали вздрагивать, ударяя невидимого, оставшегося в прошлом противника. Ран стало больше; какие-то алели и болели сильнее; иные смущённо подвывали, не решаясь жаловаться рядом с кровоточащими собратьями. Кабы не старик, что оказался куда выносливее молодого оборотня, Серый рухнул бы прямо тут и уснул, подтянув колени к груди или прикрыв лапой горячий нос. Но жрец упрямо шёл вперёд, не останавливаясь, не оборочиваясь и не давая обернуться впечатлительному юнцу.
— Он всегда был один, — не поднимая глаз, прохрипел Белогость, — и он всё равно остался бы там до конца. Не думай, мальчик, не думай об этом. Думай о жене. Ничего с Пересветом не станется. Ничего хуже, чем с ним уже сталось, — закончил он тихо-тихо.
— Вот, — Данко положил так и не запачканное в крови оружие на идеально чистый стол перед Агнией.
— Выпустил Ратувога, Белогостя отбил, на своих меч поднял.
Ещё двое волков кинули у дверей едва дышащее избитое тело. Пересвет попытался презрительно сплюнуть, да во рту пересохло от крика и обиды.
Агния осторожно провела пальцем по острию, едва не порезавшись. Двигаясь медленно, как во сне, поднялась со своего огромного стула-трона, подошла к любовнику. Стройной ножкой легко стукнула лежащего в бок — застонал: живой.
— Догнать. Поймать. Привести обратно. Не убивать, — особо подчеркнув последнее, приказала она. — Что случится со стариком, — неважно.
Данко покосился на лежащего, но, не дождавшись новых указаний, вышел вместе с собратьями — не стоило терять драгоценное время.
— Милый, зачем же ты так со мной? — она присела на пол рядом с Пересветом, не страшась крови, положила голову ему на плечо. — Ты? Ты столько лет…был…был верен мне.
Пересвет заскулил, но не отстранился, не убрал руки, не нахмурился. Напротив, растянул избитые губы в улыбке:
— Тебе и только тебе. Даже если ты сама этого не понимаешь.
— Ты так похож на него. Но ты — не он. И никогда бы его не заменил. Ты должен был поддерживать меня, — укорила она, как жена после ссоры с неразумными детьми.
— Я сдерживал тебя, — засмеялся мужчина, едва не выплюнув живое нутро, — и всегда буду.
— Да, будешь, — с тоской согласилась Агния.
Волчица с трудом встала. Так, как могла бы встать древняя старуха, живущая на свете куда больше, чем ей было отмеряно.
Подошла к столу.
Обвила нежными ладонями рукоять меча, словно обнимая любимого.
Пересвет понимающе закрыл глаза.
[1] Читатель, который предлагал поставить нерадивых мужей на гречку, поймёт, что это отсылка именно к нему. А вообще в старину действительно было такое наказание: коленями на горох или какую крупу, если не жалко. Считаете, не страшно? Попробуйте — и всё поймёте.