Глава 12. Лужа

— Апчхи!

Но нос продолжал нестерпимо чесаться.

Холодно, промозгло, сыро… Тут бы ухватить последние крохи сна, сесть, как птице на хвост, и упорхнуть в манящее забытьё.

Но нос продолжал чесаться.

Я спрятала лицо в плащ, согнув колени, чтобы не раскрыть ноги. Упрямая мошка заскакала по волосам. Пришлось открыть один глаз.

Глазу предстали первые тусклые лучи рассвета, тёмно-серое небо, щедро осыпающее несчастных путников чем-то средним между очень мокрым снегом и очень противным дождём, продрогшие деревья, обхватывающие себя тонкими ветками в попытке хоть малость согреться, потухшие и давно отсыревшие угли, клочья сырого тумана и крохотное прыгающее перед заспанной физиономией солнышко.

Пришлось открыть второй глаз. И даже протереть оба.

Солнышко никуда не делось, лишь начало скакать бойчее, норовя присесть на самый нос.

Я осмотрелась ещё раз: тучи; туман; костёр…

Солнышко затрепетало, распустило лучи и попыталось отобрать у меня плащ.

Я вытянула руку: обожгусь?

Солнышко с готовностью цапнуло палец и потянуло на себя, дескать, поднимайся.

— Ммм… Радомир, — сначала я окликнула приятеля едва слышно, но солнышко усиливало хватку, а я звала всё громче, — Радомир!

В ответ — тишина. А ведь Толстый здорово храпел с вечера, Тонкий слегка посвистывал носом, а рыжий шумно ворочался. Даже привычно бесшумных сторожей удавалось расслышать: оба шептались; сначала друг с дружкой, потом во сне. А сейчас — ни звука.

Одним махом скинула ставшие лишними плащи-одеяла, наотмашь ударила настырный огонёк, кинулась к другу… Живой! Бледный, редко неглубоко дышащий, точно из сугроба его достали, но живой. Толстый и Тонкий такие же. И охраннички (тоже мне, работнички!).

Упрямая щепоть света выбралась из-под вороха тряпок, фыркая, как недовольный ёж. Подлетела к ближнему спящему и затанцевала прямо на его лбу, привлекая внимание.

— Ах ты, гадёныш!

Солнышко оказалось ещё и шустрым. Я сгребла в кулак лишь рыжие вихры, а настырное существо ускакало на край телеги.

— Стой, паршивец!

На оглоблю, с неё — на кочку, с кочки — в ямку и за дерево. Я неслась следом, на чём свет стоит ругая вредную блестяшку. Поймаю — раздавлю!

Куда там! Солнышко обогнуло ствол высоченной — макушки не видать! — ёлки, плюхнулось в кучу прелых листьев, прошлёпало по луже, встряхнулось и нырнуло в облако тумана. А туман — любому туману туман! Молоко! Ступишь в такой, ног уже не разглядишь. И кто его знает, не притаился ли у земли ядовитый змей, не расставил ли ловушки для беззаботных путников леший, не ждёт ли добычу болотная бочка. Я ступила не задумываясь, пока ещё виднелся то тут то там вспыхивающий огонёк.

Густой пар обволакивал ноги, прикусывал голодным котёнком, точно сами тучи спустились подремать с неба на землю. Сапоги, благо, добротные и непромокаемые, шлёпали по воде, всё сильнее увязая в грязи. Та чавкала, крепко хватала ступни, не желала выпускать, следы тут же наполнялись водой — обратно уж не пройти. Когда я поняла, что забрела в болото, и решила бросить всё и топать к лагерю, проклятый огонёк замерцал по правую руку. Я наклонилась нащупать какой камень или палку, но только запачкалась, брезгливо вытерла тину о штаны. А солнышко показывало лучи уже слева. И впереди. И позади тоже. Ой, мамочки! Зачем это я за ним увязалась?! А огоньки приближались, окружали, как опята после ведьминого хоровода[1], всё норовили прикоснуться ко мне хоть вскользь, звенели тоненькими голосочками, напевая странную, завораживающую, потустороннюю песнь.

— Маренушкой примечена, Смертушкой отмечена… Маренушкой примечена… Смертушкой отмечена…

Огоньков становилось всё больше: мерцали под редкими листочками, выбирались из-под кочек, выныривали, пуская мелкие пузыри, из болотца, вспархивали с веток. И всё пели свою глупую песню.

— Маренушкой…

— Замолчите…

— Примечена…

— Хватит.

— Смертушкой…

— Прекратите!

— Отмечена…

— Молчать!

Стихло. Звёздочки тоненько звенели, рассекая лучиками клочья тумана, но молчали, не иначе как перепугавшись крикливой бабы. Я отняла ладони от ушей, попыталась быстро пересчитать поверженных. Быстро не вышло: пальцев не хватило и со счёта сбилась уже на третьей дюжине. Молчат. С места не двигаются. Ждут?

— Эй, — нерешительно окликнула я, — кто за главного?

Огоньки заволновались, забегали, разбрасывая искры. Наконец выстроились в два ряда. Делать нечего — пошла по предложенной дорожке, прямо по вязкой жиже, норовящей заглотить, затянуть в темноту. Эх, где наша не пропадала? Одна бы перепугалась мало не до смерти, бросилась бежать, а то и вопить, как оголтелая, но я ведь не одна. А волчица как дома. Не злилась, не боялась. Словно княгиня, принимала почести и не давала беспокоиться мне.

Золотая тропинка вела в непроглядную тьму, в дремучую чащу, пахнущую влажным страхом. Я боялась. Волчица — ни капли. Отодвинула пугливую в сторону мягкой лапой, сама твёрдо, но осторожно ступала по невидимой твердыне. И я за её спиной, как молчаливый прислужник, опасающийся взглянуть на кого не так.

А по ту сторону тумана, в притаившихся сгустках манящей ночи, за мокротными от осенних слёз ветвями, что занавесью прячут от людей сокровенные тайны леса, стояли чудеса.

Огоньки перекатились, задрожали, отрастили ручки-ножки — и вот уже возле дряхлого покрытого мхом лесовика переминаются колтки[2], вопреки обычаю, не решающиеся молвить ни слова. Лица их — и верхнее, человеческое, и то, что на животе, — выдавали самый настоящий испуг. Поодаль стояли, обнявшись, слепой Листин с супругой Листиной[3], растерянно поглядывающей на гостью из-под лохматых косм. Подгрибовник[4] сурового вида, закрывающий репкой-ножкой маленьких деток-боровичков. Корневик, Стебловик, Орешник, Травник и даже выглядывающий из болотной жижи Болотник, что на деле явно был куда крупнее, чем казалось со стороны… Лесные духи собрались вместе, не ведая, радоваться или бояться, и бросали на меня взгляды, полные странного чужеродного страха, что встретишь разве что у людей, столкнувшихся с невиданной силой, но никак ни у

нечисти.

Вперёд вышел Леший. Мы с волчицей напряглись. Одному уже в этих краях показали, кого должно слушаться, и со вторым справимся. Не кинулись бы все разом…

Старичок рухнул на колени прямо в грязь, забрызгав длиннющую, до колен, седую бороду, ярко-красные мухоморчики, выглядывающие из лапоточков, малахитовый мох, как доспех, прикрывающий хилую грудь.

— Матушка, не серчай! — возопил он, в сердцах вырывая седые космы, тут же рассыпающиеся пожухлой травой.

Опешила даже волчица.

— Кх-кх, да я как бы… Хотя, — я ухмыльнулась, приняла подобающую позу, насупила брови и гаркнула: на колени!

И страшные лесные духи, что веками путали, заманивали, страшили людей, разом упали, ни на миг не задумавшись. Дедушко лишь склонился ниже, бруздая в тине белоснежную седину.

— Не гневайся, Отмеченная! Не враги мы тебе — слуги верные!

— Верные?! — я топнула ногой, забрызгивая грязью тех, кто стоял поближе. Никто и не поморщился, только зажмурились сильнее. — Разве слуги госпожу на встречу заманивают вместо того, чтобы самим на поклон приползти? Разве заставляют шлёпать невесть куда с утра пораньше? Разве сон беспробудный на спутников её насылают?!

В толпе испуганно зашебуршались. И вправду, не хватили ли лишку? Не зазнались ли?

— Помилуй, Отмеченная! О тебе заботились! — залепетал старик. — Не ведали, что по своей воле идёшь!

— Ты считаешь, дед, что меня можно заставить куда-то идти супротив воли?

Лесовик и вовсе вжался в болото:

— Прости, родимая! Не знали, не ведали, как подойти к тебе! Сосед леший донёс, кто к нам путь держишь, так мы выйти навстречу решили, уважить, хлебом-солью встретить…

— Ну и где?

— Что?

— Где хлеб-соль, спрашиваю?

Мухомор не на шутку испугался, что ляпнул лишнего. Как теперь оправдываться?

— Мы того… Мы же это…

— Мужики! — подала презрительный голос Лешачиха, подбоченилась, вышла вперёд.

— Отведай, матушка, не побрезгуй!

И протянула мне… ну, точно не хлеб. Какой-то ком каши с прутьями, насекомыми, почти уверена, что сбоку мелькнула лягушачья лапка. А Лешачиха тянет угощение на сухоньких ручках и посматривает ехидно: преломишь хлеб с нечистью поганой? Не боится, нелюдь, небось сразу не желала спину гнуть перед волчицей. Теперь уж мой черёд показать, что не зря так встретили Отмеченную, что имею право приказывать.

Отмеченную. Отмеченную… Ну и Лихо с ним, со званием непрошеным. На досуге подумаю, что значит глупая присказка.

Я запустила пальцы в тягучую мякоть, отломила кусок, изо всех сил стараясь не глядеть на вытекающую зелёную слизь. Кабы нечисть умела печь пироги, не была бы так добра к тем, кто приносит скудные дары из дома. Стало быть, приятного ожидается мало.

Принюхалась. Уж не ком ли земли мне притащили заместо угощения? Зажмурилась и закинула в рот весь кусок.

А вкусно!

Вкуснее, чем всё, что я когда-либо пробовала! Я снова прикрыла глаза, теперь уже от удовольствия. Во рту разом переливались всеми красками и сухие осенние ветры, и просушенное ароматное сено, что прикусываешь жаркой летней ночью, любуясь на ощерившееся звёздами небо, и бесконечные дороги, умытые ледяными дождями, и склоняющие от нестерпимо сильного ветра макушки деревья…

Я облизнулась и пришла к неизбежному выводу:

— Вкусно!

И зазвенел по земле, перекатился радостный смех: приняла дар страшная волчица! Пустились в пляс, закружились колтки, вынырнул из грязи не чаявший пощады Леший, довольно огладила потрёпанные юбки Лешачиха.

— Не обессудь, что не по чести встречаем, матушка! — отряхивая бороду, извинился он. — Наша лужа — целиком твоя отныне. Что прикажешь, всё сделаем!

Я смягчилась, смакуя последние крохи лесного каравая:

— Какая же вы лужа? Даже не болото, а целый окиян! Мне с такими помощниками хоть в саму Навь!

Селение звалось Морем. Почему оно так звалось, не знали ни я, ни купцы, впервые решившиеся ехать незнакомой дорогой, ни даже сами жители маленькой деревеньки с домиками, выглядывающими один из-за другого, как хитрые старушки в поисках свежих сплетен.

Радомир заразно, до хруста челюсти, зевнул, печально посмотрел на небо:

— Хмурится… Вот-вот ливнем прорвётся. Как бы шкуры нам дождём не попортило.

— А ты бы спал дольше, — попенял Толстый, — мы тогда и к ночи через реку не перешли бы.

Выспались мужчины и правда на славу. Околдованные лесными духами, они не открывали глаз ещё многие часы, пока я веселилась и плясала с нечистью, принимала почести и, развесив уши, слушала, какая я сильная, грозная да важная. Будь я хоть на четвёртую часть такова, уже бы командовала в самой столице, но всё одно приятно.

— И так не перейдём, — важно ответствовал Тонкий, — взаправду гроза собирается.

— Тю, дождичка испугались! — влез хромой охранник, но приятель остановил его: платят-то по дням. Отчего ж не переждать один из них в тепле и уюте.

Я помалкивала. С купцами на телеге ехать — это тебе не шагами дороги мерить, да вот только спина требует мягкой постели, желудок — свежей вкусной еды, а отмёрзший нос — печного бока. И невдомёк никому, что я — страшная и ужасная волчица, коей лишения и невзгоды только в радость. Впрочем, звериная часть меня, кажется, тоже ничего не имела против явственного запаха телятины, что куда сытнее и вкуснее опостылевшей рыбы.

— Всё одно через реку переберёмся разве что мостом. Ты, Толстый, знаешь точно, где он? Нет? А ты, Тонкий? — Тонкий неопределённо махнул куда-то за аккуратные крыши, пыхающие дымом трубы и низко наседающие тучи. Радомир довольно поднял палец: — Вот и я точно не знаю. Заедем, поедим, как надо, спросим, как с пути не сбиться; ежели гроза начнётся, — переждём. Нет — так в путь. Всё одно нам по болотам и кустам не пройти, а проезжая дорога через это… как его? Море ведёт.

На том и порешили.

— Проходите, гости дорогие! Нечасто нас купцы балуют вниманием, всё мимо да проездом!

Старшим в деревне оказался кругленький улыбчивый мужичок с мечтательным взглядом, который всякий раз затуманивался вдвое против прежнего, когда падал на запотевшую бутыль в плетёной корзине у окна. Корзину сторожила его жена — баба худая, высокая и носатая, но столь крепко и многозначительно сжимающая колотушку, что даже неизменная улыбка Старшего слегка блекла. Впрочем, ненадолго, а лишь до тех пор, пока он не натыкался на другую нычку, чуток лучше запрятанную от зазнобы.

— Люди меня Щаславом величают. А вы можете просто Старшим кликать.

Купцы представились, обсказались, с чем и за чем, кивая в окно — на всё сгущающиеся тёмные тучи. Гроза крепилась из последних сил, держала потоки воды, словно сама понимала — давно уже пора снегу укутать землю. Уж и первые заморозки погнали хозяюшек срезать хрусткую капусту на огородах, и листья давно опали, до весны укутав продрогших лесных жителей. А тут вдруг — гроза. Дотерпит до ночи, когда похолодает, и тогда уже не дождём умоет землю, а укутает снегом. Как не дотерпеть? И туча тужилась, держалась, всё сильнее темнея, давая время случайным путникам найти укрытие.

— Отужинаете, купцы заморские?

— Какие ж мы заморские? Всё тутошние.

— А у нас все, кто не из нашей деревни родом, заморские, — рассмеялся Щаслав, подрагивая пухлыми щёчками. — Сами мы Море, а соседи, стало быть, заморчане.

Тут разом плюнули на пол Старший, его жена и детки-тройняшки, что, чинно сложив ручки на коленях, сидели на лавке. Плюнули, растёрли и продолжили беседу как ни в чём не бывало.

— А что ж те заморчане, хорошие ли люди? — решила я проверить догадку.

Плевок повторился, Щаслав спокойно ответил:

— Да как хорошие? Как все. Когда подгадят маленько — козу покрасть попытаются, из чужих силков зайца выпутать, спугнуть стаю уток с нашей стороны леса. Но мы не серчаем. Всё ж соседи… Токмо они ж того… — мужик поцокал языком, стараясь подобрать слово поприличнее. Сказал бы, как думал, да рядом дети малые, что с любопытством ловят всякое незнакомое ругательство, чужие люди, к тому же, гости, любопытная баба с хитрым взглядом да жена с колотушкой.

— Заморчане? — подсказала я.

Тьфу!

— Как есть, — подтвердил хозяин дома, растирая укрупнившееся за разговор мокрое пятно на полу.

Угощали хорошо, что уж. Как ни хорохорились купцы, как ни закармливали меня жирной похлёбкой да странными на вид разносолами, от которых потом только живот пучит и всё тянет чистой водой запить, а с горячим, только что отскочившим творожком — ни в какое сравнение. Томлёная в горшочках телятина, что хозяева, не таясь, выставили на общий стол, и всех остальных убедила — остановка сделана не зря. Купцы тоже не поскупились. Отблагодарили благодетелей золотой монетой, которой бы с лихвой хватило на три ужина и на столько же ночлегов. Благодетели быстро сообразили, что хлебосольство нынче хорошо оплачивается, и вытащили из закромов кувшин хмельного мёда, голову сыра и сушёных ягод. Не бедствуют.

— Так и что, — не стесняясь, наполняя кружку медовухой, поинтересновался Радомир,

— правильно ли путь держим? Дорога проезжая тут одна. Но, кто знает, ну как отклонились и придётся вдоль реки тот мост искать?

Щаслав рукавом вытер жирные усы, поймав недовольный взгляд жены, попытался стереть пятно, не преуспел.

— А вы его присолите, — влезла я с советом. — Вмиг отойдёт.

Жена Щаслава скрестила руки на груди, вперилась в мужа недовольным взором.

— Ничего-ничего, я потом сам… постираю, — пообещал Старший, тайком пододвигая соль поближе. — Правильно вы идёте, тут, верно, дорога одна. Только мы это… Мы вас на неё не выпустим.

Толстый и Тонкий одновременно ухнули кулаками по столу: мощным и тяжёлым и хлюпеньким, тут же отдёрнутым с недовольным шипением. Охранники наши, по обычаю отселённые на дальний конец стола со снедью попроще, напряглись, но вскакивать защищать пока не спешили.

— Не пустим вас, говорю, — подтвердил Щаслав, старательно размазывая по рукаву соль. — Вы не подумайте, мы люди хорошие. Ни в коем разе силой держать не станем. Хотите — в обход, хотите — воротитесь до большого перекрёстка и там направо. Ещё один мост найдётся. Но к заморчансокму — плевок, — ни-ни!

— Да что ж это вам те заморчане сделали?! — не выдержала я.

Радомир, не зная, что ещё добавить, просто укоризненно воззрился на упрямого мужика.

— А то! — мужик вспомнил, что забыл брезгливо сплюнуть, и тут же исправил сию оплошность, — мы им, паскудам, в своё время прибрежный луг под постройки уступили, а они нам, стало быть, лесной отдали. И сговорились: они рыбу ловить станут, мы-дичь. И меняться, когда надо. И вот с прошлой весны…

— В леса ваши полезли? — понимающе кивнул купец.

— Что? — удивился рассказчик. — А, не. Что нам те леса? Мы ж и сами давно в их реке рыбу удим. Это ж так, сговор для красоты. Эти…

— Заморчане, — предупредительно подсказала жена, мысленно упрашивая богов, чтобы предыдущую характеристику тройняшки прослушали, — тьфу.

— Тьфу, — с готовностью подтвердил муж, — так они плату поставили за проход через мост! Река-то к им ближе. Дескать, они этот мост чинят, содержат, стало быть, все должны им за него платить!

— И что же, дорого выходит? — по Радомиру сразу видать — убытки в уме просчитывает.

— Да медька. И не ходим мы по их мосту. Надо больно! У нас вон своё деревце чуть пониже перекинуто. Мы по иму и ходим, ежели припрёт. Но припирает, благо, редко.

— Что-то я не понял, — Толстый думал-думал и наконец догадался, — так вам-то что с того? Ну заплатим мы медьку…

— С каждого! — в ужасе поправил Щаслав.

— Ну с каждого. Не из вашего ж кармана. И цена невелика. Пусть им, тем заморчанам.

Старший аж в лице переменился, и я вкрадчиво напомнила:

— Тьфу?

— Тьфу, — согласился он. — Невелика. Не из нашего. Что нам не идёт — пусть. Жалко, что им польза. Поэтому вот что, гости дорогие. Угощайтесь, отдыхайте, пережидайте грозу. А когда сочтёте нужным, поезжайте. Но токмо в обратном направлении, потому как к заморчанам — тьфу! — мы вас не пустим, чтобы им от вас, стало быть, доходу не было.

— А ежели мы по-своему сделаем? — Радомир нахмурился, не зная, что и думать. Вроде и не грозят ему ничем и кормят вкусно, а всё одно словно обокрали.

— Да сколь будет угодно, — легко согласился мстительный мужик, — вторые ворота на засов заперты. От диких животных. А ключик у одного меня и есть. Вокруг Моря — болота да заросли. Я ваши телеги глянул, когда под навес ставить помогал, — увязнут — и тю-тю товар. Вам токмо по дороге и можно.

— Да вы, дяденька, — со смесью восхищения и недовольства заключила я, — не Море, а самая настоящая лужа! С такими-то привычками…

— Вот так так, — пискляво разочарованно добавил Тонкий.

— Ну что насупились? Али я вас обидел чем? Не накормил? Не напоил? В дом не впустил?

Радомир надолго замолчал, задумался, потирая подбородок и пощипывая редко растущие на нём пучки волос.

— Вот что, — решил он наконец, — ты, хозяин, прав. Ты нас ничем не обидел. Стало быть, и обижаться нам на тебя не за что. Поэтому давай-ка мы с мужиками, как старые друзья, посидим вместе, — рыжий многозначительно подмигнул, указав взглядом на заветную запотевшую бутыль у окна, — в тишине да спокойствии, побеседуем. А там видно будет.

Щаслав вздохнул так печально, как может вздохнуть лишь муж, которого, вообще- то, любят и балуют, но, вот беда, выпить не дают:

— Посидеть-то мы посидим… Да вот разве получится, как старые друзья? Насухую- то?

Молчаливая супруга ненавязчиво переложила колотушку на стол. Полюбовалась, ровно ли лежит, подправила с одной стороны.

— Ничего, — обезоруживающе улыбнулся Радомир, — посидим и насухую.

В какой момент хитрые мужики успели переговорить о трёх бутылках отличнейшего крепкого вина, что покоились под шкурами ныне надёжно укрытых от дождя телег, я так и не поняла. Но все разом: и Радомир со Щаславом, и Тонкий с Толстым, и даже наши охраннички поднялись, поклонились хозяюшке за ужин и вышли за дверь.

Рыжий ненадолго задержался:

— Через час выходи во двор, — и скрылся, изо всех сил делая вид, что он — не хитрый лис, а покорный заяц, попавший в капкан.

Во дворе холодно, промозгло, темно и жутко неприятно. Выходить не тянуло нисколечки. Молчаливая жена Старшего неспешно сучила пряжу, больше показывая детям, что занята, чем на самом деле работая. Тройняшки безостановочно скакали вокруг гостьи, стараясь выведать что интересное или (кто знает?) выпросить кусочек сахару. Потому что всем детям известно: купцы обязательно возят с собой сладкие леденцы. Ведь, если у тебя нет запаса леденцов, зачем же выходить из дома? Угощения не нашлось, да и будь оно, давно уже оказалось бы в моём желудке под многоголосый разочарованный вой молодняка. Хозяйка дома исподлобья поглядывала на детей, тайком радуясь, что в кои-то веки всё внимание неугомонных досталось другой жертве.

— Тётя, а тётя! А ты у купцов за главную? — дёргала за рукав девочка с огромными глазами.

— Не бывать бабе у мужиков главной, — сурово отвечал чуть раскосый мальчишка, отпихивал сестру в сторону и заискивающе клянчил: — Тётя! А у тебя пряники есть?

— Да что вы, дети малые? — возмущался самый крупный сын, — откуда у неё пряники? Не видите: сума жидкая, а карманов нет! У неё, должно, леденцы. Есть у тебя леденцы?

Как, однако, быстро меняются неслухи, когда отец выходит за порог! Сидели — ручки на коленках, глазки в пол и только улыбочки хитрые гуляют; а лишь Щаслав за дверь, как с цепи сорвались! За ноги цапают и не отпускают, в сумку любопытно заглядывают, что приходится за уши оттягивать, рубаху цепляют — того и гляди порвут. Я с тоской глянула за окно. Темно, холодно… Но всяко лучше, чем здесь. Поклонилась тяжело вздохнувшей женщине, вместе с поклоном передавая три не знающих отдыха шила в попе, и поспешила к спутникам.

— Красна девица, чего это ты одна по ночам бродишь? — жарко прошептали у меня за спиной.

— Да вот ищу, чьей бы кровушкой полакомиться, пока никто не видит, — понизила голос в ответ и ловко поддела прикрывшегося тенью Радомира за ногу.

Подморозило, и по свежему ледку лёгкие сапоги заскользили, как на полозьях. Рыжий пересчитал ступеньки, лёг раскинув руки в стороны, и восторженно сообщил беззвёздному небу:

— Не женщина — мечта!

Я помогла приятелю подняться.

— Чего удумал-то? Как Старшего проведём?

— Я?! — возмутился Радомир. — Да я — сама честность!

— Купец — и честность? Ну, седины-то мои, пока ещё не проявившиеся, не смеши!

Радомир хотел было защитить свою честь и доказать, какой он весь из себя добродетельный, но, ненадолго задумавшись, понял, что от правды не убежишь, и повёл меня в соседний двор.

— А обойти никак? — злилась я, когда перелезала неистово скрипящий плетень. Видимо, издавать жуткие звуки было его основной задачей, потому как ни высотой, ни стойкостью заборчик не отличался. От вора противные звуки, конечно, тоже защитить не способны, зато ещё долго будут сниться ему в кошмарах.

— Вообще-то, можно. До калитки сажени три, не больше. Но так же веселее!

Радомир с готовностью поймал упавшую на него негодующе гневно ругающуюся женщину. Серый, хоть и куда менее широкоплечий, удержал бы. С этим рухнули оба.

— Ну дурак, — сообщила я рыжему.

— А то! — с готовностью согласился он.

К домику, который тенями в светлом проёме окна с головой выдавал изрядно захмелевших и уже дружелюблно обнимающихся мужиков, не пошли. Радомир подвёл меня к низенькой халупке, испещрённой щелями. Странно, пахнет, как хлев. Но кто ж в такой холодине станет живность держать? Да и поместится внутри разве что корова. Одна, к тому же неоткормленная. Хитрец открыл дверь и с довольной физиономией указал на нечто, скрытое внутри. Там, затравленно озираясь, косясь огромными ничего не понимающими глазами, стояла маленькая чёрная козочка.

— Вот!

— Ужас какой! — я отступила назад, чтобы не пугать животное запахом, но, кажется, рогатой было уже всё равно, зверь перед ней или человек. — Это ж кто так животину мучает? Неужто та самая, которую заморчане…

— Тьфу, — по привычке вставил Радомир.

— Тьфу, — подтвердила я, имея в виду мучителей-хозяев. — Та, которую заморчане всё свести пытаются?

— Да как сказать, — захихикал мужичок, — Щаслав подпил и сознался, что, вообще-то, это заморчанская коза. Точнее, её внучка. Они её каждый год туда-сюда выкрадывают, всё успокоиться не могут.

Я покачала головой. Спор спором, а живность мучать нечего.

— Надо её вытащить и домой отвезти, — ещё бы и почесала между длиннющих узловатых рогов, да чуяла, что только напугаю сильнее.

— Так и я о чём! Надо её вытащить, хорошенько Щаслава шугануть…

— Так, стоп-стоп! На такое я не соглашалась! — собственно, идея напугать вредного мужика мне нравилась. Даже очень. И животное жалко, и нам путь преграждать не станет. Ну, и весело ещё. Но не могла же я вот так сразу в этом признаться!

Но разошедшегося купца было не остановить. Шутка ли — шкуры тухнут[5]!

— …Тонкий по условленному знаку погасит лучину, я вытащу у Щаслава ключ (нечего им перед нами размахивать — тоже мне, хозяин нашёлся!), а ты ворота откроешь, — закончил он хитроумную задачку.

— Угу, чтоб дикое зверьё аккурат в деревню бы и влезло. Да и нам в ночь ехать — самое оно.

— На ночь? Фроська, ты что! Какие гости на ночь глядя, не обсказавшись, тем паче не позавтракав, уезжают?! Ворота подопрём, ключ под стол подкинем. Мало ли, что в суматохе выронишь! И с раннего утра да на свежие головы…

— Так уж и на свежие?

— Ради хорошего дела можно и на больные, — принёс себя в жертву шутник, — а самому Щаславу точно не до нас будет. Его жену видела? О! Мечта, а не женщина. Всю шею ему намылит, зуб даю! И никто нас держать не станет. Ну, одаришь поцелуем за такую выдумку?

— Затрещиной бы тебя, — мечтательно выдохнула я, прикидывая, насколько сильно повлияло на замысел выпитое вино. Решила, что, даже если оно послужило основным источником идей, всё равно не откажусь. Потому что, как бы я ни старалась этого скрыть, вспомнить былые времена и наделать урезин так и подмывало.

— Но козу берём с собой и отвозим к заморчанам, — потребовала я.

— Тьфу, — согласно сплюнул Радомир.

Когда странно пахнущая женщина и огромный мужик, воняющий брагой, ворвались в убежище к беззащитной козочке, она вжалась в стену, всеми силами показывая, что готова потесниться. Когда двое людей пошли в наступление, зажимая животное в тиски, она мотала головой, тщетно пытаясь сообразить, что ещё более неприятное с ней вообще можно сделать. Но когда отвыкший от деревенского уклада торговец попытался схватить её за рога, а женщина пахнула самым настоящим волком, коза решила, что терять уже нечего, и пошла в наступление.

В темноте полуразрушенного здания, ещё более густой, чем снаружи, отдающей навозом и страхом, коза истязала человека.

— Ай! Сними её! Затопчет же насмерть!

Я искренне хотела помочь Радомиру, но все силы уходили на то, чтобы хохотать не в голос, а как можно тише, и не выдать наш коварный план.

— Сейчас-сейчас, — обещала я, упиваясь ужасом поверженного и торжеством победительницы.

— Только отсмеёшься?

— Только отсмеюсь.

— Вольно тебе! Не на тебя же напало сказочное чудище!

— Да какое чудище? Козлёночек тебе едва по колено, а ты его боишься, словно медведя! Ты б ещё при виде петуха в штаны наложил.

— Петуха?! — в ужасе взвыл рыжий. — Не к ночи будь помянут! Да они приспешники самой Мары! Ты их клювы видела! А гребешки? Почему они красные? Не иначе как от крови убитых!

Я спрятала лицо в ладони, чтобы на завыть от восторга. Петух! Мне срочно нужен петух!

Наконец коза была скручена и торжественно водворена на спину Радомиру, казавшемуся уже далеко не таким счастливым, как когда только излагал порядок действия. И куда более помятым, разумеется.

Окошко многозначительно мерцало. Силуэты, выглядящие нетрезвыми даже со двора, подрагивали и покачивались в такт нескладной песне.

Радомир приложил палец к губам и присел под раму, чтобы козу на плечах было видать, а его самого — нет. Я пристроилась чуть сбоку, под защитой резной рамы, приподняла ногу ничего не понимающего животного и вкрадчиво постучала.

Очень жаль, что я не могла разглядеть лица сидящих внутри. Но мёртвая тишина, пришедшая на смену пьяной многоголосице, и звенящая по полу обронённая тарелка, которую никто и не думал останавливать, стали достойной наградой. Высоченное рогатое чудище в проёме произвело даже большее впечатление, чем мы рассчитывали. Не покидая укрытия, я слегка понизила голос и завершила представление:

— Что, мужики? Пьёте? А меня чего не позвали?!

Радомир условно свистнул, и свет разом погас. Ой, что началось! Быстро сгрузив на меня животное, он бегом помчался в дом, добавляя истошных воплей в уже звучащий хор:

— Мамочка, родимая!

— Показалось, показалось, показалось…

— Люди добрые!

— Смилуйтесь, боги! Пить брошу, жену слушаться начну…

Судя по непритворным воплям, Радомир только Тонкого и посвятил в затею. Не успел али хотел вдоволь потешиться? Ну, жук!

Изрядно запачканный, с отчётливым следом грязного сапога на плече и выдранным клоком волос Радомир выскочил, кинул в меня ключом, который я поймала то ли волчьем чутьём то ли чудом, и снова с гиканьем скрылся в дверях.

— Кажется, подруга, только мы с тобой здесь нормальные, — сообщила я козочке.

Козочка промолчала. Она очень в этом сомневалась, но предпочитала не высказывать столь спорное мнение вслух.

Утром нам никто не помешал. Щаслав истово молился всю ночь попеременно богам и жене, клялся, что больше и капли в рот не возьмёт. Худая женщина строго качала головой и тяжко вздыхала, показывая, что не верит ни единому слову, но всё равно любит своё личное горюшко. Потом поднимала взгляд на меня, заговорщицки подмигивала и снова изображала измождённую послушную тихоню. Тройняшки никак не могли взять в толк, можно ли безнаказанно скакать по дому, если отец дома, но явно провинился. Колотушка лежала на лавке нетронутой.

Коза укоризненно взирала на происходящее из-под дерюжки. Она понимала, что ей ещё не раз предстоит сюда вернуться.