Глава 13. Прямо пойдёшь — голову сложишь

Серый лежал на жёсткой неудобной скамье. Нестерпимо чесалось плечо, в которое так неудачно вцепился один из волков, но двинуться и прекратить мучения сил не хватало. Мужчина равнодушно смотрел на расплывчатые силуэты на фоне открывающейся-закрывающейся двери: оба невысокие, но один побойчее, а второй двигающийся неспешно, словно каждый шаг приносил привычную, но оттого не более приятную боль.

— Да что ему станется? — по-старчески брюзжал обладатель одного. — Оклемается. Чать, не единственный такой на свете.

— Так собаками, видать, травили, — качал головой второй. — Вон, всё плечо порвали, едва нутро не выпотрошили, как курёнку. Как бы горячка не началась. Не повезло мужику, ох, не повезло.

— Свезло дурню, — упрямо спорил собеседник, — что молодой да крепкий. Отойдёт.

Серый в глубине души согласился. Вот только спать всё одно не получалось, а сил почесать проклятую руку не находилось. Стоило бы подскочить и бежать, искать, спасать… Но куда?

Фроськи в деревне не оказалось.

Дорогу выбрали неправильную, Белогость ошибся.

Это знание выбило из-под ног последнюю опору. Услышав от знакомца-харчевника, что ежегодно заглядывающие в Озёрный край купцы почему-то в этот раз прошли мимо, мужчина просто рухнул на колени и не встал. И теперь вперивался невидящим взглядом то в бурчащего Белогостя, что, хоть и ругался, но всё-таки подходил проверить раненого каждые полчаса, то в Светолика, по такому случаю запершего харчевню и устроившему его в маленькой подсобной комнатке без окон.

Харчевник тронул старика за плечо и молча указал на единственную, кроме скамьи, мебель: грубо сколоченный низкий стол, усыпанный бумажками и пробками от бутылей, каждая со своим хитрым значком, и два бочонка, явно не пустых, но служивших исключительно сидушками.

— Ты мне вот что скажи, старый, — хитроглазый мужик понизил голос, но Серый, конечно, слышал каждое слово, — я энтого сивого знаю. Он в драку за просто так не полезет. Ежели ввязался, стало быть, за дело. А раз такое нехорошее дело в наших краях есть, мне в него нос сунуть надобно.

— Сказал же, знать не знаю, — соврал оборотень, — шёл себе по грибы. Гляжу — лежит. Видать, на зверя какого вышел. Не бросать же?

Светолик погрозил плуту пальцем:

— Ты, старый, зубы-то не заговаривай. Будто я никогда не видел человека избитого. Этого не в одиночку оприходовали и уж точно не зверь. То бишь, не только зверь. Да и ты видно, что не с полатей слез. Выкладывай, а то выкину за дверь и думать забуду!

Белогость разобиделся, ощетинился и заговорил тихим посвистывающим шёпотом:

— Это ты мне грозишь? А ты мне не грози! Знаю я таких. Не первый день, чать, на свете живу! Что, думаешь, всё успел повидать, коли разбойничьим делом промышлял? Что смотришь? Старого Белогостя не проведёшь! Всё приметил: и осанку, и глаза, что любого ощипают, как утку, и цену прикинут, и самострел припрятанный. Думаешь, один умный? Видать, попалось работа не по зубам, так ты и в кусты. Али дружки оказались не такими честными и благородными, как рассчитывал? Обокрали кого, кто и так на хлебе с водой сидел? Убили? Снасильничали? И понял, что не из их числа, что жизнь эта не по тебе, вот и пошёл в дальние дали да занялся любимым ремеслом, стал пиво варить. А? Скажешь, неправ я? Да только старых привычек не поменяешь, от прошлого не убежишь. Небось, до сих пор спишь с острым ножом в обнимку. Семьи так и не завёл, потому что знаешь, что придут твою голову на палку насадить когда-нибудь. Признай, вскакиваешь ночью от прошелестевшей крыльями летучей мыши? Упрашиваешь богов, чтобы всякий убивец, про которого прознал, не по твою душу шёл?

Харчевник скинул притворное добродушие, посерьёзнел, помрачнел и разом постарел. Поднял с пола укатившуюся пробку, задумчиво покрутил, подкинул, поймал на внешнюю сторону ладони, позволил поочерёдно пробежаться по каждому пальцу и снова спрятал в кулак. Улыбнулся озорно, по-мальчишески:

— Поймал. И ты меня поймал, старый. От мудреца ничего не спрячешь. Ну, разбойничал. Было. И злости хватало и задора. А вот денег — нет. И чем больше их становилось, тем тяжелее они расходились на части. Не поделили, с кем не бывает. И даже руки я тогда замарал не впервые. Да только всякому веселью приходит конец. В разбойничьем промысле легко: прирезал подельника тихонько за углом, про него никто и не вспомнит. Но ежели кто лишку знает, тут уже не спастись. Только бежать. Я расправы ждать не стал. А ты бы стал, старый? Так что — да. И по ночам вздрагиваю. И за окрестностями слежу. С ножом токмо не в обнимку сплю — он у меня под подушкой захован. Один из них, по крайней мере. Осуждаешь? Осуждай. Всяк выживает, как может. Вы с приятелем, я посмотрю, тоже не цветочки на полянке нюхали.

— Я тебе не судья, — проскрипел жрец.

— А если бы и судья, — рассмеялся бывший тать, — я завсегда ответить готов. Но на рожон не полезу. Кто вас приголубил?

— Не по твою душу.

— А я и не говорил, что слежу только за теми, кто приходит за мной. Я вообще нынче человек мирный. Драк не люблю, знаешь ли. После них пиво плохо продаётся, потому как те, кто выжил, сидят по домам и носа не кажут.

Старик опёрся двумя руками на палку, положил сверху морщинистый подбородок и крепко задумался, постукивая посохом в такт невесёлым мыслям. Наконец, решил:

— Не твоего ума дела. Поставим молодца на ноги и вся недолга. А тебе только богов о защите просить.

— Стало быть, есть, от чего защищаться? — выхватил Светолик самую важную часть.

— Есть. Но не тебе. И даже не твоей деревне. Они пойдут к столице, если она… Если не случится чуда. И вы ничего не сможете поделать. Прячьтесь, когда придёт час. Просто не выходите из домов, и вас не тронут.

— Прятаться я умею, — разбойник скрестил руки на груди, — но только за тем, чтобы выскочить из укрытия и разом всех порешить. Не хочешь говорить — не надо. Сами управимся, без детей и стариков.

Белогость хрипло захихикал:

— Без стариков, как же…

— Где его жена? — внезапно спросил харчевник.

Волк развёл руками:

— Сами ищем.

— Она хоть живая, али ты парня за нос водишь?

— Живая, — прохрипел со скамьи Серый.

Ещё более растрёпанный, чем обычно, со впалыми глазами, с трудом двигающийся из-за неудобных, наложенных, хоть и опытной рукой, но торопливо, вкривь и вкось повязок, он сел, опираясь на уцелевшую мелко подрагивающую руку.

— Лежал бы, — заметил Светолик.

— Она живая, — повторил Серый. — и надо её найти. Она…бед натворит…

— Неужто больше, чем ты? — захихикал в ответ хитроглазый.

— Ты даже не представляешь, на сколько.

— Лежи, — заворчал Белогость, — заживает на тебе, как на собаке, но не единым же разом! На, поешь, — старик засуетился, полез за заранее приготовленной жидкой похлёбкой.

Серый упрямо замотал головой:

— Потом. В дороге.

— Сиди уж, — разозлился харчевник, — полумёртвым ещё от меня никто не уходил: либо подобру, либо ужо вперёд ногами. Радовался бы, что живой, когда столько крови выпустили. Откуда тебе знать, что жена в порядке?

— Потому что, если это не так, смысла вставать для меня бы уже не было.

Серый иногда проваливался в забытьё, но и там не ждало его спасительное спокойствие: мужчина порывался вскочить и бежать, падал с лежака, тревожа и без того тяжело заживающие раны, метался во сне. От меча да укуса мог бы, перекинувшись, излечиться в разы быстрее. И пусть влез бы любопытный Светолик и увидел лишнего, всё одно до леса едва живой оборотень мог добраться разве ползком. Но Белогость качал седой головой и Серого не будил: рубцы на теле затянутся враз, а вот то, что самое нутро на части разорвало, никуда не денется. Волк должен отстрадать своё, оттерпеть и двинуться дальше с новой надеждой. Если переживёт выжигающую изнутри горячку.

Их нагнали через полдня. Быстрее, чем Белогость надеялся. Не спрятаться, не скрыться: оборотни всюду унюхают, как ни посыпай за собой тропку вонючими травами. А ежели и не учуют, то своим людским умом дойдут, где искать измученных беглецов. Пришли. Значит, чуда не случилось. Теперь Агнию уже никто не остановит.

Постучали уверенно, как хозяева. Светолик негодующе вытаращился и пошёл отпирать: лишь за ним тут право молотить по стенам, когда день не складывается.

Невысокий крепкий наглец с узкой козлиной бородкой небрежно держал руку на рукояти меча, покамест покоившегося в ножнах. Второй старался не двигать — пальцы крепко перетянуты и явно недавно сломаны.

— Чего, мужик, в горле пересохло? — приветливо поинтересовался харчевник, привычно затыкая за пояс белёное полотенце. — Не держи зла, сегодня никак: пиво ставим свойское, нужен глаз да глаз.

Незваный показал мелкие ровные зубы:

— А ты и не отвлекайся. Я быстро. Слух прошёл, что мой братец здесь проходил. Не видал ли? Высокий, светловолосый, словно седой. Боюсь, мог ввязаться во что нехорошее. За ним, как за твоим пивом, следить надобно.

— Брат, говоришь? — хитроглазый задумался, приложил палец к губам, как бы вспоминая, — заходил как-то такой. С седмицу назад. Вроде, похож. Выпил да ушёл. Опосля не видел. Деревенька-то у нас небольшая, чужака бы враз приметили. Стало быть, ступай восвояси.

— Я бы поискал, — упирался Данко.

— Да нет, не стоит, — добродушно ухмыльнулся Светолик, отодвигая полотенце в сторону и демонстрируя мясницкий нож, — только время потеряешь. Али ещё что, — закончил он угрожающе.

— Не боись, приятель, — у меня его вдоволь, — меч на вершок (1) показал лезвие.

— Так, коль не торопишься, может, мы с тобой с глазу на глаз побеседуем? — расстояние между мужчинами уменьшилось ровно на одну ступеньку.

— Можно и так. Только что с тобой беседы вести? Скажешь ли что, чего я не знаю? — ещё пядь (2) острия блеснула бы на солнце, кабы его не прятали тучи.

Следующая ступенька осталась позади.

— Стали оба! — гаркнул выглянувший из-за спины Светолика Белогость. — Я, может, и стар, но тебя одного отважу.

— Одного — может быть. А что станешь делать с остальными?

— Руки переломаю. Как Серый — твою, — процедил жрец.

— Успокойся, дед. Успокойся и пойдём домой.

— Домой?! У меня был дом. Когда-то. Я впускал в него потерянных, одиноких волков. Выхаживал и учил жить заново, в мире с собой. А потом пришла…она. И выкинула меня из собственного дома, как обоссавшегося пса!

— Ты сам ушёл…

— Это она вам сказала? Ты понятия не имеешь, что тогда произошло, малыш. И я не стану рассказывать. Но то место перестало быть моим, как только она ступила на порог. Теперь… Что ж, теперь я вернулся туда, где всегда должен был быть. Откуда не должен был даже уходить. И убью каждого, кто нападёт на мой настоящий дом!

— И на котором же из нас ты свалишься замертво? Смотри, нам боле тебя беречь не велено, — выдавил Данко, словно слова горчили на вкус.

— За волчонком, значит, пришли.

Светолик недоумённо вскинул брови, но промолчал. Даже с места не двинулся, хоть старик на всякий случай предупреждающе положил сухонькую, но сильную ладонь ему на плечо.

Белогость закончил жёстко, как мог сказать тот, кто давно уже прошёл все свои сражения и больше не бережётся, но и отступать не намерен:

— Ты прав, щенок: я уже совсем дряхлый и немощный. Но знаешь, что? Я ещё и очень-очень умный…

— Ты сумасшедший! — Данко презрительно сплюнул и со звоном убрал меч в ножны.

— Тебя трогать — мараться.

— Да, и сумасшедший тоже, — мирно согласился старик, — но сколько из вас готовы первыми проверить, крепко ли ещё держу меч? Помнится, на безоружных вы нападали бойко. Так ли будете храбры, когда я стану не отбиваться, а убивать?

— Ты стар… — неуверенно повторил Данко и попятился.

— Да. А ты — наивен и глуп.

— Ты не положишь всех…

— Я убью достаточно.

— Агния не простит тебе!

— Агния никогда никого не прощает. В первую очередь, — себя.

Данко ушёл, часто оборачиваясь, словно ждал стрелу в спину. Получил лишь полную азарта ухмылку харчевника.

Из комнатушки, покачиваясь и придерживаясь за дверной косяк, выходил Серый:

— Я слышал. Данко. Он здесь. Я буду драться.

Белогость и Светолик стали, как вкопанные, переглянулись и обидно захохотали:

— Что ты будешь?

— В зеркало себя видел?!

— Драться он будет!

— На погребальный костёр краше несут!

Серый разозлился и попытался, как водится у взрослых сильных мужчин, ударить в стену, но не удержался и готов был поклясться, что та сама на него рухнула.

— Охломон, — подвёл итог Белогость.

— Их много? — безнадёжно уточнил больной.

— Дюжина. Или по сколько они там ходят? — пожал плечами старик.

— Дюжина?! — округлил глаза хозяин гостеприимного заведения.

— Мы уйдём. За тобой они не вернутся.

— Да сра… всё одно супротив меня им не выстоять, — бахвалился разбойник, — но они ж мне всю харчевню разнесут! Ладно, самого порешат, но любимицу в обиду не дам!

— Жену б лучше взял, чем за развалюху свою трястись!

— Эта развалюха мне дом родной!

— Дом… А это мысль правильная, — Белогость шуршаще потёр ладошки с таким видом, словно придумал главную пакость жизни.

Избушка старой Весей стояла на краю деревни. Здесь редко бывали гости и давно не захаживали соседи. Белогость ступал медленно, то ли приноравливаясь к шагу раненого, то ли вовсе не желая торопиться; Светолик внимательно посматривал по сторонам, искренне убеждённый, что, если он не заметит опасность, другие её точно пропустят.

— Вы сдурели?! — вскинулся Серый. — Свои шеи из-за меня подставляете, так ещё и старушку впутать хотите?

— Старушку? — удивился харчевник.

— Молчал бы, — ворчал старый жрец, — без тебя разберёмся.

— В лес надо идти! Я бы убежал…

— Догнали б. Едва ж двигаешься.

— Схоронился бы…

— Вынюхают.

Серый попытался вырваться, но тут же осел на землю, неловко дёрнув глубокий, не желающий заживать укус на животе.

— Ну? — Белогость возвышался над ним с осуждающим видом, — далеко ли убежишь?

Серый промолчал.

Старик трепетно обхватил пальцами ручку двери, как ладонь любимой, и потянул. Пахнуло сыростью и холодом.

— А где же… — Серый недоумённо озирался, — где Весея?

— Кого ищёшь? — Светолик сочувствующе заглянул ему в лицо. — Неужто ещё и по голове перепало?

— Не перепало, — оборотень уже и сам сомневался в своём уме, — Весея. Тут старушка жила. Нас с женой приютила…

— Друг мой, — харчевник потрогал его лоб, проверяя, не разошлась ли горячка, — никто и не помнит, кто тут жил. Больше века избушка пустует.

— Больше…века? — непонимающе повторил мужчина. Харчевник осторожно кивнул.

— Так мы же… И седмицы не прошло, как Весея нас пирогами потчевала!

— Что-то ты, друг, привираешь, — протянул Светолик. — Когда путники заночевать просятся, им на этот дом и указывают. Хороший, ладно сложенный. Сколько стоит, а до сих пор не покосился, словно его подновляет кто. И вас сюда отправили поэтому. А окромя чужаков тут никто и не бывает.

— Врёшь! Смеёшься надо мной!

— Ты себя видел? Как щенок побитый. Над тобой смеяться грех!

— Не врёт он, — тихо молвил Белогость. — Сто зим да ещё две дюжины прошло с тех пор. Она ждала старого остолопа очень-очень долго. Намного дольше, чем жила.

Старик старыми влажными подслеповатыми глазами оглаживал давно остывшую печь, аккуратные резные ножки стола, перечёркнутую паутиной скамью и сотню зим назад съеденное молью лоскутное одеяло. Когда-то оно грело жарче любого огня. Когда-то под ним почивали двое. Опустился на колени у ларя, что никто так и не решился больше открыть, поколебался малость, но, оставляя полукружия следов в пыли, откинул крышку и опустился лицом в вышитую мужскую рубаху. На кроваво- алой свадебной вышивке остались два крохотных мокрых пятна.

Мужчины молчали. А что тут скажешь?

— Я жил на этом свете слишком долго, — разорвал тишину жрец, — потому что слишком боялся умирать. Боялся ступить туда, где давно уже меня ждут. Но всякому страху рано или поздно приходит конец.

Он поднялся, напрягшись, сдвинул ларь с места и ловко подцепил одну из дощечек, открывая лаз в подпол: не зная, и не поймёшь, где нажать, чтобы увидеть хитрый ход.

— Полезете внутрь, когда скажу.

— Деда?

— Когда скажу.

— Деда, ты что задумал? — Серый наблюдал, как жрец привычно кидает в печь поленья, как добывает живой огонь, подсыпая серебристый порошок из поясного мешочка, и выпускает на волю клуб дыма.

Дым птицей взлетел по трубе, расправил затёкшие крылья и рванул в небо, оставляя позади пока ещё живых мужчин, приближающихся к домику принюхивающихся оборотней и крохотную избушку, которая прождала хозяина куда дольше, чем следовало бы.

— Слышишь? Подходят.

Серый слышал, а Светолик рассеянно хмыкнул, заряжая прихваченный из харчевни самострел.

— Одна стрела — и в дом, — предупредил его Белогость, — так, чтобы они вас видели. И сразу схоронитесь.

— Я прятаться не привык, — бывший разбойник многозначительно натянул тетиву.

Белогость указал на Серого, что едва стоял на ногах, но уже упрямо двигался к выходу — встречать ватагу.

— Понял, — Светолик догадливо кивнул.

Оборотней оказалось поменьше дюжины. Зато вооружённые до зубов: кто в волчьем обличии, кто, как Данко, с мечом.

Старик, качающийся раненый и отошедший от дел душегуб встретили их плечом к плечу.

Светолик без разговоров спустил тетиву, а Серый ринулся вперёд, прикрывая старика.

— Куда?! Боги, да за что ж мне такое наказание?! — возопил Белогость.

Мужчина с серыми, как будто седыми, волосами размахивал ножом так, словно терять уже нечего. Убил ли он кого? Серый не знал. Не видел, не помнил, не хотел замечать. В глазах двоилось, силуэты расплывались, теряя очертания, перетекая один в другой и двигаясь то неестественно быстро, то нескончаемо медленно. Волосы слиплись от пота… Или крови? Рот заливало слюной со сладким привкусом железа. Светолик никогда не видел, чтобы дрались так. А уж драк он повидал — на две жизни хватит. Сероволосый не должен бы даже с кровати подняться при таких ранах, а вот он — скачет, уворачиваясь от вражеского оружия то ли по везению, то ли благодаря молитвам любимой. Нет, тут бы и великий боец не устоял. По всему видать: мужчины стараются не задеть тощего по-серьёзному. Вон тот, приземистый мог бы сейчас нож под лопатку воткнуть, пока Серый на мечах с бородатым сошёлся. А псы… это же псы? Шибко умные для зверей… Ну так и псы могли бы в ноги вцепиться. А не трогают. Светолик спустил тетиву снова, благоразумно не ввязываясь в рукопашную.

И всё-таки раненый есть раненый. Удары он пропускал. Один, второй… Сколько ещё продержится, пусть и страхуемый меткими стрелами?

— По сторонам смотреть надо! — бросил Белогость, огрев невесть когда выхваченной из печи головешкой подобравшегося к стрелку врага. Огонь мигом перекинулся на одежду, волосы. Мужчина повалился на землю, сбивая пламя, по-звериному подвывая, позабыв о сражении, ловком старике и собратьях. — Живо в дом! — скомандовал старик.

Светолика дважды уговаривать не надо. Харчевник попятился, продолжая спускать стрелы.

— Малец! Щенок!

Но Серый не слышал или слышать не желал.

— От неслух!

Дед с нечеловеческой прытью подхватил обронённый загоревшимся меч и, прорубая дорогу лезвием и горящим поленцем, что никак не выпускал из рук, ломанулся вперёд.

— Это что, и мне туда надо? — обратился Светолик сам к себе. Пришёл к выводу, что ему совершенно не хочется оказаться ближе к этим странно-быстрым существам, но всё равно двинулся.

— Живо в дом! — прорычал Белогость прямо над ухом Серого, не скрывая удлиннившихся зубов. Цапнул одного, второго, прошёлся остриём по бедру третьего, вытащил сероволосого за шкирку и запер за бедовой троицей дверь. — Стоять! Да дай ты уже ему в морду! — взмолился он, обращаясь к харчевнику.

— Это мы завсегда! — Светолик радостно впечатал кулак в и без того покрытое ссадинами лицо. Серый сполз по стеночке на пол.

— А теперь в тайник!

Разбойник подтащил бессознательного к лазу и опустил вниз со всей возможной аккуратностью. На самом деле, просто столкнул, но сделал это осторожно.

— Теперь что?

— Теперь ты.

— Старый, уже не собрался ли ты…

Белогость предупредительно взмахнул разгоревшимся поленцем:

— Что?

— Полез бы с нами…

— Чтобы они нас нашли через час?

— Да ты и вправду сумасшедший! — восхищённо присвистнул бывший разбойник.

— Ты сумасшествие-то с придурью не путай, — проворчал старик, — второе проявляется в любом возрасте. Как выберетесь, скажи дурню, чтоб перекинулся. Что смотришь? Не слепой, чать. Сам ужо всё понял. И это… Жену б себе взял. Нельзя мужику одному. Творит что ни попадя, как этот вот. Или как я.

Когда лаз был аккуратно прикрыт, а сундук водворён на место, Белогость повернулся к двери, что уже выдержала не один удар. Устояла, родимая. Сослужила последнюю службу. С ноги распахнул её, вложив в удар все оставшиеся силы: штурмующие так и попадали с крыльца. Поднял кусок дерева, разгоревшийся огонь с которого уже лизал руку, и бросил на сухой деревянный пол.

Избушка полыхнула, как сухой мох, словно давно мечтала об освобождающем от земных оков огне, а Белогость стоял на пороге и улыбался, глядя сквозь дым прямо в растерянные глаза Данко. И юный волк мог бы поклясться, что в этот миг из самого дыма вышагнула улыбчивая кругленькая старушка и тронула Белогостя за плечо. Оборотень, не вздрогнув, не оборачиваясь положил широкую ладонь на маленькую морщинистую ручку, прикрыл веки. Помахал Данко на прощанье и захлопнул дверь.

Знатный был пожар. Тушить избу сбежалась вся деревня. Когда жители Озёрного края разошлись, перемывая друг другу косточки и гадая, как так вышло и чья искра виной случившемуся, а последние брёвна окончательно дотлели, оборотни вернулись, принюхиваясь изо всех сил, перемерили пепелище шагами вдоль и поперёк. Но разбросанные обгоревшие до неузнаваемости останки молчали. Поди пойми, один здесь остался лежать или трое. Яромир, упрямо не желавший менять облик на человеческий, готов был побожиться, что слышал биение сердца, но тут из кучи обгорелых деревяшек выскочила маленькая серая кошка с полными ужаса глазами и промчалась мимо стаи, оставляя в золе беспятые следы. Оборотни ушли ни с чем.

Спустя много лет Стояна рассказывала сыновьям — Старшему Младену и младшему хитроглазому Светозару, — что никто не верил, а сейчас и не вспомнят, но будто бы в дыму видела два силуэта. И были они словно сотканы из огня — мужчина и женщина. Как прежде молодые и такие счастливые! И будто бы на руках они держали маленькую, но очень пушистую кошку, что тихонько намурлыкивала колыбельную.

Дождалась.

1) Вершок — чуть меньше 4,5 см.

2) Пядь — расстояние между большим и указательным пальцами.