Глава 14. Ручеёк
— Пс! Псс! Пссссссс! — Радомир шипел громче и громче, пока уже не начали оборачиваться попутчики. — Ну, Фроська!
Только тут я сообразила, что назойливый звук имел целью незаметно привлечь моё внимание:
— А?
— Пиво будешь?
— Я буду! — не оборачиваясь, протянул руку Толстый, быстренько переложив поводья в другую.
— Ия! — Тонкий придержал коней, и вторая телега поравнялась с нами, с трудом умещаясь на проезжей, но всё-таки по-лесному неширокой дороге.
— А вам будто предлагали! — я не люблю пиво, но из одной вредности выхватила фляжку и припала к горлышку.
Напиток оказался не таким уж и дрянным: отдавал вишней и почти не ударял в голову, но всё равно холодным комом стал в горле. Да, погода для подобного угощения неподходящая: раскисшую дорогу подморозило совсем чуть, и грязь с лёгким хрустом расползалась под колёсами и копытами, заставляя животных оскальзываться, а торговцев истово ругаться, придерживая то и дело норовящие вывалиться через накренившийся борт тюки. Тучи опускались всё ниже, грозя сесть прямо на голову, но не просыпались снегом и не пролились дождём ни вечером, ни ночью, ни даже по велению вредной Недоли с утра перед самым побегом.
— А ежели мы попросим хорошенько? — Тонкий накинул на голову кафтан, перекрутил рукава на манер платка и затрепыхал ресницами. — Иди, поцелую! — наклонился он к Радомиру.
— Фу, сгинь, нечисть поганая! — в притворном ужасе отшатнулся рыжий. — Всё забирай, живота не тронь!
Тонкий довольно перехватил напиток, отхлебнул, передал брату. Охраннички — хромой и косоглазый… Ба! А ведь и правда! Теперь вижу: тот, который внимательнее смотрел под ноги, действительно здорово косил на переносицу. Вот уж защитнички выискались! Сторожа недовольно переглянулись, даже не пытаясь урвать угощения: всё одно вредные купцы скажут, мол, мы вам не за развлечения платим.
— И где добыл только? — удивилась я, тайком отплёвываясь.
— Не то странно, что добыть успел, а то, что до сих пор сберёг! — поднял палец Толстый.
Неспешно в свою очередь отпив, аккуратно вернув пробку на место и сделав вид, что стряхивает пылинку с сапог, покрытых таким слоем грязи, что их впору отмачивать, чтобы узнать первоначальный цвет, Радомир гордо молвил:
— Пока вы почивать изволили, я с женой нашего Старшего парой слов перекинулся. А передо мной ещё ни одна баба не устояла!
Я скромно кашлянула. Радомир ответил недоумённым взглядом, но продолжил, ничуть не смутившись:
— Да, ни одна баба! Ну что поделать, коли я так хорош? Сами на шею вешаются, гостинцы приносят…
— Купил? — заключил Тонкий, отбирая флягу.
— Купил, — сознался рыжий, снова завладевая пойлом.
— Мееее! — подала голос козочка.
— Что, и ты хочешь? — рассмеялся купец, приноровившись, плеснул брагу на ладонь и предложил: — На.
Коза недоверчиво принюхалась, явно припоминая, что ничего хорошего от конопатого мерзавца ждать не следует.
— Чего думаешь? Пей! — наседал хитрец.
— Не тронь животное! — я прикрыла козочку дерюжкой, оберегая от глупых шуток, — не слушай его, Чернушка.
Свежепоименнованная Чернушка скосила глаз, повела носом в сторону воняющей волком бабы и таки предпочла пиво.
— Вот, а ты говоришь: «не тронь»! Мы с этой живностью поладим. — Радомир протянул вторую руку, чтобы погладить рогатую. — Ай! Погань черножо… черноспинная!
Рыжий не успел отдёрнуть пальцы и теперь лишь сотрясал воздух в попытке воззвать к совести животного. Коза невозмутимо жевала отъеденный рукав, бросая на меня полные сочувствия взгляды, дескать, я-то с ними разойдусь к вечеру, а тебе ещё ехать да ехать. И, пожалуй, Чернушка была недалека от истины.
Заморье оказалось точной копией Моря. Те же крепко запертые от зверья ворота. А как ещё? Зимой в этих краях без крепкой ограды хлопот не оберёшься. Соседа, что попытается стащить сушащуюся на сквозняке рыбу али прихватить гостинец с чужого огорода, всегда за руку поймать можно али, погодя положенный срок, веслом оприходовать, а вот супротив изголодавшегося шатуна или волчьей стаи, ополоумевшей от затянувшейся зимы, даже из избы не выйдешь.
Такой же несчастный, перемесивший всю грязь вдоль забора, мужик, вынужденный отпирать пришельцам, с точно таким, как у Щаслава, выражением лица сварливо заметил:
— Ездят разные… Будто без вас жизни нету. Заходите, коль приехали. Староста велел купцов пускать, не допрашивая.
Те же аккуратные приземистые домики с плотно законопаченными щелями — чтоб сквозняк по холодам не тревожил хозяев.
Такие же жители: по-осеннему неспешные, привычно правящие сети или потрошащие утренний улов, прибирающие со дворов забытые или никому ненужные вещички, что никак не доходят руки выкинуть, но и пропадать зазря бросать жалко.
Чернушка полными безысходности глазами взирала на родную сторону.
— Надо козочку домой отвести, — напомнила я.
— Да что ей сдеется? — Радомир так и эдак прикидывал, какую бы наложить на рукав заплату. Как назло, не находилось ни одного подходящего лоскутка. — Выкинь с телеги и дело с концом. Сама дойдёт, куда нужно.
— А ежели она в лес убежит?
По лицу приятеля стало понятно, что он изо всех сил сдерживается, чтобы не ляпнуть: «туда ей и дорога!».
— Туда ей и дорога, — выручив, пробасил за него Толстый.
Козочка промолчала, но явно запомнила.
— Ну и чего нам, полдня, что ли, на эту рогатую тратить? — ругался купец, стыдливо прикрывая порченый рукав.
Волчица сыто порыкивала: она была совершенно не голодна, расслаблена и довольна, поэтому дала молчаливое согласие на спасение повеселившего её животного. Но предпринимать активных действий: думать, говорить или двигаться — не собиралась. Стало быть, лениво было и мне.
— Тебе жалко, что ли? — возмутилась я. — Как издеваться над животинкой…
— Над пьяными мужиками, — поправил Радомир. — Коза всего лишь под руку попалась.
— Вот-вот, она под руку попалась, а теперь даже домой вернуться не может!
— Да кто её держит?!
— Вот и отвёл бы, коли так не терпится избавиться!
— Сама веди!
— Мммме!
— Ой, Зимушка!
Красивая круглая румяная девка, бросив наземь коромысло с вёдрами, ошалело пялилась на чёрную, как уголь, козочку. Разлившаяся вода ручейком потекла по тропинке, проложила проталинку по заиндевевшей траве, обогнула кочку, другую и устремилась прямо под телегу. Радомир недовольно глянул, — не увязнут ли колёса в грязи? — проследил за ручейком в обратном направлении, облапал опытным взглядом резное коромысло, лежащие на боку ведёрки, понёву в яркую клетку, что знающим людям всегда скажет, мол, девка на выданье, но покамест не мужняя, пухлые ручки, покатые плечи, задержался на внушительных округлостях, скрытых подбитым мехом тулупчиком, и, наконец, остановился на алых нежных губах, густо смазанных жиром, чтобы ненароком не обветрились. Выше глядеть не стал: всё, что нужно, уже рассмотрел.
— Кто ты, краса ненаглядная? — ловко, одним шустрым лисьим движением соскочил на землю и, как та водица, перетёк к девушке.
— Людмила я, — пуще прежнего разрумянилась она.
— Чего пялишься? — грубовато бросила я, неуклюже переваливаясь через борт, путаясь в шкурах и собственных затёкших ногах. — Твоя коза, что ли?
Людмила, надо сказать, пялилась вовсе не на животину. Девушка глаз не сводила с рисующегося рыжего нахала: и поклонился низёхонько, заглядывая в огромные синие глаза-озёра, и поклажу подобрал, и коромысло закинул на широкие плечи. А девка, того гляди, в обморок бухнется от радости.
— Ага, наша она, Зимушка, — с трудом отвлеклась она от красавца.
— Это ж в каком-таком месте она Зимушка? — гоготнул Толстый, заглядывая под хвост рогатой. Чернушка мстительно лягнула купца, показывая, что прекрасно помнит, кто был не прочь выкинуть её под забор да и забыть.
Людмила стрельнула глазками в сторону:
— Прабабка Зимушки была белой, как снег. Прилипло имечко. Спасибо тебе, добрый молодец, что вернул любимицу, — мало на шею Радомиру не кинулась. А остальные что? Не при делах?
Рыжий упёр руки в бока, выпятил грудь:
— А то как же! Наслышан о вашем горе, узнал, что завистливые соседи красавицу украли. Разве можно животинку в обиду дать?
Тонкий молча бросил приятелю какую-то тряпицу: прикрой, мол, прореху на рукаве.
Новообретённая хозяйка с величайшим трудом запихала упирающуюся и явно неприлично, хоть и по-своему, по-козьи, ругающуюся Чернушку, то есть Зимушку, в хлев. Попутно Людмила старалась сохранять достоинство и строить глазки Радомиру, что оказалось весьма непросто: коза лягалась, девица призывно отклячивала зад, я зловредно подхихикивала, а мужчины изо всех сил пытались удержать серьёзный вид, из-за чего выглядели ещё смешнее.
Кормить нас решили в обязательном порядке. Нет, купцы всё ещё спешили, тучи наседали, а лисьи шкуры укоризненно взирали пустыми глазницами. Но Радомир вдруг оказался необычайно голоден. Настолько, что отказывался шагу ступить, пока не примет угощения из "прекрасных нежных рук". С готовностью подставленные ладони Толстого и Тонкого были отвергнуты как слишком грубые и ушлые, и рыжий первым скрылся в избе, сопровождаемый новой знакомой.
— А той весной ужо мы Зимушку уводили, — рассказывал добродушный толстячок — ну точно копия Людмилы, только ещё и с усами. — На дороге Щаслав, так его растак, выставил кузнеца с сынком сторожить. Супротив таких что сделаешь? Кажный в плечах шире, чем я в высоту! — невелик подвиг: хозяин избы ростом был чуть ни на три головы ниже меня. — Так мы козочку болотами вели…
Мне показалось, Чернушка сокрушённо мекнула из хлева, подтверждая, что этот гад и правда тащил её по трясине.
Марфа, мать Людмилы, тоже не промолчала, влезла:
— Ты, Данила, лучше скажи, как летом столкнулись! — засмеялась круглолицая.
— А что тут сказывать? — Данила огладил набитый жениной стряпнёй заметно округлившийся живот, хмыкнул в усы и продолжил, словно страшилкой малых деток пугал. — Дело было так…
Людмила и Радомир нет-нет, а встречались искрящимися взглядами, соприкасались рукавами. Девушка и лишний раз подлить орлу парного молока не стеснялась, хоть ближе к зиме надой уже небогатый, и подложить каши со шкварками спешила. А рыжий знай поддакивал хозяевам да подставлял тарелку.
— Ох, что же это я? — всплеснула руками Людмила. — Запамятовала совсем, что в холодном сальце лежит. Для дорогих гостей надо бы достать, да, тятенька?
Данила пригладил усы, испытующе глянул на Радомира (сожрёт ли весь шмат?). Радомир выглядел вполне сытым и не представляющим угрозы для дорогого лакомства. Откуда ж радушным хозяевам знать, что парень и целого молочного порося в одиночку приговорит, ежели платить не придётся. Я сначала не поверила, но братья-купцы подтвердили, что в позатом году рыжий на спор одного умял, когда в трактире пообещали поставить кувшин лучшего вина каждому за столом, если управится. Стрескал. И спросил, нет ли добавки. Проигранное выставили, не соврали. Но больше с купцами в "Молочном поросе" не шутят, да и вовсе сменили название. Радомира с тех пор даже на порог не пускают.
— А то как же, — согласился, наконец, Данила, — добрый молодец нашу Зимушку домой привёл; теперича, считай, часть семьи, так говорю, дочка?
— Так, тятенька! — зарделась румяная. И на Радомира — зырк! — Только как бы то мне одной его достать? Кубел-то ох, какой тяжёлый! Подниму ли крышку?
Вот что за девка беспомощная?! Крышку кубела она не поднимет! А два ведра с водой, чуть не по мере[1] каждое, таскала на раз!
— Куда тебе, лебёдушка?! — сразу подскочил Радомир. — Не ровен час пальчик прищемишь! Дозволь подсобить.
Девица, знамо, дозволила. К тому ж и вела. Выскочили, делано смутившись, когда случайно теранулись бёдрами.
А мы меж тем всё слушали о нелёгкой судьбинушке Чернушки… Нет, всё-таки она Чернушка.
Признаться, выпади на мою долю столько невзгод, характер стал бы ещё краше, чем у рогатой. Бедную козочку переносили в суме, прикрыв пряжей, одевали в овечью шкуру, заставляли скакать по болотным кочкам, тащили ночью через лес, даже сплавляли по реке…
— А ещё раз, помнится, — покатывался Данила, — пропала наша Зимушка. Мы поглядь, а во хлеве сзади одна доска отходит. Сразу ясно, Морчане подмогли. Мы с мужиками по свежим следам и в погоню. Я дубину взял для уверенности, так сказать, кто грабли-вилы прихватил… Ну так, чтоб не валялись без дела. Идём и видим, морчане-то нам навстречу, не стесняясь, шагают. И, главное, тоже не с пустыми руками, так их растак! Ну, мы выстроились и говорим, так вас и растак, уважаемые, козочку, того, домой извольте. А они нам и отвечают, что, де, козочка поутру к ним сама пришла и в ворота постучала. Знамо, врут. Наша Зимушка стучать не обучена — токмо молча бодаться, — я прыснула, подтверждая, что бодается Чернушка в самом деле будь здоров. — Ну вот. А потом, говорят, вы её у нас со двора средь бела дня свели, а средь бела дня, дескать, нечестно, потому что мы так решили, и теперь идём вас бить. Ну, а я отвечаю, что, мол, это хорошо, что вы идёте нас бить, потому как мы, други, идём к вам ровно за тем же и, стало быть, так вас растак, это судьба. Да…
— Ну так и чем дело кончилось? — не выдержала я, когда молчание затянулось, а Данила, судя по затуманившемуся взору, окончательно погрузился в приятные воспоминания.
— А хорошо кончилось, — вздохнул он, — и размялись и кулаками намахались. А как мириться сели, так вообще красота: Марфа тогда из смородины такую доброю брагу сварила — пальчики оближешь! Всю седмицу друг к другу ходили мириться да похмеляться…
— А коза что? — робко подал голос Тонкий.
— А что ей сдеется? — мужик растянул губы в благостной улыбке. — Коза, оказалось, случайно сбежала. По Заморью походила, к Морчанам сбегала, да и пошла в лес. К вечеру на дорогу вышла, там мы её со Щаславом и подхватили, когда, стало быть, на смородиновой браге помирились и пошли к его жене мириться на сливовой. Не упомню ужо, где она опосля осталась, у Морчан али у нас.
Чернушку стало искренне жаль.
И тут румяным колобком вкатилась в избу Людмила. Раскрасневшаяся, в сбившемся очелье, с радостными сияющими глазами, она завопила:
— Батюшка! Матушка! Я замуж выхожу!
Переглянулись Марфа с Данилой; переглянулись Толстый и Тонкий; переглянулись хромой и косоглазый охранники, изо всех сил сдерживая усмешки. Ввалившийся следом Радомир по обращённым к нему недоумённым лицам сообразил, что опоздал:
— Бежим, — коротко скомандовал он.
Что тут началось!
— Доченька! — радостно схватилась за грудь Марфа.
— Доченька? — куда более угрожающе обратился Данила к конопатому женишку.
— Опять?! — разом простонали Толстый и Тонкий.
— Я ничего такого не предлагал! — божился Радомир.
— Я люблю его! Он мой суженый! — хныкала и топала ногами Людмила.
— Мееее! — ябедничала невесть как вбежавшая следом Чернушка.
— А внуков-то, внуков скоро народите? — деловито интересовалась Марфа.
— Мммееее! — мотала головой Чернушка, намекая, что, не выломай она хлипкую дверцу старенького хлева и не пусти в ход острые рога, внуки ожидались бы куда скорее. Радомир замахнулся на неё, но подходить близко не стал, лишь потёр свежий синяк пониже спины, признавая, что на сей раз победа не за ним.
— Фросенька, милая, ну спаси меня!
Я отворачивалась, пряча улыбку, хихикала в кулачок. Толстый и Тонкий оказались менее вежливы — хохотали в голос, сгибаясь пополам и держась за животики:
— Вольно было девку лапать?
— Говорили тебе, держи руки в карманах, а не на бабьей жо…
— Но-но! — предупреждающе встрепенулся рыжий. — Попрошу при нашей спутнице не выражаться!
— А что? — спокойно ответила я. — Толстый правду говорит: нечего лапать чужие жо…
— И ты туда же! — горестно возопил Радомир.
— Да кабы не ты, остолоп, мы бы уже мирно медьку-другую отдали за проезд и мост позади оставили!
— Зато внутри тепло, а снаружи непогодь, — попытался оправдаться Радомир, тоскливо окидывая взглядом клеть[2]: чистую, просторную, наполненную соленьями, вареньями и прочими заготовками. И запертую. Нет, конечно, двери притворили лишь для вида. Пятеро упитанных мужиков и одна тощая, но злая баба вынесли бы её мигом. Но как-то… Невежливо это было бы. Да и Радомир сам виноват, посему никто с места не двигался, все лишь укоризненно глядели на охальника.
— Эта непогодь уже второй день. Вчера не застала и сегодня бы мимо прошла, — негодовал Толстый, — кабы кое-то лапищи свои не распускал и не заставлял сиднем сидеть!
Увлечённо отковыривая кусок солонины, я бросила через плечо:
— Что ж ты сделал, остолоп, что нас под замок посадили?
— Не посадили, а вежливо попросили подождать…
— Так, рыжий, — Толстый встал в полный рост и навис над виноватым сжавшимся парнем. Как бы широк в плечах Радомир не был, а смотрелся мокрым курёнком, — я тебе не баба — уши не развешу. Ты сразу говори, чего девке предлагал!
— Знамо чего! — гыгыкнул хромой охранник и — чего зазря время терять? — тоже принялся рыться в хозяйских запасах. Выудил мочёное яблочко, надкусил, сморщился и сунул обратно. Испытующе взглянул на меня, занявшую позицию поближе к мясному, но, получив в ответ неприличный жест, с места не двинулся.
— Да ничего я ей не предлагал! Так…
— Зубы заговаривал?
— Так я ж не знал, что она из этих… Сразу замуж. Хотите, побожусь, что не знал?!
Тонкий не выдержал, подбежал, пытаясь схватить дубину за ухо, но был перехвачен братом, нацелившимся туда же.
— Чего ты не знал, бездарь? — запищал он, — Что девки подол только перед мужем законным задирают?!
— Ну… Мне такие не попадались.
Я не поленилась облизать жирные пальцы, подойти, вытереть руки о рубашку приятеля и отвесить ему смачную оплеуху.
— Ну, вот одна разве что, — мгновенно исправился Радомир. И добавил, уловив на лицах купцов тень сомнения: — Ну, три, если ваших жён считать!
— Бросить тебя, что ли? — задумчиво протянул Тонкий, наклоняясь к щели в дверях, чтобы рассмотреть происходящее в избе. Я бы его устыдила, но сама полчаса как от той щели отлипла и точно знала, что отговорившиеся свадебной подготовкой хозяева сейчас допрашивают дочурку, пытаясь вызнать, чем её пришлый молодец обидел. Или чем так быстро убедил в собственной привлекательности. Людмила топала ногами, носилась из угла в угол и в ужасе перерывала приданное — мало собрала. Родители бросали на клеть обеспокоенные взгляды: держать гостей силой или спровадить поскорее?
— Бросите вы меня, как же, — фыркнул Радомир, но, углядев многообещающие лица купцов, с надеждой добавил: — Ну, свадебку ведь не пропустите?
— Как не позлорадствовать? — согласно закивали братья.
Сообразив, что шутки кончились (или только начинаются), Радомир снова взмолился:
— Фросенька, ну ты же умная! Понимающая! Хоть ты-то меня выручишь?
«Может быть, только сначала насмеюсь вдоволь».
— И не подумаю!
По лицу видать — поверил. И пришёл к выводу, что жизнь на этом кончена. Седмицы не прошло, как вёл речи о женитьбе и мечтал о домашней красавице. А только появилась она, красавица-то, — в кусты. Сколько девок полегло в неравной битве за сладкие мечты? Сколько поцелуев сорвано и коленок показано? А ведь небось каждое слово искренним было. Болтал — и сам верил. Да только до поры верил-то, пока солнце не взойдёт и не осветит укоризненным лучами ночное бесстыдство.
Пусть бы женился! Из вредности одной палец о палец не ударила б, кабы… А что кабы? Али тороплюсь куда? Гонят? За пятки хватают? Волчица улыбалась, звала не думать о других да не торопиться. Будь что будет, всё одно не наши беды. Нам и попутчики-то ни к чему. И друзья. Веселее только за компанию. Да и куда путь держать, всё равно. Вольному зверю всегда найдётся, чем поживиться.
Я всё ещё надеюсь, что Серый догонит, обнимет да образумит?
Да!
«Нет» — настояла волчица.
Нет.
Дверь, зловеще скрежеща по половицам, отворилась, явив нам Данилу. К везению Радомира, не разъярённого и без вил. Даже слегка озадаченного:
— Гм… Значится так, гости дорогие, так вас и… гм… Уж не обессудьте, что в клети вас ждать оставили. Мы, стало быть, беседу вели. И вот что решили…
— Ну, нет так нет, — перебил Радомир, подскочил к мужику и принялся трясти его руку, крепко обнимать. — Всё понимаю, недостоин. Людмилушка себе кого получше найдёт, а не такого, как я, — ветер в голове. Она у вас кровиночка, а я так… Рад, очень рад был познакомиться…
— И я рад, — в свою очередь обнял Данила рыжего, — вот со дня на день свадебку и сыграем. Родные все у нас туточки, под боком. Морчан разве позвать, чтоб видели, так их растак, как надыть праздновать, — Радомир крепче прежнего обнял усача. Иначе б точно сполз на пол. — Ну и, раз такое дело, милости прошу тогось… Баб — плакать. Или чем вы там перед свадьбой маетесь? А мужиков это… Проводить в последний путь, так сказать. У нас там смородиновая оставалась…
Радомир провожаться не желал, но со сравнением полностью согласился.
Толстый и Тонкий переглянулись, вздохнули и, решив, что от смородиновой ещё хуже никому не бывало, по крайней мере, сразу, последовали за горе-женишком. Охранники тоже не побрезговали.
— Ну, мог и хуже закончить.
— Свадьба — не похороны, — отрезали они.
Тоже верно.
Пум! Пум! Пум!
Людмила прыгала по избе, грозя проломить морёные крепкие доски пола, прикидывала на себя одну рубаху, отбрасывала в сторону, признав узковатой, хватала другую…
— Вот эту попробуй, серденько! — Марфа ловко оперлась на скамью, потянулась и выудила с полатей просторный наряд. То ли не уместился в набитый доверху сундук с приданным, то ли заботливо хранился ещё с тех пор, как сама Марфа в невестах ходила. Меня бы в такую двое влезло, а то и трое.
— Матушка! — Людмила возмущённо притопнула. Стол подпрыгнул. — Ты что же это, хочешь, чтобы я позорилась в старье на собственной свадьбе?!
— Ну как же в старье? — женщина заботливо огладила алую ткань, расправляя обережную вышивку, приложила к плечам, прикинула плетёный пояс. — Красота ведь!
На Марфе и правда красота. На неё, видать, и шилась. А вот Людмила подцепила ногтем край и скорчила недовольную рожицу:
— Старьё! Покрашено неровно, в руках рассыпается! Новую нужно!
— Где ж мы новую возьмём? Да в такой срок? Разве к куме сбегать? У неё, кажется, лежал хороший отрез… Если постараться, успеем новый наряд тебе справить.
Невеста расправила личико, словно складки на покрывале, проглотила гримасу и наворачивающиеся слёзы:
— И мёду липового жбан у неё возьми! Люблю я липовый.
Марфа расцеловала любимое дитятко, крепко обняла, точно провожая в дальнюю дорогу, хотела что-то сказать, да так и не решилась, накинула безрукавку и бегом выбежала на улицу.
Людмила сразу принялась прихорашиваться: косу на один бок переложила, на другой; выудила из ларя целый ворох цветных лент, проверяя, какая больше к лицу; сапожки красные, с новёхонькой подковкой, выставила на видное место — не забыть.
— Ты бы одёжу проверила. Ну как не только свадебная рубаха мала стала?
Думала, оскорбится девка. Ан нет:
— Это ты правильно говоришь, — полезла она в сундук, — я-то что ни год хорошею, а одёжки старые остаются. Не чета мне.
— Точно-точно, — я на лету хватала отвергнутые тряпки, внимательно осматривала. О! А эта рубаха страсть как хороша! И чего она у Людмилы делает? Разве на нос налезет. Аккуратно сложила да припрятала в уголке. Захватить потом. Чего добру пропадать? И серьги вот эти. Куда ей? Не к лицу. — Радомирова жена должна первой красавицей быть. Чтоб сдалека видать. Ох, мы тебя разоденем! — у Людмилы взгляд затуманился ровно так же, как у отца Данилы, когда тот про смородиновую вспоминал. — Хотя не то чтобы это сильно важно. Наряды жены — дело десятое. Ты лучше выкладывай, что для жениха припасла.
Девка растерялась:
— Для жениха?
— А то как же! Наш купец не всякий товар возьмёт. Ты ему сначала покажи да докажи, какая ты рукодельница и умница. Да и на свадебке, по-первой, мужик должен красавцем быть. Невесте и старенького сарафана достанет. Не на неё ж смотреть придут.
— Как — не на неё? — девица хотела рухнуть на пол, но прикинула, что высоковато, сделала три шага назад, посмотрела, удобно ли теперь, и грузно осела на скамью.
— А зачем же я тогда замуж выхожу?
Я склонилась над разинутой пастью выпотрошенного сундука. Поворошила внутри, откинула сломанный гребень, брошенное вязание и потемневшее от времени веретено. О, а этот сарафан очень даже ничего. И тоже только мне впору придётся. Даже, может, чуть маловат, но за бесплатно очень даже. Прикинула на себя обновку. Ярко-синюю, как летнее небо. Так и чувствуешь себя птицей под облачком
— свободной и одинокой.
— Себе возьму, — Людмила ошалело кивнула. — Как зачем замуж? А мужа лелеять? Ты, небось, думала, что это он о тебе заботиться станет?
— Ага…
— Ха! Наслушалась бабкиных сказок. Больше верь.
— А как же тогда?
— А вот так. Марфа отрез ткани принесёт?
— Принесёт…
— Радомиру сошьёшь рубаху. А то не женится, — пригрозила я, не давая ей раскрыть рта. — Сапоги чистить умеешь? — Людмила помотала головой. — Научишься. И чтоб ни соринки! Он страх как не любит грязных сапог! И поколотить может, ежели что.
— Поколотить?!
— А ты думала! Удел бабы — под кулак подставиться, чтобы муж в нелёгкий час душу отвёл.
Румянец потихоньку начал исчезать с округлых щёк, Людмила озиралась, прикидывая, не спрятаться ли в поддувало от такого «счастья».
А я подливала масла в огонь:
— Хлебы хорошо печёшь, али мамка ставит? Плохо? Научишься. Радомир мужик скупой. Хоть и купец, а покупать снедь не любит. Будешь тесто месить белыми ручками. А что через седмицу мозоли появятся, то ерунда. Месяц-другой и замечать перестанешь. Порося сама разбирала? Кишочки чистила? Как нет? Вот же батюшкина любимица! В деревне же жила! Неужто только с подружками играть обучена? Какая же из тебя жена тогда? Ну ничего, ничего. Не реви. Всё с опытом придёт.
Людмила и правда уж утирала рукавом сопли, мяла, путала праздничные ленты.
— Неужто у всех так? Матушка с батюшкой счастливо живут, — зло пнула она сапожки. Один отлетел к стене, второй к моим ногам. Я подняла его, плюнула на и без того блестящий мысок, протёрла валяющейся тряпкой, что оказалась понёвой, села рядышком, протягивая добычу девке. Людмила всхлипнула, но сапог приняла, обнимая, как дитятко.
— Почему же у всех? Некоторые, бывает, совсем худо живут. А Радомир, как-никак, не последний купец, может себе позволить повыбирать зазнобу. Ничего, не бойся, потом и сама ему советовать станешь, какая баба в хозяйстве больше пригодится. Он вообще мужик добрый. Рта жене не затыкает, не обидит зазря. Разве когда напьётся. Или в дурном настроении. Или ежели поторговал плохо. Ну и так, для острастки. А вот с медком ты хорошо придумала. Мёд он любит. Особливо липовый, — с наслаждением добила я.
— А ты откуда знаешь? — невеста баюкала одинокий сапожок, капая на него горькими слезами.
Вытянув и неспешно размяв ноги, я поправила ворот, перетянула шнуровку, проверяя, чтобы лежала ровно и не путалась, приобняла девицу за пухлые плечи и заговорщицки сообщила:
— Как откуда? Я ж у него первая жена. Буду над тобой главной. А ты на побегушках.
— Что?! — взревела Людмила, сбрасывая руку, вскочила, удивлённо глядя на сапог, что всё ещё укачивала, хотела швырнуть в меня, но на своё счастье передумала и отбросила в стену чуть левее головы. Я не шелохнулась, только прищурилась хитро. — Чтобы я? Второй женой?! На побегушках… требуху перебирала?! Не дождётесь!
На пороге появилась Марфа. Взглянула на разгром, раскиданные вещи, ревущую, кричащую дочь и, преодолев позыв дать стрекоча в обратном направлении, побежала обнимать неженку. Ровный отрез новёхонькой дорогой и невероятно красивой ткани так и покатился по полу кровавой рекой.
— Детонька! Кто обидел, милая?
— Не пойду замуж! Не пойду-у-у-у-у! Делать мне там нечего! — выла Людмила, кривя кругленькое личико.
— Ну, слава Богине! — облегчённо выдохнула Марфа, прижимая голову дочери к груди.
Я хмыкнула и, не забыв прихватить приглянувшиеся тряпки, вышла:
— Жалко, конечно… Ты, Людмила, девка что надо. Ежели передумаешь, завсегда тебя в семью примем. А то уже моченьки нету одной огород копать…
Предстояло отыскать купцов. С Радомира станется соблазнить ещё девку или двух, раз уж терять всё одно нечего.
Проводы «умирающего» нашлись не сразу. У кого ни спроси, все только хмыкали да шутливо улыбались. Прошло немало времени, пока я сообразила пойти за медленно стекающимися со всей деревни мужиками. Не иначе по волшебству, а может, по знакомому манящему аромату смородины, но все они двигались в направлении одной-единственной избы. Стоило оказаться поближе, как стало слышно нескладное пение. Бас Толстого и попискивание Тонкого ни с чем бы не спутала:
Посеяли лен за рекою. Уродился лен с бородою. Люли-люли с бородою, Люли-люли с бородою.
Наш батюшка лен караулил, Ночью его х…
Послышался звук оплеухи, грохот и наставительное «не ругайся!» Радомира.
— А кто, как не он, тебя надоумил? Как есть он! — Возмутился Тонкий, но всё-таки исправился:
Ночью его чёрт надоумил.
Люли-люли надоумил.
Люли-люли надоумил.
Дальше не иначе сам Данила вступил, глубоким грудным, хоть и пьяным (когда успел?) голосом, совершенно не попадая в ритм:
— Ай, да ты мужик бородатый,
Что ж ты до сих пор неженатый?
Люли-люли неженатый.
Люли-люли неженатый.
Не смолчал и женишок, ещё не знающий, что превратился в несостоявшегося:
Поехал наш батюшка жениться,
То-то ему дома не сидится.
Люли-люли не сидится,
Люли-люли не сидится.
Поехал он в дальнюю сторонушку,
Видно, приглядел себе молодушку.
Люли-люли молодушку,
Люли-люли молодушку.
Право, мне неловко стало прерывать посиделки. Но музыка звала, и я не удержалась, пнула дверь, заканчивая песню:
Тут его сын догадался:
— Где ты, наш батюшка, шатался?
Али тебе дома нету места.
Али тебе печь не невеста?[3]
— Фроська! — Радомир вперился взглядом, которым только заяц перед смертью глядит.
— Эм, уважаемый, — я приподняла голову предполагаемого Данилы от кружки, — тут дело такое… Там ваша дочурка…
— Что?! — Данила тут же вскочил, готовясь бежать неизвестно куда, но пошатнулся и снова забулькал пойлом. — Кто кр-буль-буль-виночку обидел? Убь-буль-ю!
Я придирчиво обнюхала ополовиненный кувшин с напитком. Явно не первый, иначе когда бы мужчины успели так завеселеть? Ядрёно пахнуло ягодами. Не удержалась
— вылив подонки, плеснула в наименее заляпанную кружку, глотнула. Ммм! Хороша Марфа. Чудо как хороша! Уж что-что, а брагу ставит добрую. Прихватить бы… Не успеем ведь. Сейчас скажу главное слово — и поминай как звали:
— Там, уважаемый, доченька ваша замуж выходить передумала.
— Ну слава богам! — булькнул Данила. — Ты мне вообще не понравился, — добавил он, обращаясь к Радомиру, и завалился под стол с чувством выполненного долга.
— К телегам, — не веря своему счастью, рыжий едва ворочал языком. Или это он по другой причине?
А ведь как хороша смородиновая! Я всё-таки цапнула с собой кувшин.
Конопатый бесстыдник жадно вдыхал сочный воздух приволья, вприпрыжку скача к лошадям:
— Чуете? Чуете? Дух свободы! — неловко распутывал он уздечки.
Принюхалась к обеспокоенно фыркающим, сторонящимся меня животным:
— По-моему, просто конь облегчился…
— Да перегар это! — влез Тонкий.
— Не понять вам моего счастья! — Радомир неловко накинул хомут на гнедую, но та сразу недовольно его скинула. На второй заход пошёл Тонкий, но никак не мог поймать уворачивающуюся морду, пока Толстый не приобнял лошадку так крепко, что та едва устояла на ногах и сама подставила шею. Рыжий и не заметил, что оплошал, и уже вовсю целился оглоблей в петлю. Промазал раз, другой, попытался примотать поясом и крайне удивился, когда не получилось.
Я прихлёбывала смородиновку, наслаждаясь представлением.
Наконец, шлея и подпруга затянуты, телеги криво-косо присобачены, мужики крайне собой довольны и готовы к дороге.
Что ж не так? Я растерянно взглянула на небо. Сверху, лениво ворочая боками, переливаясь и подставляясь потокам воздуха, упала одинокая тяжёлая капля. Шлёпнулась на лоб ледяным щелбаном, растеклась лужицей и исчезла, как не бывало. А беспокойство осталось.
Пока отпирали ворота, всё оглядываясь, чая погоню, которой и даром не нужны; пока выезжали, пока, мигом набрав скорость, неслись от Заморья подальше, вторая капля прочертила борозду по тулупу хромого охранника.
Третья шмякнулась на круп гнедой, и та досадливо отмахнулась хвостом, решив, видно, — муха. Лошадям не нравилось, что их вытащили из тепла и гонят неведомо куда. Они чуяли неладное. Чуяла и я.
Воздух звенел, дрожал натянутой струной. Цеплялся незримыми путами, не пускал дальше, предостерегал. Будь осенним вечером слышна хоть одна певчая птица, она бы молчала, не решаясь тревожить трелью испуганно замерший воздух. Ну как полоснёт звонким голосом поперёк неба и раскроет страшную рану, выпуская на волю то, что держалось уже много дней, набиралось сил. Вороны нахохлились, сжались оробелыми встрёпанными комками на голых ветках: не укрыться, не спрятаться за зелёной листвой. Только отдаться на волю Подступающему и молить о пощаде.
Тучи давили. Тучи наседали. Тучи маялись, разрываясь изнутри нетерпеливой, уставшей томиться взаперти силой.
И прорвались.
— УУУУУУ! — загудели деревья, сгибаясь под грузными струями.
— Вот, лупанула! — выругался Радомир, прикрывая голову от града. Толстый хотел припомнить ханже, кто весь день ругаться запрещал, но схлопотал снежными горошинами по затылку и с комментарием согласился.
Тонкий по уши закутался в плащ, утонул макушкой в складках:
— бу-бу-бу-ница!
— Чего?!
Грохотало всё громче. Снег, дождь, град — на радостях небо и решить не могло, какую кару обрушить на надоедливых человечков.
— Я говорю, схорониться бы! — на мгновение высунулся из кокона и тут же снова спрятался Тонкий.
— Где?
— Да хоть под телегами!
— И пусть товар мокнет? С пустыми руками домой?
— Тогда в лесу, — снова показал нос мужичок.
— Куда? Деревья жидкие, как щи в конце зимы! Хоть бы ёлка какая попалась! То проходу от их иголок нет, то ни одной не попадается! Как мы под берёзами схоронимся?
— Вернёмся?
— Полно! Так стреканули, что деревни уже и не различить!
— За рекой хвойный лес видать! — отнял ладонь ото лба Толстый. — Успеем — спрячемся. Через мост бы пошустрее перескочить…
— Пока доедем, уже тот дождичек утихнет!
Мы все шестеро разом взглянули вверх. Нескончаемые тугие струи безжалостно били, грозя оставить синяки, заливая драгоценные шкуры, терзая едва замёрзшую схватившуюся дорогу.
Прибавили ходу.
— И что вам в Заморье не сиделось?! — косоглазый охранник, наплевав на ценность поклажи, укрылся под тюками: себя бы сберечь, а там о товаре думать.
— На тебя б посмотрел, коли живота чуть не лишили! — отбрехался Радомир.
— Живота?! Да тебя женить хотели! За твою же дурость!
— Зато от погани рогатой избавились!
— Ммме? — удивилась козочка, пригревшаяся под дерюжкой. Чернушка удивлённо осмотрела ошалелые лица, глянула на утекающую из-под колёс дорогу, деловито прикинула расстояние до дома, оценила несносную погоду и окопалась среди шкур, всем видом показывая, что с места не двинется, покуда её не доставят в хлев со всеми подобающими почестями.
— Скотина ты рогатая! — Толстый аж забыл о дожде и привстал с козел, не скрывая восхищения, потянулся погладить, но вовремя оценил угрожающе выставленные рога.
— Я её на жарёнку пущу! — завопил Радомир, порываясь сразу привести угрозу в исполнение.
— Ме-ме! — предупреждающе повысила голос коза.
— Не могу не согласиться, — развёл руками Толстый. — Уделала она нас.
— Заслужила своё место, — поддакнул Тонкий, даже не пытаясь притормозить и сравнять телеги, чтобы рассмотреть победительницу. До суха бы добраться, а там уж нашутится вдоволь.
— Кто за то, чтобы Чернушку оставить? — я первая ехидно подняла руку, подставляя её ледяному потоку. Единогласно!
Голос Радомира, конечно, не учитывался.
Буря не сдавалась. Наполняла телегу, как ведро, застилала путь, расчерчивала твердь полосами — белёсыми, тут же тающими и собирающимися в бурлящие лужицы.
— Мо-о-ост! — торжествующе завопил Толстый.
— Мост? — опасливо приподнялся подоспевший Тонкий.
— Вот тебе и мост… — Радомир так и сел, не зная, что делать дальше.
Как несложно догадаться, перед нами действительно шатался мост.
Узкий, гнилой, раскачивающийся от ветра как иной флюгер; захлёстываемый разошедшейся, наполняющейся водой рекой. Вот река была хороша. Будь здоров река — любого снесёт. С переправой или без неё.
А на той стороне шатром зеленели спасительные ёлки.
— Поехали, что стоим? — поторопил косоглазый.
Хромой согласился:
— И так уже сухого места не осталось!
— Вот сами вперёд и идите, — огрызнулся Радомир, — эта гниль сейчас прямо под ногами рухнет! Телегу не выдержит.
Толстый, наспех укутываясь дерюгой, что с трудом вырвал у Чернушки, ломанулся к берегу. Попробовал ногой, опасливо потыкал. Наконец стал, жмурясь от брызг, на скользкие доски. Выругался:
— Хоть бы перила какие сделали, нелюди! — прошёл взад-вперёд.
— Ну как? — Тонкий, казалось, прямо тут начнёт отжимать одёжу, как не терпелось.
— Выдержит! — уверенно подпрыгнул Толстый. — Если Велес не попустит… — добавил он совсем тихо.
Я спрыгнула с телеги. Пройдёт или рухнет в воду, а проверять на себе не хотелось. Радомир посмотрел на меня и тоже слез, видать, перетрухнув маленько.
Я хмыкнула:
— Что, поджилки затряслись?
— Повозку облегчаю…
— А не сам облегчаешься, нет?
Толстый завязал глаза обеим лошадям, взял свою под узцы и медленно двинулся к воде. Кобыла явно что-то подозревала, но, привыкшая доверять хозяину, шаг за шагом уступала.
Вот уже копыта коснулись хиленьких досок. Толстый оступился, поскользнулся и угодил бы прямиком в течение, — поминай как звали! — но ухватился за удила, выстоял.
— Давай, милая, давай, хорошая… Не подведи! — непривычно тоненько шептал он. Брат вторил с берега, едва слышно взывая к богам:
— Не попусти, вытащи! Всеотец, придержи…
Я равнодушно спорила сама с собой, на какой доске путь закончится. Дотянет ли до середины? Али свалится в воду, захлебнётся в кипящей от ливня реке уже у того берега?
Толстый прошёл.
Победно замахал, закричал радостно. Что — не разобрать. И, не теряя даром времени, повёл телегу к спасительному укрытию.
Тонкий дважды споткнулся, зацепился на самой серёдке, проломив одну доску. Завопил, как девица, и, видать, действительно выбрался только с помощью богов. Лошадь всё это время невозмутимо жевала брошенные вожжи, не дёрнувшись даже от поросячьего визга возничего.
Охранники перебежали единым махом, сообразив, что опасность почти миновала и мокнуть дальше нет смысла.
— Идём? — протянул руку Радомир.
— Коли не боишься, — фыркнула я, пропуская приятеля вперёд.
И вот стоило Доле отвлечься именно в этот миг!
Рыжий-то прошёл, а вот подо мной, самой тощей и лёгкой, настилка затрещала, ухнула и просела на полсажени!
— Ах ты завалюшка недоделанная!
Радомир ломанулся спасать, да купцы под локти ухватили. Хоть кто сообразил: ступи остолоп на мост, тот бы провалился окончательно. Дурня не жалко, а вот самой тонуть не хотелось.
Течение обжигало ноги холодом, не давало удержаться, кружило, требовало пищу, хватало за насквозь промокшие сапоги.
Чтобы я? В какой-то мелкой речушке раздулась да сгнила?
Не бывать этому!
— Маренушкой примечена, Смертушкой отмечена, — негромко твёрдо повторила я некогда казавшиеся жуткими слова. — Хотели служить? Так служите!
И стеклось к мосту от деревьев невидимое тепло. Золотыми клубочками кинулось в холодную тьму, удерживая мосток, не давая ему сгинуть вместе со мной. Мелькнуло в воде искажённое болью лицо Лешего, приподнимающего из последних сил переправу; кикимора и болотник, теряя в потоке живительные крохи света, поднатужились, уцепились за края; шаловливые колтки больше не смеялись, роняли горючие слёзы, отпуская одного за другим родных братьев, прощаясь с уносимыми течением в неведомые дали; Листин с супругой Листиной плечом к плечу стояли, приподнимая мостки, и растворялись по листочку-по два, утекали вдаль.
Я гордо вскинула голову и зашагала к берегу. Сослужили службу. На этот раз. Посмотрим, не оплошаете ли в следующий.
— Уберегла Богиня! — кинулся обниматься Радомир. Я холодно придержала распахнутые руки. Вот ещё!
— Меееее! — наша нежданная спутница, как всегда, напомнила о себе своевременно, в ужасе мечась по покинутой стороне.
— Я за ней не полезу! — веселье весельем, а собственная шкура, так же как уши, лапы, хребет и хвост, мне дороже.
— Вот скотина же! — размахивая руками, ругаясь, на чём свет стоит, Радомир, тем не менее, пошёл обратно.
Река ревела, требуя принести в жертву как минимум одну невинную жизнь. Жизнь истерически бекала, выпучивала глаза и на тот свет идти категорически отказывалась. Рыжий, предварительно сообщив козе всё, что думает о ней, её бывших и настоящих хозяевах, а также о родственниках по женской линии до девятого колена (вот уж не думала, что он мог иметь подобную связь с рогатой скотиной, но, раз говорит, стало быть, правда), полез по окончательно провалившемуся под воду мосту.
— Брось! Пусть ей! — Тонкий, лишь взглянув на бурлящий поток, тут же в ужасе отпрянул.
— Нет уж, всё тварь живая… — упрямо начал герой, — вот тварь же!!! — закончил он уже значительно громче, убедившись, что животное не только напуганное, но ещё крепкокопытное, остророгое и тупое.
Чернушка брызгалась и брыкалась. Купец костерил животное, пытаясь ухватить то за одну, то за другую выступающую часть. Часть то кусалась, то бодалась, то издавала неприличные звуки.
— Стой!
— Мееее!
— Стоять, гадина!
— Ммммме!
— Да куда ж ты… Куда ты ломишься?!
Мост шатался будь здоров, треща старческими костями досок, а коза, как назло, решила, что сделала достаточно для спасения своей… жизни, и начала пятиться.
— Бросай затею! Снесёт! Потонешь! — Рыжий и не обернулся. Уж очень громко дождь с рекой взялись играть в ладушки.
Я досадливо прочистила заложившее от воплей ухо, переступила чавкающими, до краёв залитыми водой сапогами. Простыну ведь. Как пить дать простыну. Где-то глубоко, в самой темноте всколыхнулось: помочь бы. Плохо будет, если Радомир не вернётся на этот берег. Но кому плохо? Почему? Не помню.
— Апчхи! — ну вот, точно горячка начнётся. Нос уже отмёрз.
Волчий слух различал, как купец мастерски перемежал молитвы с ругательствами; как, подбадривая себя боевым кличем, прыгал на Чернушку и снова ругался, упустив и едва не рухнув вниз. Последний бросок и…
Радомир сорвался.
Уцепившись за самый край надломанной доски, бултыхался ногами в пузырящейся ледяной тьме, наверняка уже затылком ощущая подкрадывающуюся Мару. Сейчас погладит тонкой рукой по головушке, разожмёт мягко стиснутые до боли, до горечи и бескровных порезов пальцы, приголубит… И не станет весёлого конопатого купца, что попортил всех девок на границе Морусии и Пригории.
Вот уже соскользнул по грудь. Сбледнувшие губы разомкнулись в молчаливом крике, в глухом прощании с единственно любимой — с самой Жизнью.
Всё.
Я пошла к укрытым в лесу телегам. Больше мёрзнуть смысла не было.
— Наша! Наша, голубушка! — торжествующий крик Толстого мог заглушить только писк его брата.
Не удержавшись, вернулась: Чернушка, забыв все беды, что на её рогатую головушку свалились из-за рыжего, отбросив страхи и став на дрожащих досках так уверенно, словно всю жизнь щипала травку на шатающемся мосту, мордой подцепляла и тащила мужика из воды. Радомир ослабевшими негнущимися пальцами, локтями, зубами хватался за благодетельницу, и та терпела, тянула, гоня Погибель острыми рогами.
На берег они ступили рядом, как лучшие друзья и старые знакомцы.
Трясущиеся от страха и холода, вымокшие до последней шерстинки и с одинаково осоловелыми глазами. Кто кого спас и стоит ли радоваться удаче, не понимал ни один.
— Я эт-т-т-у т-т-тварь собственнор-р-ручно пр-р-рир-р-р-режу и-и-и сожр-р-ру, — простучал зубами один.
— Ммммеееее! — огрызнулась, принимая вызов, другая.
Дружба обещала стать долгой и интересной.