Глава 15. Ты иди по этой дороге, а я пойду по той

Жила-была в одной маленькой деревушке Озёрного Края девочка. Девочкой она была уже давненько. Настолько, что уже вполне могла считаться девкой, а то и молодкой, если бы нашёлся достаточно смелый и острый на язык молодец, что взял бы её в жёны.

Но молодца такового покамест не пришлось на её пути, да и сама Еля не торопилась уходить из отчего дома.

А с чего бы спешить за порог, коли матушка холит, лелеет, слова злого не молвит? Хоть и жили они без отца, сколько Еля себя помнила, но никогда, однако ж, не бедовали. Всегда водилось к празднику мясо, а не одна лишь рыба, не жалели обнову купить на ярмарке в деревне покрупней или угоститься пряником.

Вот и сегодня девица накинула на плечи недавний подарок — ярко-алый, почти кровавый, плащ, отороченный богатым мехом. Такой впору носить в столице, да не кому-нибудь, а жене самого городничего. Или хотя бы удачливого купца. Еля же жила в крохотной деревушке и окромя любящей матери да не менее любящей бабки, что устроилось особняком в домишке через лес, родни не имела.

Могли бы указывать пальцами. Злые языки везде найдутся: ляпнуть дурное — дело нехитрое. Да только испокон веков знали: кто обидит чем женщин из чистенького домика на опушке, тот долго не проживёт. Вот и помалкивали. Плащ и плащ. Ну и пусть дорогой краской покрашен. Мало ли, как достался?

— Да смотри по дороге не сожри! — напутствовала Елю матушка, вручая корзинку, полную румяных, ровных, один к одному, горячих пирожков.

— Как можно?! — девица поскорее прожевала и проглотила всё, что уже успела сунуть в рот.

— И смотри, с дорожки…

— С дорожки не сворачивай, с незнакомцами не заговаривай, с бабушкой не ругайся,

— торопливо закончила она, — как и всегда. Ты же меня знаешь!

— Вот уж верно: знаю, — мать с трудом удержалась, чтобы в дополнение к выпечке не выдать дочери оплеуху. В чисто воспитательных целях.

И поспешила Еля по тропке в чащу, не забывая цапать и приговаривать один, второй, третий пирожок… Всё одно бабушка ей же их и скормит. Вместе со сладким отваром лесных травок да перетёртыми ягодами. Иначе зачем идти в гости? Не гостинцы же нести, в самом деле?!

А из мрачной тьмы, располосованной замёрзшими деревьями, дышащей смрадной мёртвой осенней сыростью, наблюдал Зверь. Пачкая прелой грязью свалявшуюся в колтуны серую шерсть, неслышно вдыхая запах горячей добычи, припадал к земле и тенью скользил следом. Вот отойдёт девица подальше от людей, забредёт неосторожно поглубже в лес — и выскочит, бросится, заглушит тяжёлыми лапами последний крик, вцепится так, что уже не разомкнуть пасть… И не станет больше голубица гулять по ельнику в одиночку, распевая весёлые песни.

— Я всё равно тебя вижу, вылезай! — скомандовала Еля, даже не повернув головы.

Зверь закашлялся от неожиданности, матюкнулся, смутился, но вышел, представ во всей своей четырёхлапой красе.

— Чего тебе надобно, волченька? — напевно протянула девушка, в очередной раз запуская руку в корзину.

Оборотень смутился:

— Кхе-кхе… Я, это… Злой и страшный… Р-р-р-р? — неуверенно добавил он.

Красный Плащик звучно прочавкала:

— Угу, вифу. Даффе фто?

— Ну… Сожру!

Волк привстал на задние лапы. Ни один нормальный уважающий себя волк так делать не стал бы, но оборотень как раз хотел показать, что он ненормальный.

— Р-р-р-р! — куда увереннее произнёс он, как только стало ясно, что он намного, намного выше собеседницы.

— У-у-у! — восхитилась девушка. — А на одной лапе можешь?

— Могу вообще-то, но вряд ли тебя это напугает.

— Проверим?

Оборотень скептически осмотрел несостоявшуюся добычу и заключил, что пугаться она в любом случае не собирается. И вообще, её эта встреча нешуточно веселит.

— Откуда это ты такая смелая?

— А, — Еля неопределённо махнула куда-то за деревья. — А ты? Такой… — не сразу подобрала нужное слово, — лохматый?

— Да всё оттуда же.

— Ммм. Гуляешь?

— Да не то что бы… Погоди! Ты чего это меня допрашиваешь? Это я тут охотник, а ты — безголовая девица в глухом лесу. Начинай уже визжать и рвать на себе волосы!

Еля задумчиво намотала ржаную косицу на кулак. Легонько дёрнула, зашипела:

— Не-е-е. Ты давай уж либо начинай меня рвать и жрать, либо не задирайся.

— Нет, с такими девицами определённо каши не сваришь, — пробормотал волк, присаживаясь. — Ты, Красный Плащик…

— Еля, — поправила девушка.

Оборотень опешил: не всякий решится в лесу имя назвать даже человеку. Ну как злой дух принял чужой облик и хочет скрасть душу али порчу навести. А тут — оборотень. И ладно бы хоть знакомый. Впрочем, девка могла и соврать, назвавшись священным деревом просто потому, что под елью стояла. Или же она совершенно сумасшедшая. Но он всё равно представился. Негоже.

— А я Серый. Так куда ты, Еля, путь держишь?

— Я-то? — Плащик прощупала зубы языком, поцокала, выковыривая застрявшую веточку укропа. Метко выплюнула в орешниковый куст. — Я — к бабушке. За лес. Пирожки ей несу.

Серый облизнулся:

— Вкусные небось…

— А то!

— Ароматные…

— Да…

— С капустой…

Плащик приподняла тряпицу, оценивая содержимое корзинки:

— В основном.

— Слушай, ну сколько можно-то? Ты меня угостишь или как?

— Ага, не меня сожрать, так хоть пирожки? Не много хочешь?

— Ой, больно ты мне нужна! Я вообще-то за корзинкой охотился, — смущённо признался волк.

— За зайцами иди охоться.

— Да не люблю я эти погони. Кровь потом повсюду. Бррр! Это жена моя к охоте пристрастилась, а я всё больше по печеву.

— Хорошо она у тебя готовит?

— Да не то что бы, — волк осмотрелся, не подслушивает ли кто, но всё равно не рискнул сказать правду, — нет, замечательно. Чудесно она готовит. Но пирожком всё равно угости.

Еля с трудом поборола жадность, но один всё-таки протянула. В корзинке оставалось ещё полдюжины: бабушке хватит.

Волку — на один укус. Проглотил и не заметил. Ещё бы съел, да девка боевая попалась: живота не пожалеет, а лакомство отобьёт. Поэтому на прощание он вежливо заметил:

— Лес непрохожий. Мало ли, кто на дороге встретится…

— Например, волк?

— Ну хотя бы. Только не такой очаровательный, как я, а обычный. Что наглыми говорливыми девками питается.

Еля легкомысленно обвила ствол ближайшего дерева, крутанулась вокруг, глядя на мрачное небо, истыканное макушками ёлок:

— Нееее. Два волка за один день — слишком большая удача для меня.

— Ну, тогда медведь. Или человек недобрый, — Еля почему-то прыснула, словно недобрых людей она сама потребляет на завтрак, обед и ужин, — или в капкан попадёшь. Проводить тебя, может?

Девушка сделала серьёзное лицо, подкрадываясь к зверю со спины, зловеще зашептала:

— А может быть, страшный ужасный серый волк просто хочет знать, — волк следил краем глаза, но не двигался, — почему его ни капельки не испугалась маленькая девочка? — и ловко ухватила за хвост.

— А-а-а! — почти без ругательств изумился волк. — Бешеная!

— Это да, — Еля согласно подёргала хвост.

— Пусти! Маленькая девочка, Лихо тебя задери! Пусти, говорю!

— А врать больше не будешь? Врать нехорошо!

— Ай, да я сама честность! Честно говорю: не пустишь — загрызу! Ай, ладно, хотя бы покусаю!

Еля сжалилась и отпустила, взялась тщательно очищать шерсть с плаща. Неужто испортила бабушкин подарок? Как пред её очи теперь предстать?

Волк неуклюже извернулся, проверяя, на месте ли ещё хвост. Дважды обернулся вокруг себя, пытаясь разглядеть. Ну точно щенок игривый! Как такого бояться?

— Так почему ты меня не испугалась?

— А, — Еля протянула волку ладонь, — послюни! — и влажной продолжила оттирать шерстинки с алой ткани. — Я ведьма просто.

Серый вздохнул. Хотел что-то сказать, да не решился. Так и выдохнул. Вдохнул снова:

— Ну конечно. Это же совершенно нормально, — он бы попытался доказать, что ведьм не бывает. Ну, или что очень уж давно их не встречал, но задумчиво почесал лапой за ухом, выгоняя особо кусачую блоху, и решил, что не ему судить.

— Но я — так: молоко у коровы отобрать, чирей заговорить, любовное зелье сварить…

— Что, и любовное умеешь? — в такие сказки не поверит даже оборотень.

— А чего там уметь? Плюнул, дунул — и вся недолга.

— То есть, не умеешь?

— Не, не умею. Но отвар всё равно продаю. А уж любовь к молодцу он принесёт али несварение — то уже не моя забота. Может, оберег какой не дал зелью в кровь войти? Денег в любом случае не возвращаю. А вот бабушка моя — она да; всем ведьмам ведьма! И любовное, и отворотное… Пинка ещё дать может мастерски.

— А, например, ежели оборотень захочет человеком остаться, — Серый виновато смотрел на дорогу, словно должен был бежать, да всё не решался, — она бы помочь смогла?

Красный Плащик так и эдак перекладывала оставшиеся пирожки, силясь уложить так, чтобы казалось побольше. На третьей попытке поняла, что всё равно не удастся, вытащила ещё один и располовинила с Серым.

— А он хочет? — деловито уточнила она.

— Он пока не уверен. Но точно хотел бы знать.

— Ммм, — Еля, как на рынке, оценивающе оглядела оборотня, подёргала за уши, за загривок, только что под хвост не сунулась, — может. Но я тебя к ней не поведу.

Волк оскорбился:

— Почему это? — зазря он, что ли, терпел вредную пигалицу?!

— Ты обалдел никак? Потому что ты — нечисть поганая, оборотень кровожадный, страшный серый волк и просто мне не нравишься!

— Ну всё, я обиделся, — обиделся Серый. — Без тебя дойду.

Отвернулся, принюхиваясь к развилке на тропке:

— Налево или направо?

Еля только скрестила руки на груди, показывая, что и слова не скажет столь невоспитанному зверю.

— Тогда я пойду по этой тропке, а ты пойдёшь по той.

— Вот ещё! — девица из вредности зашагала по присмотренной Серым дорожке, показав на прощание язык.

Вообще-то, к бабушке вели обе тропы. И ни одна из них даже не была короче другой. Но характер же показать надо!

Оборотню хотелось перекинуться в человека, чтобы хорошенько сплюнуть вслед языкастому Красному Плащику. Но он сдержался и потрусил по второму пути, который, так же, как и первый, выдавал запах Ели.

Избушка стояла на курах[1]. Маленькая, слегка покосившаяся, с покрытыми мхом стенами и резными наличниками, древний потемневший узор которых напоминал страдающие оскаленные морды. Плетень недвусмысленно украшали многочисленные черепа: кроличьи, коровьи, козьи, даже волчьи… И что-то подсказывало Серому, что, если хорошо присмотреться, среди них можно найти и людские. На севере темнеет рано, а тут ещё солнце, как назло, едва выглянув из-за тучки поменьше, спряталось за огромную сизую тучищу. Оборотень поклялся бы, что в этот миг пустые глазницы охранников мигнули светом Нави, раздумывая, впустить гостя или испепелить на месте.

Волк сглотнул и попятился.

А куда денешься? Не просто так ведь пришёл.

Не решаясь отвести взгляд от черепов, что словно поворачивались вслед пришельцу, он поднялся на порог.

— Кто там? — хрипло ответили из-за двери на стук.

— Это я — твоя внучка в Красном Плащике, — нервно пошутил Серый.

— Очень смешно, волчок, очень. Я бы расхохоталась, да боюсь, потом нутро по полу не соберу. Сам откроешь да войдёшь — не заперто.

— Дёрнуть за верёвочку? — ещё раз сострил Серый.

— Я тебе дёрну! — пригрозила старушка. — Хвост оторву!

— Не надо. Тут одна уже постаралась…

Оборотень хотел перекинуться, не пугать старушку. Но вот что ей понравится меньше — волк или голый мужик — точно не знал. А прихватить что из одежды, драпая из Озёрного Края под отборную ругань впервые узревшего оборотня харчевника, он не успел.

— Оборотень, стало быть.

Старушка лежала на полатях так высоко под потолком, что казалось, вросла в него носом. И явно спускалась нечасто: пыль да паутина, засохшие пуки трав, по которым безнаказанно сновали крысы, мухоморы, сушащиеся на одной верёвке с боровиками; даже трупики мелкого зверья вроде мышей и лягушек никто и не думал выметать из избы. Сор словно был её частью, укутывал пуховым платком, закрывал от Яви и прятал от Нави, удерживая на перекрёстке миров.

Или перепуганному избитому волку так лишь показалось?

— Ну, чего уставился? — старушка неуклюже свесила тонкие, кожа да кости, ноги. — Воды, что ль, подай. Да куда ты, куда?! Здесь она, в ведёрочке стоит. Без тебя набрали. Нет, этот черпак не для того. В кружку плесни. Да перекинься ты уже в человека, неумёха!

Волк глухо рыкнул, не выпуская кружку из пасти. Упрямо склонился над ведром с пышущей такой свежестью водой, словно её не из затхлого колодца принесли, а поутру с травы собрали.

— Не могу, — зверь выплюнул посудину- никак не извернуться.

— Что так? Неужто смущаешься? — Серый именно что смущался, но не признаваться же в этом ехидной старушке! — Ох, горюшко…

Бабка ловко спрыгнула на пол. То казалось, вот-вот развалится на части, то скачет не хуже внучки. Шутливо замахнулась на зверя, от чего он недоумённо отшатнулся: перед ней самый что ни на есть оборотень, а старуха развлекается.

— Ох, ноженьки не держат… Совсем бабка Друда[2] стара стала, — приговаривала она, резво носясь по избе, извлекая из пыльного угла тряпки, разворачивая и откидывая в сторону.

— Я Серый, — волк едва успел отпрыгнуть с пути лесной жрицы, запоздало представляясь.

— Да по тебе и так понятно, что не вороной. А, вот он где, родимый! — Друда не без усилий выволокла из-за печи ларь, сдула пыль с него на пол, откинула крышку. — На вот, чтоб голяком не бегал. Авось и на человека похож станешь. Да умойся вон из ушата.

Серый осторожно, чтобы ненароком не цапнуть за палец, принял одежду.

— Отвернись.

— Ой, да чего я там не видела? Ты никак удивить меня надеешься, волчок? Ну чего, чего зыркаешь? Всё, не смотрю, не боись. А кто это тебя так хорошо оприходовал? С ног до макушки в синяках да ссадинах.

— Ты же отвернулась! — напомнил Серый, в ускоренном порядке натягивая порты.

— А тебе что — жалко? Бабка Друда, может, полвека уже молодца нагишом не видала. С тебя убудет?

— Может, тебе ещё и сплясать? — мужчина со злости так затянул пояс, что едва не согнулся пополам от боли: ссадины и правда не давали о себе забыть, хоть и скорее заживали после обращения.

Старуха засмеялась, словно песок просыпался на сухие доски, пробежался по дереву, прячась в щели, схоронился до следующей шутки. Глаза бы ещё улыбались, и вовсе сошла бы Друда за простую нелюдимую деревенщину. Но глаза не улыбались; сверкали странным холодным огнём, словно закатное солнце отражалось в давно опустевших глазницах пустоголовых охранников, что развешаны по плетню; предупреждали тревожным блеском, что не на всякую силу есть управа, что, стоит задержаться в гостях хоть немного дольше положенного, и никто уже не найдёт, не спасёт, не вытащит…

Селяне сказывали, что когда-то очень давно положил глаз на Елю статный красавец. Всем хорош: румян, широкоплеч, силён да богат. Да только ума щедрые боги пожалели. Али удачи. Кто теперь разберёт? Только Еля всё ёрничала, словом злым задевала соколика, не подпускала близко. Мать лишь руками разводила, мол, дочь неволить не стану. И решился тогда молодец у старшей в роду — у Друды выкупить внучку. И кто знает, может, вышло бы мирное дело. Сосватали б девку, стала бы примерной женой, у которой всё в доме спорится, на грядках растёт даже самый привередливый овощ, а тучи обходят стороной избу, когда соседи маются от сырости…

Да попутало Лихо.

Или сам не так хорош был, как думалось.

Встретил молодец по дороге свою возлюбленную и ну целовать! Дескать, кому ты порченая нужна будешь? Пойдёшь за меня. Ещё просить станешь, чтоб взял.

Может быть, Еля вырвалась. А может быть и нет: сдалась, уступила, чтобы жизнь сберечь. Говорят, шли они к Друде рука об руку — благословения просить. А вышла из избы девка уже одна.

Но то сказки. Россказни глупые. Кто стал бы следить за деревенской дурёхой, каждый шаг проверять? Как-никак, и порчу наслать может — боязно. Но подходить к Красному Плащику больше никто не подходил. На всякий случай.

Друда разожгла печь. Небрежно, хоть и не желая лишний раз тревожить раны, дёрнула оборотня, повертела, хмыкнула одной ей известным мыслям:

— Хорошо тебя…

— Сам знаю, — Серый вырвал руку из цепких сухоньких пальцев. — Не за тем пришёл.

— Куда торопишься? Тебе торопиться некуда. Пока бабка Друда тебя не направит, незачем спешить. Всё одно не знаешь, в какую сторону.

Сероволосый промолчал, стараясь не злить лесную жрицу. С вежливой благодарностью принял рубаху.

— Ну вот, теперь сдалека видать — важный человек идёт. А то облезлый, грязный… Смотреть противно!

Тем временем поставила к огню котёл, плеснула воды да закинула связку похожих на пауков на ножках травок. Вонючих — аж глаза слезятся. Туда же отправился сероватый порошок, песчинками цепляющийся за сухую шелушащуюся кожу, растёртые узловатыми пальцами листья, зарыдавшие странным жёлтым соком, пригоршня мелкого разноцветья и (Серый готов был поклясться!) вяло шевелящийся ужик, едва мелькнувший золотыми серёжками[3]. Как бы противно не выглядело содержимое, вскоре котелок задышал ароматным сенным паром, заодно напоминая, что с утра, окромя пары пирожков, у Серого в животе ничего не водилось. Бабка, не поморщившись, опустила грязную руку прямо в кипящее варево, смочила палец, облизнула, посмаковала. Докинула ещё щепоть чего-то белого, помешала тем же пальцем и осталась довольна.

— Что это? — оборотень боязливо спрятался за печь.

— Соль. Али не видишь?

— Соль?

— А то как же! Без неё ты остальное так просто не проглотишь.

Друда подцепила котелок и ловко, прямо через край щедро наполнила деревянный ковш с резной утиной головой. Жидкость, казавшаяся прозрачной, сразу сменила цвет на ярко-зелёный. Брать такое в рот хотелось ещё меньше.

— Что смотришь? Пей.

Мужчина с опаской принял сосуд, случайно пролив немного на пол. Пролитое сразу забурлило, вспенилось и разбежалось по щелям мелкими, словно живыми, каплями. Волк в ужасе шумно сглотнул слюну:

— Вот это?

— Неужто не доверяешь старушке? Думаешь, отравить собралась?

— Может и не собралась. Но травануться всё равно могу.

— Это лекарство, волчок. Пей. Ты же не хочешь протянуть лапы раньше, чем получишь то, за чем пришёл? Тебе силы понадобятся. Лучше поверь старой ведьме. Или проваливай уж сразу.

Серый зажмурился и отхлебнул. Боязно, конечно, но хозяйку обижать негоже. Тем более, что она и черпаком огреть может: не зря из рук не выпускает.

— А ничего, — вкус и правда оказался приятным: тягучая горячая жидкость наполняла тело, жаром пробегая по жилам, отыскивала воспалённые раны, походя цепляла мелкие царапины, жгла, заполняя лесным духом. Сначала словно вытекала через растравленную изрезанную кожу, но закрывала раны, хваталась за края, стягивала, пекла печным огнём, пока мука не отступала. Раны не затягивались одна за другой от волшебного зелья, но переставали томить, терзать, отзываться в каждом движении. Оборотень смелее сделал второй глоток.

— То-то же! — Друда заглянула в котелок, выплеснула остатки себе, присела рядом на скамью и пригубила с таким видом, с каким позволяет себе хмельное по большим праздникам запойный пьяница. — А что? Мне тоже силы пригодятся. Отжил? Выкладывай теперь, чего тебе так надобно, что к самой лесной ведьме пойти не побоялся? Али люди не донесли, что меня остерегаться надобно?

Серый смущённо поболтал остатки питья:

— Я, признаться, знать не знал, что тебя бояться полагается.

Старушка поперхнулась от хохота, расплескала по столу половину драгоценной жижи.

— Я-то думала, ты шибко смелый, а ты дурной просто. Ну, тоже неплохо. Дурные живут дольше. Или хотя бы интереснее. Выкладывай.

Оборотень осушил ковш и шумно — помирать так с музыкой! — бухнул на стол:

— Мне нужно зелье.

— Кто бы сомневался, — кивнула старуха.

— Необычное зелье. Редкое.

— За другим своим хвостом и не рискуют.

— Когда-то давно такое водилось в нашей семье. Им поили волчат…

— Чтобы они не перекинулись раньше времени и не цапнули кого ненароком?

Волк недоумённо кивнул. Неужто Доля оказалась так добра к нему, что по случаю вывела на, возможно, единственную ведьму, знающую утерянный рецепт.

Друда захохотала. Залилась, не в силах удержать весёлые слёзы, затряслась всем телом, стуча ладонями по столу и едва не падая со скамьи, навернула и кружку с почти допитым варевом и опустевший ковш. Серый вскочил с места — придержать, а то, не дай боги, завалится и сломает себе чего-нибудь.

— И ты поверил? — старушка соболезнующе похлопала по щеке подхватившего её волка. — Такого зелья не было и никогда не будет! Малышей запугивали, чтоб они не шалили, а вы и рады верить. Единственное, что сдерживало вас — ваши родители.

— Я не верю.

Серый опустил руки вместе с Друдой, что уже уютно на них устроилась. Старуха негодующе засопела, подтянулась, ухватившись за край стола.

— А ты, стало быть, из красивых, но глупых, так, волчок? Есть лекарство, конечно, есть, — Серый воспрял, — это любовь. Любовь, честь и совесть, малыш. Только они оберегают от неправильных поступков. И нет никакой магии, которая могла бы их наколдовать.

— Значит, лекарства нет?

— Лекарства? А ты разве болен? — старуха ткнула мужчину в куда менее ноющие рёбра. Серый скривился, но стерпел. Зелье вправду отлично помогало.

Старуха врёт. Шутит, развлекается, понимая, что ему нечего терять. Даёт надежду и снова отбирает. Ведьма! Ведьма и есть… Может она вовсе сошла с ума от одиночества. Даже не уверена, въяве ли пришёл к ней гость или чудится? Неправда. Зелье — есть. Им поила его мать, а Агния… не станет врать?

«Станет» — обречённым набатом прозвучало в голове.

Агния — станет. Врать, недоговаривать, плести кружево лестных лживых слов. Убивать. Она станет делать всё.

Он хотел спросить про зелье у матери. Помнил об этом каждый миг, прорываясь через необъятных охранников, привлекая внимание, вынуждая узнать его. Признать.

Но по голове получил чуточку раньше.

И тут в глазах потемнело. Друда поплыла, раздвоилась.

— Что, притомился, волчок? — соболезнующе уточнила правая.

— Приляг, приляг. Легче не станет, но всё отдых, — добавила левая.

Темнота.

Густая, вязкая, липкая. Поднимаешь руку — а она тянется, скользит между пальцами. Делаешь шаг — вязкими потёками путает ступни.

Серый очень медленно повернулся.

Темнота повернулась вместе с ним.

Оборотень крутанулся на месте — темнота ощерилась беззубым ртом.

— Ладно, старуха, я знаю, что ты здесь. Прекращай свои шутки!

Темнота безмолвствовала.

— Ты действительно думаешь, что меня можно напугать, просто задув лучину?

Оборотень бахвалился. Напугать его получилось, очень даже. Тут не скудный печной огонёк погасили, не свечу задули, не в подвале заперли. Спрятали само солнце, выкололи глаза, выпили краски из мира — все, даже чёрную. Но не ранили, не убили. Лишь посмеялись.

— Ладно. Я понял. Ты — злая ведьма, а я должен перед тобой трепетать. У-у-у-у! Трепещу. Что дальше?

Темнота сотрясалась беззвучным смехом, пробирая дрожью.

— Я рос с самой вредной девчонкой на свете. Переупрямить меня — это постараться надо, — криво усмехнулся волк и твёрдо зашагал вперёд. Или назад. Наугад. Лишь бы не стоять на месте, проваливаясь в голодную темноту.

Темнота удивилась.

Оборотень насвистывал веснянку, звонко шлёпая по оскорблявшейся подобным пренебрежением тьме. Та уязвлённо дёргалась, оставляла дыры пятен, но неизбежно редела.

— А знаешь ли ты, бабка, зачем волку такие чуткие уши? — тишина. — А это чтобы расслышать, откуда ты захихикаешь! — веселился Серый. — А знаешь ли ты, бабка, зачем волку такие большие лапы? — темнота заинтересованно склонилась. — А это чтобы цапнуть тебя, когда из любопытства подойдёшь ближе. А знаешь ли ты, бабка, зачем волку такие острые зубы?

— Чтобы в горло мне вцепиться, так, волчок? — не выдержав, закряхтела темнота.

— Жестокая ты какая-то, — Серый ловко подпрыгнул, в воздухе ударив ноги одна о другую, — это чтобы побыстрее съесть угощение, которое ты для меня поставишь, когда я все твои таинственные и непредсказуемые испытания пройду.

Темнота ошалело расползалась в стороны, а Серый вовсю веселился, отгоняя её светлой улыбкой да задорной песней. И даже сам начинал верить, что ничуточки не боится и точно знает, что мрак не вечен и солнце обязательно взойдёт. Нужно только хорошенько его позвать.

— Слушай, Друда, а ты веснянки знаешь? Хочешь, спою? Только я это… Пою паршиво. Так что, не обессудь, ежели что.

И спел бы. Да тьма сама расступилась, не иначе как поостерёгшись слушать немелодичное пение, выпустила на волю серебристую дорожку, тонкую тропку. А на другом конце её…

— Фроська?

Волк ломанулся вперёд, мигом забыв и про хитрую старуху, и про голодный мрак, и про опасность, что может подстерегать на каждом шагу.

— Фроська!

Не улыбнулась, не подняла глаз. Измученная, бледная. Такая не похожая на саму себя и, вместе с тем, родная, близкая…

Серый махнул рукой: я здесь! Иду! Видишь?

Фроська не видела. Пустые холодные глаза равнодушно скользили по серебряной тропке, по спешащему растерянному мужчине, по непроглядной, заглатывающей, подползшей к самым ногам тьме.

— Подожди! Я здесь! — спешил оборотень к ускользающей, истончающейся фигурке.

— Стой! Стой, едрёна мать!!!

Да что ж такое?! Все эти шутки дурацкие, поучения. Что от Белогостя, что от старой Друды… Их ли это дело? Муж да жена — вот и вся семья. Перессорились — помирятся. Ему эти таинственные намёки, недосказанности, полуулыбки мудрых старцев — поперёк горла. И что там хотела доказать вредная ведьма — плевать. Он найдёт жену. Поймает, удержит, не выпустит! И не нужна ему ничья помощь и ничьи советы. Своим умом дойдёт, какие слова надо сказать.

Добежал. Почти схватил за руку, почти переплёл тонкие пальцы с девичьими — бледными и холодными.

— Пойдём отсюда.

Темнота зарычала, а женщина с пустыми глазами отозвалась на этот звук, затряслась всем телом, изломилась и рухнула наземь, изгибаясь в муках.

Кричала бы — было б легче. Стало б ясно, что живая, настоящая, тёплая. Но рот открывался беззвучно, а пустые глаза всё смотрели в никуда, и тьма в них росла, множилась, обустраивалась, как дома на лавке.

Глаза остались прежними.

А тело менялось.

Заострялись зубы, когти царапали слезающую лоскутами тонкую кожу, испещрённую страшными синюшными венами; шерсть клоками покрывала тело, а кости, не издавая ни единого звука, в мёртвой тишине ломались, застывая в новой звериной форме.

Волчица медленно облизнулась и уставилась на Серого чёрными мёртвыми глазами, словно впервые заметив рядом с собой.

«Беги» — промолчала она.

Серый опустился на колени и протянул руки.

Волчица осклабилась:

«Убью».

— Не убьёшь, — ухмыльнулся оборотень, — покусать можешь. Но я переживу. Прыгнула, целя огромными когтями разорвать грудь.

Мужчина не отпрыгнул, не извернулся, даже не попытался защититься. Открыл объятия и со счастливой улыбкой принял жену.

«Сражайся!» — волчица рычала в голос, но никак не могла заставить упрямца перекинуться, ударить или хоть увернуться.

— Сражайся! — выла она.

А Серый знай обнимал, зарывался носом в густую светлую шерсть:

— Фросенька, как же я соскучился! Где же ты, милая? Как мне тебя найти?

— Сражайся! — кричала бледная худая женщина, колотя его в грудь, капая на мужнино лицо горячими слезами. — Сражайся! Сражайся против меня, если не можешь за!

Оборотень укачивал затихшую в объятиях, согревал сильными ладонями изодранные хрупкие плечи:

— Я буду сражаться за тебя, любимая. С людьми, с богами, хоть с самой смертью! Не отпущу, даже если попросишь. Только дождись, не натвори дел…

Тьма отступила. Испуганным цыплёнком спряталась под крыльцо, заискивающе глядя на хозяйку: выполнила ли наказ?

Друда положила сухонькую ладонь на плечо Серого. Тот так и сидел на скамье, неловко опершись о давно не чищенный стол, баюкая в объятиях пустоту.

Очнулся, безнадёжно последний раз хватаясь за воздух:

— Повеселилась? — хрипло выдавил он. — Воды теперь дай. В горле пересохло. Друда заботливо подала попить:

— Что, притомился? Понимаю, бывает. Голова ещё поболеть денёк может. И язык позаплетаться. Ну, да вам, молодым, не привыкать.

Волк сделал жадный глоток и опрокинул остатки себе на голову: когда успела выступить испарина, он и не заметил, а теперь ещё и жар начался.

— Повеселилась, старая? Я к тебе с добром, а ты мне эдакую подлость…

— Подлость? — ведьма отжала и заботливо расправила воротник рубахи Серого. — Да я ж к добру! Разве ты теперь сил да решимости не набрался? Разве не уверился, как нужен жене и как она нужна тебе? Да и старую Друду развлёк, что уж. Нечасто в мои годы повеселиться удаётся. Считай, волчок, ты проверку прошёл. Теперь я и взаправду тебе помогу. Да не на царапинку подую, а по-серьёзному. Найдём мы твою суженую, слово даю. Иди покамест воздухом подыши. Позову — зайдёшь. Не позову, сам уразумеешь. Эх, стара я стала, эх, стара…

Вторая и третья кружки воды отправились вслед за первой. Теперь волка колотил озноб, но жажда мучила такая, будто он день по лесу пробегал:

— Чего удумала, ведьма? Шутки у тебя… Не каждому по нраву придутся. Чего делать собралась?

Старуха сузила глаза и поднесла палец к губам:

— Что собралась — то большой секрет. Никому не говори, потому как смотреть на то, чего ещё нет, никому не стоит. Но ты-то молодец хоть куда. За суженую саму смерть за пятки покусаешь. Ради такого орла что ж и не пошалить маленько? — Друда кокетливо подмигнула, наматывая прядь редких седых волос на крючковатый палец. — А ты потом старушку, может, за то облобызаешь. Да и вообще… Не найдёшь жену, — возвращайся. Молодость вернуть — дело нехитрое. Было б ради кого! Всё, иди-иди. Посидишь на крылечке покамест. Да нос свой любопытный в избу не суй!

Оборотень позволил вытолкать себя за порог. Пахнуло влажной свежестью и холодом. Собиралась буря. Ветер усиливался, бросая в лицо редкие капли, и Серый блаженно расслабился, прислонился к шероховатому, как руки старой ведьмы, столбу. Морось остужала снова начавшие гореть щёки, всё сильнее покалывая ледяными дождинками.

— Кого я вижу! — показалась во дворе Еля. — Бабушка, а ты с нашей последней встречи изменилась… Чего это у тебя такая наглая морда?

— Иди ты… Лесом, — по-простому послал Серый, не открывая глаз. Только неугомонного Красного Плащика ему не хватало!

Но Плащик не собиралась ни умолкать, ни отставать. Примостилась рядом, тщательно оправив наряд — чтобы не единой складочки, поставила у крыльца окончательно опустевшую корзинку и чинно сложила ручки на коленях.

— Что, опоила? — от яда в голосе ни следа. Правда, что ли, пожалела?

— Угостила варевом, — Серый высунул язык, ловя небесную воду.

— А теперь чего? Выгнала?

— Выгнала. Сказала, колдунства какие-то творить будет. Позовёт потом. Обещала посмотреть на то, чего ещё нет.

Взметнувшись быстрее, чем Серый закончил говорить, Еля зло пнула оборотня и изо всех сил потянула на себя дверь — заперто.

— Зверюга тупая! Ты что наделал?! — тянула она на себя ручку.

Волк и сам заволновался. Вежливо постучал, потом поколотил и под конец забухал в стену. В ответ — ни звука.

— Что опять учудила эта старая ведьма?!

— Это что ты учудил! Голова на плечах есть, нет?! Как додумался?! Да таким, как ты, брюхо вспарывать надо! Знала бы — кликнула б охотника и дело с концом! Бабушка! Бабушка! Бабушка!!!

В чём виноват, Серый так и не понял. Но рыдающая Еля кого угодно заставила бы тревожиться. Волк, недолго думая, выломал дрын покрепче прямо из плетня, не обращая внимания на полные негодования глазницы охранников, приноровился и налёг, отжимая двери. Старенький засов легко хрустнул, открывая вид на неподвижно застывшую над ведёрком с водой ведьму.

Белёсые глаза, полные утреннего сырого тумана видели то, чего нельзя видеть простым людям. Смотрели туда, куда не всякая ведьма решится заглянуть. И будущее старухе не нравилось: она нещадно кусала тонкие потрескавшиеся губы, морщила маленький пожелтевший от возраста лоб, сжимала узловатые пальцы, переплетая их причудливым узорам над гладкой поверхностью. Поверхность замерла мрачной дымкой, пряча от посторонних глаз то, что показала ведьме.

— Бабушка! — Еля затрясла старуху за плечо.

— Друда? Ведьма?! — Серый последовал примеру. Что бы там не говорила лесная жрица, а холодный пот, затерявшийся в глубоких морщинах, и полумёртвые глаза — явно дурной знак.

«Не позову — сам уразумеешь».

«Не позову» — запоздало догадался оборотень. Она знала, что может не пережить ведовства.

— Ну-ка, очнись, ты, ведьма! — он зло затряс старуху, пока у той голова не закачалась из стороны в сторону.

Один удар сердца…

Второй…

Третий отозвался безысходностью.

— Забеспокоился, волчок? — как несмазанные петли заскрипели. Но туман в глазах рассеивался — пережила. — Ох, непросто тебе придётся, ох, непросто… Беги, волчок. Беги, пока не слишком поздно!

Старая ведьма опустила в воду трясущуюся руку и приложила ладонь ко лбу оборотня. И Серый увидел. Разглядел в самых мелочах то, чего предпочёл бы никогда не видеть.

Он должен её остановить.

Фроське нельзя увидеть это первой. Нельзя видеть вообще.

— Беги, волчок. Не волнуйся за старую Друду. И не такое переживала, — жрица небрежно поправила тонкую седую косицу. — Я буду молиться всем богам за тебя. За вас обоих.

Волк выскочил в самую бурю и бегом помчался прямо через лес. Теперь он знал, куда спешил. Теперь знал, зачем.

Только бы добежать по короткой дороге. Только бы успеть первым!

Автор — не историк. Поэтому он имеет полное моральное право отдать предпочтение теории, по которой небезызвестная избушка на курьих ножках — это дом на так называемых курах, т. е., пнях с обрубленными корнями. Такая постройка в сырой местности осенью оберегала дома от гниения, зимой не давала снегу замести стены и, судя по упоминанию в сказках, ещё очень хорошо смотрелась.