Глава 16. Кривая дорога

Радомир вломился первым. Обтекая и шлёпая грязнущими сапогами по свежевымытому полу, завопил что есть мочи:

— Хозяева! Эй, хозяева! Принимай постояльцев! Да есть тут живые, нет?!

Ума не приложу, как нам довелось выйти на постоялый двор: дорога, и так незнакомая, после бури превратилась в сплошное месиво, лес густел с каждым шагом, а деревеньки, ещё пару дней назад встречавшиеся на каждом шагу, напрочь исчезли. Вывеска с криво накарябанным, явно не раз подновлённым и снова затираемым бесконечными дождями названием, шумно билась о ель на ветру. Сверху и снизу на дереве виднелись засечки: дощечка не раз отрывалась, но неизменно возвращалась на место. Кабы не этот шум, прошли бы мимо подзаросшей тропки, уводящей в закуток у подножия каменного вала. Гора надёжно укрывала строение от непогоды, но и от и без того редких путников тоже. Зачем строиться в подобной глухомани, разве что богам известно. Однако, судя по чистеньким выскобленным столам и лучинам, что даже сейчас, в пустующей зале, щедро понатыканы по углам, достаток тут знают.

— Посторонись, дай обогреться, — нетерпеливо оттолкнул рыжего Толстый.

Тонкий тоже, недолго думая, прошлёпал к очагу, оставляя за собой мокрую дорожку.

Охраннички отправились искать кухню: хромой нырнул под занавесь (тоже, кстати, недавно стираную, а не засаленную и захватанную, как может случиться на кухне) и вскоре зазвенел чугунками да сковородками; косоглазый, не смущаясь, стянул сапоги и приткнул их поближе к огню — посушить. Тонкий укоризненно фыркнул, поморщился от запаха, но мешать не стал, подвинулся, давая мужику приткнуться у тепла.

Переодеться бы в сухое, да узелки в телеге тоже вымокли насквозь. По-хорошему, в баньку надо, чтоб не простыть. А ещё лучше перекинуться волчицей, сбросив мокрые тряпки. Я стащила с плеча противно липнущий к коже плащ и хорошенько встряхнула, забрызгав купцов и получив возмущённые вопли в ответ.

— Чего голосите? И так насквозь мокрые. Хуже не станет.

Кинула сырым комом тут же, на скамью и направилась искать комнату. Свободную, занятую — хоть какую. Коечника, ежели что, и взашей вытолкать можно. А мёрзнуть у входа, чувствуя, как хворь пробирается к костям, не тянет.

— Ты куда? — Радомир попытался поймать руку, но я увернулась, так что только ногтями по рукаву мазнул.

— Сушиться. Или прикажешь на вас пялиться?

— Хозяина бы найти, а то нехорошо как-то…

— Вот найдёшь — зови. А больные постояльцы ему всё одно ни к чему — вытолкает, чтоб других не заражали. Я бы вытолкала.

— Ах ты ж скотина рогатая! — следом за нами вкатился маленький сморщенный человечек. Судя по тому, что его яростно подгоняла Чернушка, ругательства были про её честь.

— Ты её на улице оставил? — ужаснулся Тонкий.

— Хорош пастух, — Толстый поднялся со скамьи, чтобы поздороваться с новоприбывшим: — здравия, друг! Мы тут погреться заглянули. Не знаешь, где бы нам владельца найти?

Рыжий поспешил придержать подругу, а то, не ровён час, затоптала бы мужичка насмерть. Рогатой не нравился ни постоялый двор, ни его владелец, ни, собственно, вообще кто-либо. Она с подозрением оглядывала присутствующих, будто единственная, у кого ещё ум в голове остался, однако в руках у Радомира брыкаться перестала. Сморщенный человечек сразу приосанился, хоть и сторонился козочки на всякий случай:

— А вот он я! Нежданом зовите. Я тут и владелец, и кормилец, и кузнец… И вообще всё, по надобности. Потому как на хороших четыре дюжины вёрст ни туда ни сюда вы боле никого и не найдёте.

— Нам бы отогреться да поесть, Неждан, — Радомир пожертвовал поясом — привязал козе на шею — и попытался всучить поводок мне.

— Твоя подруга. Сам спасал — сам мучайся, — отшагнула я. — Комнату бы нам, да поскорее. И мне отдельную.

Мужчины глубокомысленно покосились на наглую девку: с начала нашего путешествия я покамест не потратила ни медьки (и, к слову, не собиралась), а о том, что, хоть худой, но кошель у меня припасен, они и не слышали. Тем не менее, смолчали. Взяли с собой обузу, так пусть не жалуются. Радомир виновато пожал плечами, оправдываясь перед друзьями, и сам достал мошну:

— Красавице — отдельную. Я плачу.

— Чего это? — подал голос Тонкий. — А ежели я эти… прелести бабьи отращу, и мне хоромы оплатишь?

— Вот как отрастишь — обращайся, — огрызнулся Радомир.

— Чего?! — Толстый тоже не остался в стороне. — Про что така честь?! Плати тогда за всех!

Рыжий сразу погрустнел, но вынул из кошеля горсть монет не глядя, да повернулся так, чтоб я видела, щедрый, мол. Кругленький человечек скользнул жадными глазёнками по невзрачному мешку и его увесистому содержимому. Радомир переложил серебряные кругляшки в маленькие потные ладошки:

— По комнате всем. Этим, — охранники заранее недовольно засопели, но от очага, где уже располовинили какую-то краюху, даже не отвернулись, — хватит одну на двоих. Ефросиньюшка, а мы не вместе ночевать станем?

— Будешь спать в сенях, — выставила кулак я.

— Значит, всем по клети. И ужин. Добрый и пожирнее.

— Бадью с горячей водой, — встряла я.

Радомир прикинул стоимость подобного развлечения:

— Баньку? — сократил он расходы.

— Нету, — Неждан уже вовсю протирал и без того чистые столы, разворачивая так, чтобы уселись все разом, — сам над корытом моюсь.

— Тогда хоть корыто.

— Одно у нас.

— Чур, я первая!

Купцы тихо выругались. Погонят меня в первом же селении, как пить дать погонят! А и начхать.

— И, главное, воз просушить. У нас там товар, — закончил перечислять рыжий.

Вот ещё! Со шкурами их бегать! Я ухватила суму и мигом спряталась в отведённую горницу — небольшую, но аккуратную, словно только что пыль в ней протирали. Кровать небольшенькая — едва хватило скудные пожитки разложить на просушку, — без соседей точно обойдусь. На маленьком столике рядом стояла новёхонькая свеча. На том и всё. Ни забытого прежним жильцом огнива или носового платка, ни пятна на одеяле, ни даже капель воска, упавших мимо блюдца-подсвечника. Жил ли тут когда живой человек, не угадаешь. Оно и к лучшему: волчий нюх чувствителен; в чужих запахах ночевать — то ещё удовольствие. И запора на двери нет — отсюда и незваные гости:

Сударушка, изволь корытце, — не спросившись, вошёл Неждан. Оправдывает имечко. — водицу уже согрели, пока ваши спутники перетаскивали кульки в дом. Ещё чего изволите?

— Молока горячего к ужину, — я аж облизнулась от предвкушения. Лучше б, конечно, мяса. Хоть какая польза с рогатой попутчицы.

— Сделаем, — кругленький маленький человечек потёр мокрые ладошки и особо подчеркнул: — ежели ещё что понадобится… спинку потереть, или чего другого, зови, не стесняйся.

— Да уж не постесняюсь, — я брезгливо вытолкала толстячка. Размечтался!

Горячая! Тоже мне! Ведёрка едва тёпленькой мутноватой жижи только хватило бы пыль дорожную смыть, кабы после ливня от неё ещё что-то осталось. Делать нечего. Я с трудом стянула хлюпающие сапоги, порты и воняющую сыростью рубаху, расплела слипшиеся косы: после в одну переплести. Хороший бы гребень, да горячую печь под бок, а не полную сквозняков комнатушку. Ничего, сейчас опрокину на себя ведро и перекинусь. Лягу под дверь, чтоб никто не зашёл, и отогреюсь в своё удовольствие.

Бррр! До чего же всё-таки холодная вода!

— Фросенька, — дверь заискивающе скрипнула голосом Радомира. Да что у вас, стучаться вовсе не принято?!

Хватать мокрые тряпки, пытаясь прикрыть срам, и визжать, как девица?

Я выпрямилась в полный рост, неспешно повернулась и подбоченилась.

Конопатый купец мигом стал равномерного пунцового цвета. Отвернулся чуть медленнее, чем следовало, и прикрыл дверь. Оставшись в комнате.

— Разглядел? — я сложила руки на груди.

— Ага… Ой, то есть, прости, пожалуйста! Я случайно! Дверь же только притворила, не заперла…

— Нету тут запоров.

— И у меня нет, — приятель глупо хихикал, как мальчишка, — не принято, видать.

Сухих вещей — прикрыться — ни одной. Разве одеяло накинуть? Не вонючее: видать, простирнули после последнего жильца, а всё одно противно.

— Коли в глаза смотреть не можешь, говори из-за двери.

— Я могу! — истово запротестовал купец, поворачиваясь, уткнувшись взглядом совсем не в глаза и снова пунцовея. — Могу, но не буду, — закончил он, стушевавшись. Даже уши прикрыл ладонями — так загорелись, что жарко стало.

Я тяжело вздохнула и всё-таки накинула одеяло, принялась заново раскладывать сбившиеся в кучу вещи:

— Как баба, честное слово! Ежели углядел чего-то, чего не видел раньше, хоть скажи.

— Да нет, не углядел, — рыжий слегка осмелел и, наконец, смог поднять взгляд, но всё ещё дрожал и краснел. — То есть, я не это хотел! Я ничего не рассматривал!

— Пришёл-то зачем? — не выдержала я потока сбивчивых оправданий. Ну поглазел. И я бы на его месте поглазела. Интересно ж!

— Мы тюки из телеги перекидывали.

— Это я догадалась.

— Выложили в порядок привести.

— Ну.

— А хозяин наш, Неждан который, себе присмотрел шкур. Да много так! Взял бы, говорит.

— Ну так пусть и берёт.

— Пусть, ещё как пусть! — Радомир закивал так радостно, словно я великую истину открыла. — Да и предложил — шутка ли?! — по золотому за каждую! Я ж их в самом Городище не всегда так продаю!

— Тем паче, что товар твой после бури почти пропал, — добавила я, расправляя новый голубой сарафан. Тот на удивление пострадал меньше всего и остался почти сухим.

— Тем паче, — печально согласился Радомир, присаживаясь на краешек кровати.

— А ну кыш! — скомандовала я, — без тебя места мало!

Рыжий резво вскочил и, как кот у сливок, обошёл меня с другой стороны:

— Правильно говоришь, после бури много шкур пропадёт. Их сейчас сбыть — всё равно что Долей быть поцелованным!

— Ну так и сбывай, — всё-таки мал мне этот сарафан окажется. Тесен в груди…

— Я — не могу…

— Ну тогда не сбывай, — равнодушно согласилась я.

— Так это я не могу. А ты — можешь, — закончил хитрец.

— А я тут при чём?

Рыжий приобнял меня за обнажённые плечи, позабыв о давешнем смущении и жарко зашептал:

— Неждан нам помогать взялся. Только о тебе и расспрашивал! Так уж ты ему приглянулась! И взгляд у тебя острый, и держишься гордо, и красавица, каких поискать…

— Это я сама знаю, — без ложной скромности. Я игриво переложила волосы на одну сторону, показывая точёную шею, — нового чего скажи.

— Так хозяин согласился у тебя шкуры купить. У нас — ни в какую! Решил, видать, что ты за главную…

— С чего бы? — я усмехнулась. Конечно, я за главную. Не эти же бестолочи.

— А кто его знает? Сказал, с тобой бы переговорил о цене, а с нами дел иметь не хочет. Так я чего… Фросенька… Продашь ему шкуры, а? Только смотри, не продешеви! Золотой за каждую, как собирался, пусть платит. Ну, за крола поменьше можно. А лис да куниц — за золотой. Ну монету можно скинуть. Одну! Не больше, — поспешил купец дать указания.

— Даже не надейся, — отрезала я.

— Ну, Фросенька-а-а-а! — заканючил рыжий, сразу становясь похожим на капризное дитё. — Пропадёт же товар…

— А мне до того что?

Радомир опешил. И правда: что?

— Я тогда расстроюсь…

Я фыркнула.

— Плакать начну! — Радомир снова обошёл вокруг, заискивающе заглядывая в лицо.

— Убедительно? — уточнила я.

— А то! Опыт не пропьёшь… Ой, то есть… Фроська! Я ж тебя достану! — а вот на это он и вправду способен. Собственно, уже достал.

— Половина — моя, — я уселась на кровать, хитро поглядывая на купца: пожадничает?

Пожадничал:

— Это ж грабёж!

— Он самый.

— Да я их лучше до Торжка довезу!

— Довези сначала тухлятину эту.

— Ещё больше наторгую!

— Сам сказал, столько нигде не выручишь.

— Мы даже поездку не окупим!

— Прибедняешься.

— Так заработок не только мой! Толстый и Тонкий в доле, сторожей, опять, оплатить нужно, — аж ручонки от жадности затряслись: такая сделка уплывает! Захотелось подольше потерзать плута.

— Ты волка покамест не словил, чтобы шкуру делить. Пропадёт товар — ничего не получишь. А охранники твои с двух шагов разбойника не приметят, чтобы им кошели набивать.

Рыжий внезапно вспомнил, что он не только бабник, но, вообще-то, ещё и торгаш: посерьёзнел, убрал мальчишеское лукавство.

— Верно говоришь, монет мы пока в глаза не видели. Может, и ты ещё не продашь ни шкурки. Да и делиться, пока всем миром не собрались, нехорошо. Вот что. Спустимся вечерять пораньше, с братьями поведём беседу. Как сговоримся, так и будет. А как Неждан к нам выйдет, ты уж с ним поласковее.

— Посмотрим, — нараспев протянула я, — смотря как сговоримся.

Едва получив согласие, рыжий опять превратился в озорного охальника. Уселся предусмотрительно на пол, чтоб не помять разложенные вещи, потянулся погладить по коленке, схлопотал по проворным пальцам, и, ничуть не смутившись, затараторил:

— Ты уж не груби хозяину. Он к нам с добром. А ежели взаправду четыре дюжины вёрст вперёд, как балакает, селений нет, нам бы у него отдохнуть да запасы пополнить. Эх, проклятое колесо! Сбило с привычной дороги… Шли бы и шли себе, как раньше. Но ничего, с тобой не пропадём! Смотри только не обижай мужичка, — наказывал он. — Да оденься, как баба. Порты твои только для дороги и годятся. Вон сарафан какой красивый, — ухватил Радомир мою нежданную обновку, — и сухой почти. В нём и спускайся…

— А ты мне не указывай, — я отобрала тряпку, небрежно кинула за спину.

— Так надо же приодеться! — снова потянул купец за край голубого полотна. — Чтобы эти, как их, ну, прелести твои выпучить…

— Эта тряпка только ребёнку впору! У меня в ней, скорее, глаза выпучатся.

Рыжий растянул губы:

— Ничего, так тоже красиво…

Я задумчиво повертела в руках наряд, забыв про соскальзывающую накидку. Радомир подскочил, как ошпаренный, снова меняя цвет лица:

— В общем, внизу ждём тебя… Поспешай, пока Неждан не явился. Дела обсудим, — и выскочил, думая, что оглядывается незаметно.

Я закатила глаза и окончательно скинула покрывало. Можно, конечно, насолить мужикам и явиться хоть в мешке из-под капусты. Посмотреть, как станут выкручиваться, когда Неждану не на что будет отвлечься. Но из сухого один проклятый сарафан и есть; даже рубаху не поддеть. Натянула прямо так, бесстыдно, на голое тело, «выпучивая» в тесном вырезе всё, что так советовал выпучить купец.

Жалко, муж не видит.

— Глаза сломаете, — бросила я забывшим обо всех разговорах мужиках.

Замученные, несчастные, в не до конца просушенной одежде и попеременно чихающие они, тем не менее, сгрудились за большим светлым столом и увлечённо рисовали на тряпице. Из спора, что замолк, стоило мне спуститься, стало ясно: заплутали. Пытались восстановить дорогу, рисовали карту, но никак не могли сообразить, как же выйти на привычный торговый тракт. Неудивительно, что боялись попортить шкуры; опасались, что и вовсе возвращаться придётся. А вся надежда на кого? Правильно — на Фроську! Остолопы.

— Ну, кого тут вам соблазнить надо? — я небрежно склонилась над столом, с удовольствием отметив скрестившиеся на вырезе взгляды.

— Не соблазнить, — сглотнул слюну Толстый, — так, отвлечь…

— Кого тут у вас отвлечь надо, крутя жо…, - поправилась я, но Радомир перебил.

— Ты садись, садись. Неждан обещал ухи целый чугунок. Скоро будет.

— Половину, — бессовестно напомнила я окрылённому надеждой торговцу.

Рыжий развёл руками:

— Друзья мои, наша прекрасная спутница отказывается помогать безвозмездно!

— Немудрено, — протянул Тонкий, изо всех сил рассматривая крошечное бурое пятнышко на столе, пропущенное аккуратным хозяином.

— Половину?! — уловил главную мысль Толстый.

Радомир сокрушённо кивнул. Я осклабилась, подтянула к себе криво и редко заполненную карту:

— Половину. Здесь озера не было, проходили раньше: тут заброшенный домик лесника стоял, а тут — медвежья берлога, — водила пальцем по рисунку, вызывая в памяти образы и запахи, на которые сразу редко обращаешь внимание, — здесь сворачивать не придётся, а сюда не пройдём из-за болота. Половину и, так и быть, без доплаты выведу вас на тракт за день пути от Малого Торжка.

Мужики в ужасе уставились на бабу, скрывавшую, оказывается, уйму талантов. Ребята, вы и третьей части не знаете!

Первым оцепенение сбросил Толстый:

— Хватит шутки шутить! Взялась помогать, так помогай, а не строй из себя…

— Что-что? — с невинным видом поинтересовалась я.

— Сама знаешь, что, — сбивчиво закончил купец, — мы тебя, конечно, отблагодарим, но на деньги не рассчитывай. Бабе они и ни к чему. Бусы тебе купим. Малахитовые или какие хошь. И будет. Баба — существо неразумное и слабое…

— Но-но! — пригрозил грубияну Радомир, но перечить не стал.

— Это «неразумное» за часть нарисовало карту, которую мы весь вечер припоминали, — тихонько сообщил столу Тонкий.

— Ах, «неразумное»? «Слабое», говоришь? — зубы пока ещё незаметно, но заострились. Ох и тянет в этом доме на кровушку, ох и тянет! Лучше бы не злить меня толстозадому. Я поставила локоть на стол, развернула ладонь. — что скалишься? Кто победит, забирает всё. Слабо?

Купец демонстративно сцепил пальцы на животе, откинулся к стене:

— С бабой бороться? Вот ещё!

— Тогда сам сиськами перед харчевником тряси — у тебя они как раз поболе! — не выдержала я.

Тот побагровел:

— Рыжий, где ж ты такую говорливую нашёл? Как до своих лет дожила-то небитой? — и выставил руку в ответ.

Радомир приткнулся посерёд, закрывая подругу от разъярённого вола:

— Так, спокойно! Переволновалась Фроська. Буря, холод… муж, — добавил он одними губами, но я всё равно расслышала и обозлилась пуще прежнего.

— Конопатый, не мешайся. Уже ясно, что не ты в обозе главный, так дай старшим силой померяться.

Конопатый взялся мешать вдвое активнее: ёрзать, оттаскивать Толстого, болтать без умолку. Видать, на одно это и способен. Я всё так же молча сидела, выставив раскрытую ладонь, и дождалась: Тонкий придержал Радомира за плечо, велев не лезть в ссору, и приятель, обиженный, метнувшись между нами ещё пару раз, махнул рукой: делайте, что хотите!

Я призывно пошевелила пальцами, чувствуя, что вот-вот появятся когти. Обиженный бык закатал рукав, обнажая волосатое предплечье.

Сцепились.

И мужик сразу надавил, надеясь скорее закончить дурацкий спор и поставить на место выскочку.

Не прожал ни на пядь.

Глаза купца изумлённо расширились, даже рот от удивления открыл.

— Да чего ты возишься? Не смешно уже! — надулся Радомир, посчитав, видать, что над подругой хотят ещё и посмеяться.

А Толстый набирал воздуха в грудь, а сказать ничего не мог. Ослабил хватку, даже не заметив, что я не поднажала сразу (кто над кем шутки шутит!), и снова напрягся. Аж ветры пустил[1] от натуги, когда понял, что и в этот раз не сдвинул железной хватки!

— Ты чего? — заинтересовался брат.

Толстый охнул, дёрнулся утереть выступившие на лбу зёрнышки пота, пахнувшие недоумением и сладким страхом.

— Всё, хватит, — Радомир решительно тронул Толстого за плечо, но тот только негодующе замычал, хлопнув свободной ладонью по столу. У рыжего лицо вытянулось: — ты что? Ты…проигрываешь?

Толстый пыхтел. Я лучезарно улыбалась, всё ещё не усиливая нажим, но и не ослабляя. Соперник начинал дрожать.

— Ты… поднажми, что ли… — Радомир ошалело вытянулся, сам не понимая, к кому обращается.

— Дави! — завизжал на ухо брату Тонкий.

И тут как прорвало: хромой и косоглазый, делающие вид, что их тут вообще нету, с топотом примчались рассмотреть эдакую невидаль, шумно споря и пытаясь побиться об заклад, но моментально меняли мнение и никак не могли определиться, кто за кого болеет. Радомир подзуживал обоих соперников, потея от беспокойства не меньше проигрывающего Толстого, ощущая, как денежки, которые он уже мысленно не только заработал, но и частью вложил, частью потратил, утекают из кармана. Уплывал в небытие новый расшитый золотом камзол, в котором он собирался гоголем выхаживать перед легкомысленными жительницами Городища, распадались на несбывшиеся надежды красные сапожки, звонко стучащие каблуками по мостовой, заставляя сбегаться со всей округи ушлых попрошаек, прощально махал копытом поджарый вороной конь, которого давным- давно купец присмотрел на замену престарелой Гнедой…

Я зевнула, даже не прикрыв рот ладонью, и подвела итог:

— Половину.

Слегка напрягла руку, чувствуя, как на смену ногтям рвутся, тянутся когти. Хлоп! И вот уже волосатый окорок распластался по столу, а его владелец не то ругается, не то ограждает себя сакральными словами от нечисти.

Побороть самонадеянного спорщика — ерунда. Мне бы врага пошустрее, да не такого, который станет трясти обалдевшим рылом, доказывая, что это всё случайность, что, видать, он перемёрз и руку свело, что с бабой силой меряться себе дороже… Нет, такой неприятель мигом наскучит.

— А вот и уха! — обрадовалась я, словно не видела недоверчивого ужаса спутников.

Неждан, надо отдать ему должное, подошёл беззвучно. Даже я не услышала в гомоне, а унюхала. И то сначала уху, а только потом мыло, которым разило от маленького сморщенного человечка.

— Поторгуйся ещё! — едва слышно советовал Тонкий, изо всех сил стараясь не подначивать брата.

— Она мне только что чуть руку не сломала. Сам торгуйся, — отрезал тот, разминая запястье.

Хозяин, мало не захлопав в ладоши при виде полуголой бабы, водрузил суп на стол, шумно раскидал чашки-ложки и первым зачерпнул, подавая пример:

— Отведайте, гости дорогие; угостись, не побрезгуй, краса ненаглядная, — мордочка замерла на уровне моей груди, недвусмысленно давая понять, в каком именно месте я ненаглядная. — Как рыбка? Хороша ли?

— Добрая уха, — чавкнул Радомир, облизывая ложку.

— Не тебя спрашивали, — Неждан пододвинул чугунок ко мне поближе, выразительно не замечая потянувшегося к нему Хромого, — тебе как, горлица? Ах, чуть не запамятовал! Молочка же горяченького!

Человечек убежал, чтобы тут же примчаться с крынкой питья. Принюхалась — коровье. Откуда бы?

Я медленно, не отрывая испытующего взгляда от хозяина, осушила кружку, брякнула о стол и сразу перешла к делу:

— Мои помощники — это слово я особо подчеркнула, подмигнув Толстому, — сказывали, ты на шкуры засматривался. Могу продать. За достойную цену…

— Беру! — подлил мне молока Неждан. — Всё беру, красавица!

Ажно волчком завертелся, как воодушевился! И на меня похабно взглянет, и купцам пальцем погрозит, радостно хехекая.

— Золотой за штуку, — прищурилась я, без суеты пододвигая и выхлёбывая вторую кружку.

— Как скажешь, серденько! — снова наклонил крынку покупатель. Хоть бы для вида поторговался!

Я с ехидной ухмылкой приподняла бровь: не обессудьте, мол, мужики. Договор есть договор.

— Ох, скольких жадность сгубила, — прошептал, прячась за кухонной занавесью, Неждан. Я оглянулась, но он только довольно заулыбался в ответ.

И почему меня одну насторожило, что непонятно как сводящий концы с концами, живущий в глухомани, вдали от людей, мужик с такой лёгкостью согласился отсыпать пригоршню золотых? Золотых! Не меди, что в чести у деревенских; не серебра, что в ходу у купцов; где бы наменял и, тем паче, заработал? Дорога раньше, видать, была проезжей. Что на ней поставили постоялый двор — неудивительно. Но поток путешественников и торгашей давно поредел, молодая поросль не только заполонила разбегающиеся в стороны отростки-тропки, но и захватила сам тракт. Так почему же Неждан не бросил переставшее приносить прибыль место? Вычищает каждый угол, влажной тряпкой пять раз за вечер протирает столы, так что даже запах прежних постояльцев не сразу уловишь? И мыло! Уж насколько безбедно мы жили в Выселках, а мыло видали лишь дважды, в баньку всё по старинке ходили — со щёлоком.

И где взял коровье молоко?

Впрочем, золота мы пока в глаза не видели. Может, мужик набивал себе цену — станется с него! — чтобы купцы не поскупились оставить лишнюю монету. Не зря ж убедил оставить шкуры провешиваться до утра, дескать, не убегут. А ну как убегут? Недосчитаемся перед отъездом куницы али лиса, а Неждан начнёт божиться, что не трогал.

Пойти посторожить. До чужого добра мне дела нет, а вот свою половину заработка не упущу.

Пришлось снова перекидываться в человека. Ещё завидят волчицу в зале, поднимут шум, в штаны наделают. Вонять потом станет…

Вломится кто без стука сейчас — загрызу. И не посмотрю, Неждан это с его потными ладошками или невезучий Радомир.

Накинула длинную рубаху и лениво потопала вниз, позабыв, что осенние промозглые сквозняки настолько чувствительны для человеческого тела, что хоть вой. Благо, сапоги натянуть догадалась: хоть пол пятки не холодит. Зато теперь и не ступишь бесшумно.

Вот они, родимые: висят на наскоро натянутых верёвочках; пахнут; напоминают об охоте. А подле — нерадивые охранники. Ну хоть где-то купцы не оплошали: на слово странному мужику не поверили и спать Хромому с Косым запретили. Да только толку с них… Я, не дыша, подступила и нырнула в тень. Заметят?

Вот уж нет! Иначе не стали бы смело обсуждать то, о чём, видимо, давненько переговаривались втихаря:

— Да мочи уже нету! Не кормят нормально, отдохнуть не дают. Простыли! Я на такое не соглашался! — свистящим шёпотом возмущался Хромой, не забывая бить себя кулаком в грудь для пущей убедительности.

Косой осмотрительно накрыл приятелю рот ладонью:

— Тихо ты! Перебудишь всех!

— Да кого? Уже вторые петухи, небось, давно пропели! Спят! Дрыхнут, твари! А мы тут сидим. На холоде! Будто сами не промокли по милости этого кобеля!

— Терпи! Немного осталось.

— Ты мне так с самого начала говорил. Давно бы уже дело уладили, кабы в каждом селении лясы не точили!

— А кто плакался, что бурю в Заморье не переждали?

— Так всё одно позже нужного идём, хоть бы Лихорадка[2] не мучила! И так еле поворотили обоз на нужную дорогу, а они ещё и не торопятся. Надо было сразу этих толстосумов придушить, да в реку скинуть! Всё добро бы себе взяли…

— Ага, а шкуры?

— Да сбыли бы как-нибудь…

— Вот «как-нибудь» давай один. А покамест вместе промышляем, надо, чтобы как задумали. Сиди себе смирно!

— Тебе бы ногу раскроили, я бы посмотрел…

Косой не утерпел: подался вперёд, хватая Хромого за удачно закинутую на стол ногу и до хруста проворачивая. У калеки аж слёзы из глаз брызнули. Пискнул, перекрыл лицо грязными ладонями, но не взвыл — сдержался; стало быть, не такой разиня, каким хочет показаться.

Мучитель, не отпуская, наклонился и забрызгал слюной напуганного собрата:

— Я тебе её лично отрежу и волкам скормлю. Ты мне всё дело загубить вздумал?! Когда скажу — тогда и порешим купцов. Чтобы вякнуть не успели. Двое из трёх за себя постоят, если их во сне не подстеречь. Да и баба, по всему видать, не из простых…

Я стояла, невидимая, укрытая пологом ночи, прямо у них за спинами. Обернитесь, милые! Вот прямо сейчас — обернитесь! Ох, мы бы с вами развлеклись! Баба не из простых, это вы верно подметили. Баба очень давно скучает и сейчас едва сдерживает дрожащие от нетерпения локти, не давая себе ехидно кашлянуть, растягивая так удачно подвернувшийся момент. Ну, пора!

— Уж не задумали ли вы чего худого, молодцы? — Неждан выдал себя неровным дыханием и въедливым мыльным духом. Ну вот куда полез?! Всю игру испортил…

Слышал или нет харчевник, что задумали душегубчики, а подошёл смело, не таясь. Ущипнул за щёку Косого, словно тот без указки все дела по дому переделал, небрежно похлопал по ноге хромого, отчего тот страдальчески сморщился и снова едва не разрыдался.

— Неужто под моей крышей задумали кого-то живота лишить? Ай-яй-яй-яй-яй! Эдак ведь и на неприятности нарваться можно…

Я опешила от уверенной наглости хозяина. Ему собственная жизнь не дорога или надеется в одиночку скрутить двух головорезов?

— Ага, задумали, — подтвердил Косой, сдёргивая с верёвки и по-хозяйски накидывая ближайшую шкурку на шею, — прирезать во сне, ограбить да нужным людям потом товар перепродать. Хватит придуриваться, бать!

Неждан едва не задохнулся от негодования, хватаясь за сердце:

— Прирезать?! Ограбить?! Неужто этому я вас учил?! Мы не тати какие-нибудь!

Накажем за жадность и корысть, — заученно вставил Хромой.

— И? — строго насупил брови батя, но, не дождавшись ответа, договорил сам: — И бабу — за распутство.

— Да-да, нарочно таких искали, — с готовностью соврал Косой, — как земля этих безбожников носит?!

Главный хлопнул в ладоши, подпрыгнул от нетерпения и смачно расцеловал в щёки сначала одного, потом второго сына:

— Услужили, ребятушки! Порадовали старика. Давненько вы ко мне такой добрый обоз не приводили! Кабы не вы, не видать бы нам ни парного мяса, ни свежего молочка, ни звонкой монеты. Уж боялся, нечего нашим друзьям на перекуп предложить, а тут такая красота! Подпортили, конечно, горе-купцы мне товар, ох, подпортили. Руки бы поотрывал! Тем и займусь чуть позже… — и, резко помрачнев, закончил: — А заодно вам оплеух отсыплю, чтобы не лезли со всеми вечерять и не мешали сон-траву в суп подмешивать! Теперь мне чтобы ни звука!

Душегубчики резко посмурнели. Не впервой получать нагоняй от бати.

— Да когда нам та трава нужна была? Всё одно ж не дожидались, резали сразу, — попытался оправдаться Косой. И правда, полезли по привычке за общий стол. Сказано ж было не мешаться! И как запамятовали?

— Вот никогда не нужна была, а сегодня б пригодилась, — Неждан наотмашь прописал подзатыльник неучу, — трое крепких мужиков…

— Да что там? Двое! — Хромой переложил ногу подальше: ну как снова прилетит? — у Тонкого непонятно, в чём душа держится…

— А если и двое! — отец обошёл упрямца с другой стороны и многозначительно опёрся о его больную ногу. — Это вам не огородник беззащитный с детьми да визгливой женой. Как-никак, за себя постоят. А баба? Видали, как она Толстого уложила?

— Не такой уж он, видать, и крепкий, — попытался подтянуть больную конечность Хромой.

— Или баба не из простых! Возьмётесь проверять? О то ж! Слушаться старших надо. Я дурного не посоветую!

Ах, какое чудо! Не двое — трое убивцев! Да это не охота, а праздник! Ну вот зачем, зачем я перекидывалась обратно в человека? Сейчас бы такое веселье пошло… Впрочем, и так позабавлюсь.

Самоуверенные и довольные, точно унюхавшие падаль псы, они обнажили оружие, проверяя, хотя и так прекрасно помнили, что оно заточено на совесть. Выслушали несколько коротких команд от Неждана: не будить, не пачкать кровью пол — меж досок сложно вымывать! — резать тихо, драку не начинать, первыми брать Толстого и Рыжего. Двинулись гуськом, привычно, как делали уже много-много раз, добросовестно вычищая постоялый двор, ставший последним пристанищем доверчивым торговцам, после каждого убийства.

— Кх-кх, — с наслаждением подала голос я, призывно раскрывая объятия ближайшему разбойнику, — ну, иди сюда, маленький! Иди сюда, хроменький! Накажи блудливую бабу за распутство!

Простоволосая, в неподпоясанной рубахе, с голыми коленями, но зато в сапогах, я походила на ведьму, не иначе. Потому что наконец увидевшие меня мужики (полноте, я и не таилась особо!) отшатнулись с суеверным ужасом. Ну, может, глаза чуть сверкнули в неверном свете лучины, ну и что с того? Неужто испугались?

Я вытянула руку и медленно выразительно выпустила когти, заставляя рты зрителей открываться с той же скоростью; игриво поманила пальчиком:

— Кто давно женской ласки не видел, а, соколики? Подходи! Меня на всех хватит! — и, не дожидаясь, прыгнула сама, с грохотом повалив Хромого.

Косой, верно, думал, что подкрался незаметно; что я слишком увлечена, яростно вспарывая руки, которыми закрывается поверженный. Воняющий страхом братец успел направить удар вниз. Хороший удар, аккурат мне под лопатку пришёлся бы, кабы я не перекатилась влево прямо под столом. Нож полоснул по многострадальным изодранным рукам, и Хромой уже не терпел — выл, ревел в голос, катаясь по полу и баюкая окровавленные конечности.

— Заткнись! — успел бросить Неждан, покамест надеявшийся завершить дело в свою пользу. Куда более шустро, чем мог человечек его веса и пуза, подпрыгнул, разворачиваясь: в одну сторону, в другую… Уцепился взглядом за худенькую фигурку, мелькнувшую у стола за сиг до того, как я погасила последнюю лучину.

Главный тронул Косого, который пока не попал под мои когти: условленным знаком показал заходить справа, а он, дескать, слева. Через Хромого перешагнули, не забыв пнуть, чтоб скорее поднимался и не прохлаждался. Скулящий взаправду замолчал, поднялся и даже схватил двумя руками упущенный нож. Присоединяться побоялся, лишь крутился у стены, защищаясь от выдуманного витающего во мраке противника.

— Чего у вас?! — по лестнице сбегали сразу три несостоявшихся мертвеца. Тонкий на ходу зажигал свечу, Радомир подслеповато щурился, Толстый почёсывал зад.

Рррр! Ну вот только лишнего света мне не хватало!

Отвлекли! Из-за кучки дуралеев я пропустила, когда Неждан ухватил скамеечку поплоше и с разворота направил мне в висок. Только и успела, что повернуться затылком и плашмя растянуться на полу, ловя посыпавшиеся из глаз искры.

— Фроська!!! — заорало где-то далеко.

Проклятая голова бухала, как пустая бочка, и не давала подняться. Я вставала на четвереньки, пытаясь встряхнуться, и снова падала от нестерпимой боли.

Пахнуло кровью.

Пьянящей, горячей, вкусной… Не мелкими игривыми царапинками на руках поверженного разбойника, а настоящей — хлещущей прямо из жил.

Потом пришёл крик. Запах заставил подняться, поманив обещанием. На полу лежал Радомир. Держался за распоротый живот и никак не мог унять руду. Тонкий и Хромой сцепились клубком: один хилее другого; а парочка головорезов уже зажимала Толстого. Тот, хоть и молотил кулаками почём зря, бойцом не был, отступал назад, ещё не ведая, что сейчас упрётся в стену и…всё.

Я зарычала. Заставила пол отодвинуться дальше. Наверное, поднялась. Шатаясь, медленно подошла к троице, с усилием переступив через раненого рыжего.

Глаза Толстого через край наполнились ужасом. Мужик смотрел не на вооружённых убийц, а им за спины, словно там притаилось нечто намного, намного страшнее.

И это было правдой.

Они не поверили, не оглянулись, решив что их хотят обмануть. А зря.

Одной рукой я хватила Косого за плечо, другой заставила наклонить голову в противоположную сторону. Почти мёртвый успел взмахнуть руками, а потом выронил оружие из почему-то онемевших пальцев.

Я позволила телу безвольно упасть, с интересом наблюдая за застывающим в его глазах удивлением. И очень медленно вытерла окровавленные губы, перечеркнув багряной полосой белый рукав.

Неждан был умнее прочих. Он кинулся бежать, не задумываясь бросив менее любимого сына.

— Стой, гад! — вяло шевельнулся Толстый, но тут же оскользнулся на вытекающей из трупа крови, рухнул, пачкаясь и снова силясь подняться.

Я, любопытно склонив голову, смотрела, как Неждан бежит к выходу. Серьёзно? Спрятаться от волчицы в лесу?

Походя за шкирку растащила катающихся по полу слабаков. Тонкий успел получить пару хороших ушибов и в лепёшку расквасил нос. Не тратя попусту время на труса, я по-простому свернула Хромому шею.

Хрустнуло и бухнуло, заставляя всех в комнате задержать дыхание.

А потом я вышла, ловя аромат ужаса и азарта.

Добыча убегала, шумно ломая ветки, пыхтя и постоянно озираясь:

— Матушка! Матушка Макошь! Не попусти, защити! — причитал Неждан, задыхаясь.

Я не кралась, не бежала, но неотступно следовала за ним. Загоняла. Его хватит ненадолго.

— Прости! Прости! Я же… Как лучше! Безбожников только! Я хороший человек!

Я не спешила: он не сумеет спрятаться.

— Больше никогда… Пожалуйста! Матушка Ма… Ма… Мама!!!

Толстячок споткнулся на первой же кочке да так и остался лежать, не решаясь обернуться, взглянуть в глаза волчице или хотя бы утереть слёзы.

Я заставила его перевернуться, ткнув носком сапога.

— Откуплюсь! Любую цену назови — откуплюсь! Прости, прости, прости!!!

Я не говорила — волки не говорят.

Осторожно, как младенцу, вытерла мертвецки холодный пот; уселась верхом, склонилась, чтобы протяжно провести языком по ледяной шее.

— Матушка… Макошь…

«Не та богиня».

Зубы вошли мягко, почти ласково, и всё стихло.

— Она…спасла нас? — не веря самому себе, пролепетал Тонкий, помогая Радомиру зажимать рану.

— Не обольщайся, друг мой, — прохрипел рыжий, — она не спасала нас; она охотилась на них.