Глава 17. Дом у дороги

Он, конечно, устал, но не позволял себе об этом думать. Когда делалось совсем невмоготу, перекидывался из волка в человека или снова в зверя. И бежал, шёл, полз, не останавливаясь.

Буря его поймала преотвратнейшая: завывающий ветер свистел в ушах, горстями бросал в лицо колючую ледяную жижу; даже на четырёх лапах с трудом удавалось двигаться, не оскальзываясь на вязкой болотистой земле.

Серый дал себе отдых лишь однажды. Поймав разжиревшего за лето зайца, побрезговал жрать его прямо так, со всеми потрохами. Предпочёл перекинуться, разобрать тушку и запечь в углях. Не то чтобы он никогда не ел чего-то ещё более мерзкого. Но после всего пережитого, после дикой погони за призрачным видением, после бессонных ночей и кошмаров, в которых он становился ещё большим чудовищем, чем собственная мать, ему требовалось почувствовать себя человеком. Даже если ради этого приходилось есть несолёное подгоревшее мясо.

Ещё полдня ехал с обозом. Получилось всяко быстрее, чем мучить намозоленные ноги или продираться через орешник, что всё чаще заполонял рощи, но крюк сделать пришлось. Словоохотливый добродушный мужик явно страдал от невозможности побеседовать хоть с кем-нибудь в дальней дороге, периодически пытался добиться хоть какой-то реакции на шутки от несчастной старой клячи, запряжённой в набитую мукой телегу, и так обрадовался возможному спутнику, что даже слушать не стал, что Серый, вообще-то, хотел напрямки через лес:

— Мало ли, чего ты хотел! Ты с Добрыней не спорь, малец. Мне видней!

Серый пожал плечами: тракт огибал трясину и, хоть и долго петлял между жёлто- зелёными островками, в конечном итоге, обещал вывести к знакомому ельнику. А застрять в топи не хотелось.

Кляча в упряжи покосилась на оборотня, втянула ноздрями въедливый волчий дух и наотрез отказалась везти столь подозрительного попутчика, выбрав из двух зол болтливое, но привычное.

— Стой! Ить, падаль несносная! — нежно ругался Добрыня, поглаживая упрямицу по вытянутой морде, упрашивая постоять спокойно хоть долечку. — Она ж мне роднее жены! Столько лет уже вместе, а всегда молча выслушает, утешит. Фыркнет иногда. Копытом может, но это случайно, знамо дело, — мужик привычно потёр синяк пониже спины; лошадь постригла ушами, показывая, что всё слышит и запоминает, и, станется, следующий раз будет неслучайным. — Беляна-то может ещё по глупости накричать али пестом замахнуться, ежели загулял. Но это тоже из любови. Ты не думай, малец. Жёны — они такие. Для них это дело обычное. Ты сам-то женат?

— Женат, — мечтательно улыбнулся Серый, заходя к телеге с подветренной стороны, разглядывая мешки с мукой и вызывая в памяти картины, заставляющие зверя спрятаться глубоко внутри.

Вот Фроська, совсем ещё девчонка, тайком крадётся во двор страшной тётки сероволосого приятеля. Глаша ещё намедни обещала выпороть обоих, если увидит вместе. И, надо признать, было за что. Уже спустя много лет супруги спорили, огребли ли в тот раз за закатывание помёта в тесто для пирогов или за подсчёт кур. Казалось бы, второе совершенно безобидно. Но дети решили, что считать птиц проще всего, если хорошенько утрамбовать пойманных в козью кормушку на стене. Когда Глаша, сообразив, что зверья во дворе должно быть поболе, прибежала в хлев проверять, первые посчитанные пернатые уже печально свесили головки между деревянными прутьями и готовились отправиться в иной, менее жестокий мир. Птиц тётка спасла. Племяннику и вертлявой соседской девчонке хорошенько надрала уши. Но спустя пару дней решила, видимо, что неслухи науку не усвоили, а может, углядела ещё чего из старых урезин, поэтому запретила впредь видеться.

Едва познакомившиеся, но быстро сдружившиеся детишки с таким положением вещей оказались совершенно несогласны и целую седмицу по ночам пробирались друг к дружке в гости. Угораздило же Фроську именно в тот раз купиться на соблазнительный запах печева. Глаша поймала её с набитым ртом, изварзанную перетёртой земляникой, пытающуюся унести сразу четыре огромных пирога. Тётка бы отлупила воришку как следует, а потом ещё отвела к матери за добавкой, которую та не преминула бы выделить (а то как же? Сама пирогов наелась, а в семью ни одного не притащила!), но Серый, подстёгивая себя криками и улюлюканьем, выскочил на подмогу.

— Анчутки! Зверьё! — вопила Глаша, отмахиваясь полотенцем от белых облаков рассыпанной муки.

Дети носились, словно самая настоящая нечисть, в белёсом тумане, дико хохоча, бросая в воздух пригоршни молотой пшеницы и ничуть не беспокоясь о том, что на следующий день их выдерут так, что сидеть они не смогут аж до Купалы.

И выдрали. Зато больше никогда не наказывали разлукой: себе же дороже.

Может быть, он полюбил её тогда? Нет. К тому времени волчонок уже твёрдо решил, что всегда будет рядом с тощей растрёпанной девчонкой.

— Малец? Эй, малец? — донеслось до оборотня через облако воспоминаний. — Чего один, без жены, спрашиваю?

— Поссорились, — Серый осторожно смахнул белую пыль с борта телеги и ловко его оседлал. — Домой едем. Она вперёд ушла, я догоняю.

Добрыня пригладил тронутые серебром пышные усы:

— Не, ссориться молодожёнам негоже. Мало ли, чего случиться может. Может, она тебя поколотила; может, ты её. Может, загулял допоздна. Поругаться надо, как без этого. Но чтоб разъезжаться — ни-ни! Ты смотри у меня! Чтобы догнал да объяснил бабе своей, что вы друг у друга одни. Против целого мира вместе. Как мы с моей Беляной.

— А что ж ты один тогда на мельницу поехал? Коли такие голубки, шли бы рука об руку да ворковали, — обозлился Серый.

— А кто сказал, что я один?

Добрыня сунул руку за пазуху и бережно расправил вытащенную на свет тряпицу. С угольного рисунка смотрела немолодая аккуратно причёсанная женщина с грустными глазами. Черты подстёрлись и исказились от времени, в местах, где тряпицу сворачивали, виднелись прорехи. Но женщина всё ещё была как живая.

Вот, — Добрыня с гордой печалью огладил сокровище и, не выпуская из рук, протянул Серому, — четыре зимы, как Белянушка со мной. До самой смерти не расстанусь. Больше — никогда.

«Я верну её. Чего бы мне это не стоило, верну, крепко схвачу и больше никогда не отпущу. Даже если попросит».

Что тут скажешь? Нет на свете таких слов утешения, которые смогли бы унять боль. Серый выдавил нелепое:

— Мне жаль, что она умерла…

— Умерла?! — расхохотался Добрыня. — Тьфу на тебя, малец! Скажешь тоже! Умерла! Из дома она меня выгнала. Чтоб не шлялся невесть где. С тех пор на мельнице и работаю. Но ничего, не беда. Сойдёмся снова. Не впервой!

Оборотень оставил болтливого мужика на границе Пригории и Морусии. Дальше Добрыня ехал прямо, почти до самых Ельников, а Серый прекрасно знал каждое деревце на тридцать вёрст окрест. Когда-то очень давно, как будто в другой жизни, они с Фроськой провели год в этой деревне. Совсем молодые, едва успевшие пожениться и совершенно не представляющие, каково это — жить вместе.

Они ругались из-за недопеченной картошки[1], сырых дров, выброшенных пучков трав, которые, оказывается, должны были вылечить их от всех самых страшных болезней (если, конечно, они эти болезни умудрятся подхватить). Сквозняки, дожди, кроты, соседские дети — всё убеждало их, что нужно было остаться в родных Выселках и надеяться, что случайный свидетель обращения оборотня предпочтёт держать рот на замке. Но было уже поздно. В прежний дом не вернуться, а новый всё не желал принимать.

Через год они сбежали и отсюда. Новоявленный охотник оказался не только глазастым, но и на диво упрямым.

В Ельники Серый не собирался заглядывать. Свернул в лес сразу, как попутчик скрылся из виду. И направился так, чтобы заходящее солнце пряталось за правым плечом.

Ноги сами вывели привычной дорогой, не хоженой вот уже больше года. Кривая берёза, словно всё время старающаяся заглянуть себе за спину; поляна болиголова[2], на которой Фроська, отправившись как-то за грибами, присела отдохнуть да расхворалась. Травница, тоже! Сидела, мучилась и никак не могла понять, почему же в голове стучит всё громче. Небось, так бы и осталась лежать, сложив ручки на животе, кабы Серый не пошёл искать припозднившуюся супругу; крохотный, невероятно чистый лесной родничок, ручьём указывающий незаметный проход к тому самому дому.

К дому, где они научились быть счастливыми.

Он так и стоял, словно они не бежали, спасая жизни, от убийц, а вышли на ярмарку. Поросшая мхом крыша, укрывающая избушку от чужих глаз, перечёркнутый вездесущей крапивой порожек, аккуратно притворённая дверь.

Серый провёл пальцами по старым доскам, сквозь время чувствуя тепло рук жены, прощающейся с коротким счастьем. Урывками открыл разбухшую от одиночества дверь.

Дом всё-таки разграбили. Не оставили ни целой посуды, ни шкурок, ни даже одежды — всё унесли жадные до добычи преследователи, пытаясь украсть чужую Долю.

Зачем он здесь? Неужто правда не перенёс бы ещё одной ночёвки в лесу, как старался себя убедить? Или надеялся, что дом так и стоит — нетронутый. А у печи, укрыв колени любимым лоскутным одеялом, — Фроська, ладонями скатывающая нежные зелёные листочки на засушку?

«Ну, чего возишься?» — отразился от стен несуществующий голос. И Фроська отложила бы корзину, полную ароматного разнотравья.

«Я не вожусь, я любуюсь» — улыбнулся бы оборотень.

«Разве так любуются? Вот как любуются!» — она встала бы, рассыпая косы по плечам, двинулась бы к неподвижно застывшему у входа, боящемуся спугнуть видение волку, обвила бы его шею тонкими горячими руками…

«Ты поближе подойди, а то не рассмотришь».

Только душу растравил.

Волк запустил пальцы в спутанные волосы, потянул, возвращаясь в реальность. Нет уж, лучше последнюю ночь вовсе без сна, чем тут, цепляясь на ускользающее прошлое, убеждаясь лишний раз, что счастливее, чем тогда, он уже не сможет стать.

Серый резко развернулся, не давая себе передумать, и так зло толкнул дверь, что та едва не слетела с петель.

— Ну давай, разгроми тут ещё всё! — донёсся сварливый голос из-за печки.

Втянув воздух и не почуяв новых запахов, оборотень замер. Так и стоял с занесённой над порогом ногой и сжатой побелевшей от напряжения ладонью дверной ручкой.

Принюхался снова.

Живых в избушке не было.

— Чего морщишься? — продолжал насмехаться голос. — Али запамятовал? Не спеши, не спеши. Покумекай. Авось, чего надумаешь.

Серый тихонько притворил дверь и очень медленно, вглядываясь в каждую обёрнутую надколотую кружку, в раскрытый ларь, в разбросанные по полу дрова, обернулся.

Сломанная деревянная ложка, черенок от метлы, маленький волосатый дедушко, обёрнутая скамья… Стоп! Что?!

Дедушко стоял посреди избы, уперев махонькие ручки в бока, хмурился и даже не пытался спрятаться от незваного гостя.

— Ты кто такой?! — опешил Серый.

— А ты тогда кто? — топнул ножкой старичок.

Жилец оказался совсем крохотным — едва доставал до колена; заросшим, как иной кутёнок; с маленькими жёлтыми глазками-бусинками и длиннющей бородой.

— Неужто не признал? — борода пошевелилась, словно её обладатель пытался улыбнуться, но давненько уже этого не делал.

— Ты…домовой? — догадался, наконец, волк.

— Ба! Додумался! — взметнулись маленькие ручки.

Спокойно… Не отводить взгляда от странного существа. Не отворачиваться. Аккуратно нащупать за спиной что-нибудь, на что можно присесть. Какой-то бочонок. Сойдёт. Подтащить. Медленно опуститься. Постараться не расхохотаться, как ненормальный. Так. Хорошо.

Оборотень снова втянул носом воздух. Дом пах домом. Ни единой живой души.

Соседушко, не теряя времени даром, пальцами расчёсывал долгую бороду, перебирал пряди, аккуратно перекладывал с места на место: как лучше смотрится.

— Домовой, — ещё раз уточнил Серый.

Собеседник степенно кивнул.

— И давно ты тут живёшь?

— Да уж подольше тебя!

— А почему я тебя никогда не видел?

Маленькие лапоточки затопотали по доскам («не скрипят до сих пор!» — с удовлетворением отметил бывший хозяин). Домовой шустрее мыши перебежал в угол, вскарабкался по торчащему из выпотрошенного сундука лоскуту, оттолкнулся

— прыг на стол:

— А ты смотрел?

Мужчина захлопал глазами, не успевая следить за перемещениями маленького вихря.

— Да как-то не сообразил…

Домовой заболтал свешенными ножками и принялся загибать пальцы:

— Когда ты, дурень, искру из печи упустил, кто пожару не дал разойтись? Вот. Когда двери нараспашку бросили, голубки, и в лес нагишом убежали, кто сорок гонял? О то ж! Когда непутёвого кота завели, кто ему одёжу обмочить не давал?

— Неужто тоже ты? — Серый попытался откинуться спиной к стене, но не удержался и чуть не сверзся с неустойчивой сидушки.

— Ну, тут, вообще-то, Фроська его за хвост ловила. И веником, когда сбродовал, — тоже она. Но я за неё болел! Мне тоже тот кот не нравился. Молоко, когда водилось, в блюдечке супруга твоя мне оставляла, а этот усатый вечно первым влезал. Правильно ты его загрыз.

Волк испуганно замахал руками:

— Не я! В лес он убежал!

— А то я не знаю!

— Никому?

— Никому.

Серый облегчённо выдохнул.

Старичок смахнул пыль с края стола. Лучше не стало: чистенькая дорожка в слое грязи смотрелась совсем грустно. Домовёнку тоже так показалось, поэтому он подрисовал к полукруглой полоске кривой нос и глазки.

— Мы ведь нашли этот дом не случайно? — озарило наконец оборотня.

— Нашли бы вы его, как же, — домовичок самодовольно ухмыльнулся и нарисовал мордочке на столе улыбку пошире. — Приглянулись вы мне. Напуганные такие, молодые… Ну и впустил, что уж. Жили душа в душу, пока…

«Пока мы тебя не бросили».

— Почему ты всё ещё здесь? — волк прекрасно помнил, что домовые привязываются к жилищу, а не к жильцам, и надежд по этому поводу не питал. Но за столько времени соседушко вполне мог найти себе новых жильцов.

— А меня с собой никто и не звал, — обиженно насупился он.

— Мы…

Как тут оправдываться? И верно, даже в голову не пришло пригласить дедушку с собой, предложив перебраться в сапожок[3]. Где они ещё такого помощника бы сыскали? Не до того. Собирались, цепляясь за испуг, чтобы не сойти с ума, хватали ненужные мелочи, забывая ценное, набивали сумки и выкидывали лишнее — лишь бы уйти вовремя, не попасться охотникам. А про маленького доброго старичка, привязанного к избушке, и думать забыли.

Каково ему? Одному посреди леса? Жил ли в доме кто прежде или, по велению доброй силы, он явился из-под земли вместе с обитающим в нём духом? И ведь чем-то полюбились ему молодые да глупые. Только им — Серому и Фроське — указал дорогу, открыл дверь, одарил теплом.

А они бросили маленького кутного бога, не поблагодарив, не уделив единой части, чтобы позвать с собой.

Пошёл бы?

Как знать.

Может быть. Может, и сам сейчас не ведает, но явно обижен.

Одинокий. Не знающий, чем не угодил, где недоглядел. Привязанный к порогу невидимыми путами. Ожидающий страшной участи, наблюдающий за обозлёнными, ломающими и отнимающими всё мало-мальски ценное преследователями.

Смотрел из-за печи и гадал: сожгут ли напоследок избушку, али бросят так, полуразрушенную, выстуженную…

Бросили. Даже дверь аккуратно притворили, словно и не трогали ничего.

А дедушко смотрел в закрытую дверь и остывал вместе с сердцем-печью, понимая, что снова остался один.

— Прости нас, — Серый встал неловко обнять старичка, но маленький вихрь не дался, перебежав на другую сторону избы.

— Чего уж, — пряча мокрые бусинки под заросшими бровями, промолвил тот, — сделанного не воротишь. Ночевать-то останешься, али сбежишь, как у вас заведено?

Серый хотел сказать, что теперь уж не бросит старика. Что обязательно найдёт самый старый, самый дырявый (стало быть, самый уютный, по разумению домовых) ботинок, да позовёт с собой, честь по чести. Да только… куда звать-то? Дома как не было, так и нет. Один бросили, в других не прижились. От родной стаи в столице-Городище не осталось ни единого волка, а Любор всё так же вынюхивает, выискивает, не даёт жизни тем, кому довелось спрятаться. Волчье селение в Озёрном Краю? Да проще сразу себе хвост откусить, чем туда вернуться. Не было у Серого матери с тринадцати зим, нету и сейчас. Да и пойдёт ли старичок теперь? Простит нерадивых хозяев?

Но рта волк раскрыть не успел.

Потемнело.

До ночи уж не так много оставалось, но эта темнота накрыла чёрным оперением сразу, словно кто-то глаза ладонями перекрыл.

Хотя и то было б светлее. И то была не шебутная темнота, из видения лесной жрицы, взирающая с ехидным любопытством. Нет, то была истинная тьма. Та, которой нельзя касаться: брызнет походя, разольётся по коже, разъест плоть, сожрёт, не оставив даже воспоминания. Тьма, в которой не было ни любопытства, ни ненависти. Не было ничего. Цвета, звуки, запахи — всё исчезло в тот миг.

Кажется, Серый кричал. Вопил, чтобы услышать собственный голос, почувствовать хоть что-то, хоть животный ужас… Но не чувствовал, не слышал ничего.

А потом тьма исчезла.

В самом уголке, укрыв бородой крохотные колени, сидел домовой:

— Началось! — разлепил он пересохшие губы. — Она снова пришла! Не беги. Не смей бежать! Прячься и, может быть, она тебя не заметит…

— Что это? — Серый не боялся, он точно знал, что бояться темноты глупо. Но колени сами предательски подкашивались, заставляя осесть прямо на пол, переползти на четвереньках в угол к дедушке.

— Это — смерть.

И Смерть, облетев лес кругом, возвращалась, чтобы снова закрыть пустым лицом окна крохотного одинокого домика.

— Она возвращается… Всегда возвращается. Словно ищет, ждёт и никак не может дождаться, — старичок ощутимо дрожал и Серый не выдержал, обнял соседушку. Тот нипочём бы не признался, но благодарно прильнул, спрятав хлюпающий нос в складках рубахи.

— Я не дам тебя в обиду, — решил оборотень, изо всех сил не давая зубам лязгать от животного ужаса и радуясь, что не видно его поджатого хвоста. — Не первая темнота в моей жизни. Лучину зажжём. А дом — наш. Отобьём. Верно?

Что ж такое? Друда предсказывала ему темноту. И да, та тоже пугала. Но Серый знал, что темнота — это всего лишь закрытые глаза; что сама по себе она ничуточки не страшная. Другое дело — тот, кто в этой темноте может прятаться. Ну так и волк не лыком шит! В ночи видит, когти точит — постоять за себя сумеет.

Так почему же тянет забиться в самую глубокую нору, сжаться в клубок и тихонько жалобно заскулить?

— Ты сказал, что она возвращается, — Серый поглаживал домового по седой голове, делая вид, что действительно знает, как спастись, — если возвращается, значит, уходит. Почему? Что случается перед тем, как эта…невидь отступает?

Дедко сжал рубаху крохотными пальчиками — вот-вот порвёт! — и сильнее уткнулся волку в живот. Если уж нечисть боится, дело худо.

— Она, — бородач прокашлялся, чтобы не звучать совсем уж трусливо, — она как будто ищет. Вот уж второй месяц в седмицу раз или два накрывает. Пролетит над лесом, а там так: ууууууу! — словно плачет. И исчезает. Не находит, стало быть. Но всегда возвращается.

— И всегда сюда?

Ответом стал хлюпнувший нос. Ни разу существо, живое ли, мёртвое, домового не тронуло. Запустило бы лапы в дом — и не стало бы от доброго духа даже воспоминаний. Но не запускало ведь. Жалело?

Серый отнял ладонь от маленькой седой головы. Пальцы дрожали, едва сдерживая когти. Тело требовало обратиться, но не для сражения, а чтобы быстрее бежать, скорее спастись, улепетнуть подальше, пока свет снова не погас.

— Я знаю, кого она ищет.

Лесная жрица дала ему хороший урок. Едва не расставшись с жизнью, показала, что иногда, даже если очень-очень страшно, нужно просто идти вперёд. Не сидеть в пыльном углу, обхватив колени, пряча лицо и ненавидя собственную трусость, а выйти страху навстречу и сражаться. Особенно, если есть за кого.

Оборотень совершил очень много ошибок. Делал глупости, о которых жалеет до сих пор. Когда-то очень давно не смог защитить семью. Спустя много лет не вынес даже мысли о смерти любимой и, не думая ни о ком, кроме себя, обратил женщину в то, чем она не должна была стать. Не слушал, не слышал, когда она всем существом кричала, что не может справиться, проигрывает жестокой волчице. Откуда бы ему знать, каково это, коли был рождён с двумя душами и никогда не сопротивлялся новой непонятной силе? Потащил жену в проклятое волчье селенье, жители которого принесли им только горе и ненавистную разлуку. И не пошёл с ней, не вскочил с места, как только она попросила…

Он совершил очень много ошибок, которые уже не исправить.

Потерял любимых, которых не вернуть.

И наверняка в будущем наделает ещё много-много урезин, за которые придётся долго просить прощения у Фроськи.

Но здесь и сейчас он защитит этого маленького напуганного домового духа.

Ему нужна эта победа. Хотя бы одна. Хотя бы сейчас.

Серый снял подаренный ведьмой кожух — всё одно велик в плечах и задубел, будто сняли его с провалявшегося тридцать лет на печи богатыря. Укутал старичка:

— Я всё исправлю. Обещаю, всё. И мы с Фроськой вернёмся домой. Если, конечно, впустишь.

Домовой поплотнее запахнул полы, на мгновение высунувшись из гнезда, погрозил кулачком:

— Не смей умирать! Слышишь? Я никого, окромя вас, в дом боле не впущу. А одному скучно. Чтоб вернулись!

— Вернёмся, — дал обещание Серый, очень надеясь, что сумеет его выполнить.

Сказать — не сделать. Волк смело выскочил за дверь и, прижимаясь спиной к последней защите, наблюдал, как лес деревце за деревцем исчезает. Лопатки до боли уперлись в доски, готовые проломиться от натуги. Нет, так нельзя. Одна маленькая победа. Здесь и сейчас. Иначе какой во всём этом смысл?!

— Эй! — мужчина с серыми волосами подпрыгнул на месте, замахал руками, привлекая внимание. — Эй! Я тут! Ищешь кого? Не меня ли?

Тьма жрала лес. Не жуя, глотала опавшие мёртвые листья, к ночи покрывшиеся тонкой ледяной корочкой, круглоглазых белок, не успевших спрятаться во второй раз, едва выглянувших из укрытия трещоток-сорок, почтительно молчавших, но всё равно не сумевших защититься.

Вот и ручей — непреодолимую преграду для нечисти — пересёк непроницаемый мрак; последний круг света сузился до укрытого мхом домика; до пятачка с упрямым сероволосым волком, сверкающим глазами…

Серый раскинул руки в стороны:

— Не пущу! Меня ищешь? На! Жри! А дом оставь в покое!

Тьма замерла в пяди от отмеченных длинной дорогой сапог.

Стала сплошной стеной: коснись успокаивающей прохлады — и забудешь обо всём. Не станет ни обиды, ни боли, ни страха… Ничего не станет. Начнёшь вершить великое, решать, где жизнь, где смерть, сольёшься с силой, превратишься в часть огромного, необузданного…пустого.

Заманчиво. Так заманчиво…

И ничуточки не страшно.

Только почему-то очень-очень грустно. Как будто не успел сделать нечто важное, нечто, что бьётся, кричит, жжётся на самом краю сознания, хватает за руку… За руку!

В его руке должна быть другая ладонь: маленькая, горячая. Дающая уверенность и знание: он — справится со всем. Потому что есть ради кого.

По кончикам пальцев пробежала жаркая искра. Он вспомнил! Всегда знал, что в самый последний миг, когда смерть постучится в двери, он будет держать за руку жену. И Фрося станет рядом с ним и бесстрашно шагнёт в неизвестность. Потому что они поклялись: в Яви, Нави и Прави. Вместе.

— Я не боюсь тебя, — понял волк. — И ты — не страх. Ты — одиночество. Ты пытаешься наполнить себя, но никак не можешь. Я не знаю, что ты за сила, но мне очень жаль тебя.

Стена тьмы задрожала, подалась волнами, хотела выплеснуть горе, но не смогла: там, где нет страха, нет и её власти.

«Не ты», — разочарованно всколыхнулась Тьма.

— Не я, — оборотень покачал головой. — Не знаю, кто сумеет заполнить твою пустоту, но этого человека здесь нет. Уходи. Тебе нечего здесь искать.

Тьма рассмеялась холодным пустым смехом потерявшей всё женщины. Она не умела говорить, но, если бы могла, то ответила бы, что волк сильно ошибается. Но пока сам об этом не знает.

Серый очень надеялся, что Фроська вернётся сюда. Это их дом — место, где они были счастливы, где создали столько чудесных воспоминаний…

Но он не обманывался. Волчица не появится там, где растревожит свежую рану от обиды.

Есть другое место. То, куда она рвалась всегда. Человеком ли, зверем… Она придёт домой. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что тот никуда не делся, что всё идёт своим чередом. А домом Фроська всегда называла лишь одно место.

До Выселок оставалось всего ничего. Если обернуться и выйти рано утром, напрямки к вечеру добежит. Устанет, проклянёт всё на свете, но добежит.

Чем ближе к селенью, тем чаще сквозь еловые заросли долетал дымный запах. Вездесущие вороны скакали по веткам, выискивая добычу: кто чего обронил или оставил без присмотра? Им всё сгодится на поживу!

А вот и опушка. Та самая, от которой деревня как на ладони. Сколько раз они детьми сбегали сюда от строгой родни, устраивались у костра в обнимку и, глядя в трепетные языки молодого пламени, чувствовали, но покамест не понимали, почему так тянет обняться и прижаться как можно крепче; отчего так не хочется, чтобы всходило солнце и снова нужно было бежать домой; и в чём причина, что ни весенней ночью, ни промозглым осенним вечером не холодно.

— Знаешь, что скажу?

Оборотень воочию видел, как Фроська, совсем девчонкой, вытягивает босые ноги к костру и опускает голову на плечо долговязому мальчишке с серыми, как у старика, волосами. Как мальчишка замирает, опасаясь, что неловко двинется и сладкая тяжесть исчезнет с плеча. Аж спину сводит, но всё одно сидит — не шелохнётся.

— Чего? — едва слышно шепчет он в ответ.

— Ты от меня никогда-никогда не избавишься. Даже когда взаправду взрослыми станем, будем сюда приходить и сидеть. Как сегодня. Ладно?

Волчонок впервые решается неловко обнять подругу, а та с удовольствием придвигается ещё ближе. Серый тогда не ответил. Он впервые с тех пор, как лишился семьи, был счастлив.

Перекинувшись в человека, оборотень наскоро натянул одежду. Ни шерсти, ни кожуха — приятного мало, но негоже стучаться в тёщин дом, стоя на четырёх лапах. Хоть Настасья Гавриловна женщина терпеливая и понимающая, а ухватом по хребту оприходовать может, ежели напугаешь или, того хуже, наследишь по свежевымытому полу.

Послюнявил ладони и пригладил вечно торчащие в стороны лохмы. Нет, всё одно плохо. Наскоро ополоснулся в обмельчавшем за годы ручье, через который некогда на руках переносил будущую жену, чтобы на застудилась. Эх, простирнуть бы рубаху ещё, а то несёт, словно по лесу несколько дней кряду нёсся… С чего бы? Да вчера не до того оказалось: как переступил порог после жуткой встречи, так и свалился до самого рассвета. Ничего, ежели у тёщи по обыкновению насморк по осени разыгрался, может и не учуять. А тесть, если и заметит, смолчит — сам мыться не любитель.

Серый отдышался и прошёл последние шаги, готовясь к щемоте в сердце. Быть может, и тётка Глаша никуда не делась? Кто знает, вдруг обрадуется ему? Вот сейчас покажется вдалеке приземистая изба с яркими узорчатыми ставнями…

Ветер донёс невыносимый запах гари.

Деревня ощерилась обгоревшими остовами домов.